Снеговик

Глава 42

Стою на пирсе, вернее, на развалинах. Ветер в лицо, солёные холодные брызги. Как давно не был здесь! Как давно хотел! Так давно, что даже не помнил.

Солнце в этих краях уже победило, травка пробивается, проклюнулись первоцветы. Скоро порадует солнечным счастьем форзиция, за ней абрикосы, а потом одно за другим пойдёт, к маю даже пень будет цвести и любая лопата, воткнутая древком в землю…

Душа моя уже в цвету, как тот пень, что думал, будто давно высох, поливай не поливай, пустое. Не пустое, оказывается!

Волны шумно разбиваются о скалистый берег, море поёт мне встречальную, и я вместе с ним в унисон то ли пою, то ли ору во весь голос, как вырвавшийся на волю узник, забывший, какая она сладкая!..

Виделись с Наташей. Сразу в первый же день, как приехал, выспросил всё у родителей. Городишко по-прежнему такой маленький, что все друг друга знают.

Зашёл на почту, она там. Изменилась, раздобрела, но узнать можно. Дослужилась до начальника отделения, я рад. А вот она меня в первый миг не признала, потом обрадовалась до слёз, но кругом народ, виду не подала. Не стал смущать, позвал на наше место, лишь кивнула, а после работы, пришла.

Тут уж, не постеснялась, обнялись. Долго стояли так, не расцепляя рук. Она уткнувшись в моё плечо, а я в её волосы. Они всё те же, цвета огня, но только короткие, всего лишь маленький пучок, стянутый какой-то сеткой на затылке.

Наконец, оторвалась нехотя, но не отпустила, только заглянула в глаза,

— Я рада, Аркаш! — в зелёных омутах слёзы.

— Как ты, Наташка? — вглядываюсь в любовь всей моей жизни, она улыбается знакомой улыбкой, весеннее солнышко уже расписалось на её лице своими брызгами сто раз, глаза, от которых сходил с ума, лучатся искренней радостью! И понимаю, не цепляет! Люблю её, но лишь, как прошедшую молодость, как лучшее время, в котором была моей спутницей и подругой… И всё?!

Не верю!!!

— Я? — переспрашивает, тут же и отвечает, — нормально: старший в пятом, малая в первый пойдёт нынче, живу, работаю. Муж в навигацию скоро, в общем, как все. А ты, как?

— Тоже, как все: живу, работаю, — что ей сказать? Сходил по тебе с ума десять лет и приехать боялся. А приехал и, оказалось, терял время? Не скажу…

— Женат?

— Нет, Наташ, холост.

— Почему?

— Такую, как ты искал, — не польстил, подсознательно тянуло. Но за столько лет, образ поменялся многократно, оброс несуществующими деталями, приукрасился, оторвавшись от оригинала.

— Не нашёл, значит?

— Похоже, нашёл! — вот и ответил на её вопрос, и на свой тоже. Она, кажется, искренне рада,

— Так женись, дурачок! — дёргает меня за воротник пальто, заглядывая в глаза, — а то, не дождётся, сбежит! Ещё столько же искать будешь!

— Женюсь! — гора с плеч! Даже прошлое меня благословляет!

Наташа ушла, а я остался. Смотрел вслед с лёгкой, какой-то светлой грустью, но догнать не хотелось, прошлое надо не догонять, а отпускать. Наконец-то и оно меня отпустило. Да и грусть, скорее, по потерянному на иллюзии времени. Не моя это Герда, не моя! А моя где?

Вспомнилось старое стихотворение, написанное ещё во времена Изольды, когда прозревать начал:

Февраль. Позёмка намела

Сугробы — ни конца, ни края!

Да Герда всё не ищет Кая…

Ну, и дела!

— Подруга, чем ты занята?

— Собой! Не Кая же искать!

И Герда, надо понимать —

Уже не та…

А он всё тот, всё тот же Кай,

Залип на сказку и на лесть

И с лести всё не может слезть…

Вот раздолбай!..

Теперь зиме не видно дна,

Снег нескончаемо идёт!

А Королева, словно лёд…

Так холодна…

Осколок лжи всадила в грудь,

Не вытащить, ни растопить,

Как жаль, ему не полюбить!

А ей, ничуть…

Ну, позабавилась, верни!

Спадут пусть чары, словно сны!

Любви и счастья, и весны

Наступят дни…

И Герда главное поймёт,

Расплачется и потеплеет,

И Кая тоже отогреет…

Весна придёт!.. [1]

И понимаю, вот она — моя весна! Лёгкость возвращается, кажется, могу ветер поймать и вознестись, и крылья на этот раз не подведут!..

В родительском доме всё по-прежнему, как и не уезжал. Ремонт и обстановка не в счёт, но атмосфера тепла и любви никуда не выветрилась из родных стен.

Лезу на чердак, там большая коробка с моим барахлом, надо же, родители сохранили, ничего не выбросили!

— Чувствовала, что вернёшься, — мама не знает, куда посадить, чем накормить, словно дорого гостя.

— Да я всё тот же, мам! Такой же Аркашка-хулиган, ваш сын!

— А, коли так, — вставляет батя, — то засучай рукава, да бери лопату, скоро посевная. Не забыл, как серьёзный инструмент в руках держать, али только ручку теперь можешь? Такой франт, понимаешь ли!

— Не забыл, бать, ничего не забыл! — смеюсь в ответ, мне теперь море по колено!

— Да ты, что, отец? — взвивается мать, — посмотри-ка на него, худющий какой! — ты здоров ли, сынок?

— Здоров, мам, здоров и лопаты не боюсь!

— Видно, хреновые харчи в столице-то! — язвит старик, а я чувствую затаённую справедливую обиду за то, что бросил их на десять лет.

— Хреновые бать, не сомневайся, домашние всегда вкусней!

— Так чего же носа не казал столько? Всё деньгами отписывался! Разве мы с матерью чужие? — вот оно и прорвалось! И к лучшему, такие узлы надо быстро развязывать, пока туже не затянулись, — понимаю, Мишка с Санькой всё по вахтам да шабашкам! Им семьи кормить надо, а у нас с работой для мужиков — беда! Так и то, когда дома, сто раз заедут! А ты — сукин сын, как укатил за своей мраморной госпожой, так и поминай, как звали! Хоть бы мать пожалел! Сколько слёз выплакала!

— Я не плакала! Не мог он, значит! Не мог! — мама, как обычно готова оправдать, что угодно.

— Да, слыхал я, мне-то уж не ври, как ночь, так слёзы!

— Простите меня, — в ноги готов упасть, — не мог… потому что осёл, дурак, полный идиот!

— Так и есть, — соглашается отец, но тут же примирительно добавляет, — но, видно, поумнел, всё же.

Надеюсь, что да…