Сполох. Кровь с астероида.

Глава 5

Отец появился поздно вечером с большим фанерным ящиком, который с трудом они с солдатом занесли на веранду.

— Анатолий! — громко крикнул он в дом.

Выйдя из своей комнаты, Глеб отправился на его зов.

— Принимай, это тебе. — указал он на ящик.

— Ого! А что в нём? — удивлённо спросил Глеб.

— Крошка малахита и других камней. Достали по большому блату. Три месяца ждал.

— Ого!

— Теперь постарайся слепить что-то действительно уникальное. Если выйдет что-то классное, лётчики нам ещё такого добра привезут. — довольно проговорил отец.

Кивнув, Глеб коснулся ящика кольцом-хранилищем, и он моментально исчез. Это, конечно, было натуральное ребячество, но батя казался надёжным мужиком, и он решил приоткрыть перед ним ещё один секрет.

— А?.. Куда он исчез? — растерянно проговорил Стародуб.

— В кольцо спрятал. — пояснил Глеб.

— Оу!.. — почесал затылок офицер. — И много в него можно спрятать?

— В это — нет, всего восемь кубов полезного пространства.

— Всего?

— Верно.

— Сынок, а может ты мне тоже такое колечко подгонишь?

— Конечно, пап. Только ты ведь понимаешь, что такое кольцо — это не пепельница? Сотнями штук я их делать не хочу, поэтому торговать ими не получится. Так, чисто для своих, и то, в основном на случай войны.

— Понимаю. Что-нибудь ещё есть на случай войны?

— Есть. Могу в камне сделать подземную базу, могу исцелять людей без порошков и микстур.

— Твою мать!.. — озадаченно проговорил Григорий Николаевич.

— Верно. Но ведь ты меня не сдашь?

— Нет, конечно.

Отрицательно помотав головой, сотник ухмыльнулся.

— Мистика какая-то. Расскажешь, откуда это всё?

— Из снов. — коротко пояснил Глеб.

— Чтоб я так спал. — с ноткой зависти проговорил мужчина.

— Ну, вы что тут, секретничаете? — на веранду выглянула мать.

— Военная тайна, Анастасия Потаповна. — шутя, ответил отец.

— Давайте к столу, только вас и ждём. — подогнала их мать.

***

Отношения с отцом сразу вышли на новый уровень, а колечко с хранилищем Глеб ему сделал из камня телесного цвета.

***

Творческий зуд неспешно одолевал внутренний мир, и пока он ел, то успел придумать, что хотелось бы сделать.

Это была ваза, но не банально круглая, для изготовления которой нужен гончарный круг, а призма, у которой все стороны разные. Для её изготовления как раз и было достаточно того набора инструмента, что имел Глеб: скалка, линейка, стальной шпатель. Нужна была ещё ровная поверхность, но тут выручила крышка от посылки, которая была сделана из фанеры.

Верхнюю кромку вазы Вязов запланировал сделать наклонной, да и толщина стенок должна была утончаться от днища к верхней кромке. Остальное только расчёт периметра и точная обрезка либо дна, либо раскатанного листа на боковые стенки.

Услышав характерный шум в его комнате, к нему снова нагрянули родители посмотреть на необычный и завораживающий процесс.

Раскатывать лист пришлось долго. Стол был изначально сбит из сырых досок, поэтому фанера на нём «играла». Всё это было весьма шумно, но постепенно удалось добиться необходимого, сделать обрезку, загнуть по линеечке, и готовые стенки вдавить в подготовленное основание. Финишная обрезка, сращивание и разглаживание, и готовая ваза замерла на столе.

— Пятьдесят четыре минуты. — неожиданно проговорил отец, и все посмотрели на него.

— Гриш, ты что? Это искусство, а не армейский норматив. — укорила мужа Анастасия Потаповна.

— Извини, привычка. — ответил он ей и, переведя взгляд на Глеба, спросил. — Очень тяжёлая?

— Около двух килограмм. Плюс — минус. — ответил ему Вязов. Он, конечно, хотел сделать всё максимально потоньше, но это всё же камень, и он не может быть слишком тонким. Три с половиной миллиметра край, основание шесть, плюс площадь листа и плотность самого камня, вот вес и набегает.

— Меня уже пытают, как ты это делаешь. — проговорил Стародуб.

— Просто делаю, а оно меня слушается. — ответил Глеб.

— Слушай, ты говорил про подземную базу. У нас тут есть пороги в получасе ходьбы, там коренной гранит выступает. — начал говорить Григорий Николаевич.

— Там уже занято. — улыбнулся Глеб.

— Ты посмотри, мать. И когда успел?

— Тем летом.

— Покажешь, что получилось?

— Покажу, но не хотелось бы место терять.

— Всё понимаю, но у нас восемьдесят километров до границы, сын. Ты парень умный, думаю, знаешь, что это совсем немного.

— Хорошо, давай сходим.

— Я с вами! — тут же проговорила мать.

— Да я сейчас хотел. — ответил её Григорий Николаевич.

— А ты думаешь, я сейчас смогу уснуть? — спросила у него жена, и все посмотрели на Глеба.

На улице было пока ещё светло, поэтому собрались быстро. Шли тоже не прогулочным шагом, так что в сумерках подошли к порогам. Глеб показал сделанное им место для спуска, и они спустились с уступа.

Подойдя к каменной глыбе, Вязов проинструктировал предков этого тела, каким образом можно попасть вовнутрь, и сотник нырнул в каменную щель. Через полминуты из недр камня раздался его голос:

— Настя, я тебя жду!

Глеб шёл последним. За родителей он не волновался, внутри было магическое освещение, так что шишек они себе не набьют, ну а оказавшись внутри, пристроился следом за ними в прогулке по собственным владениям.

— Не, ты поняла, мать, тут даже отстреливаться можно, и хрен кто сюда зайдёт, пока есть патроны. — комментировал увиденное Старобуб.

— А второй выход есть? — поинтересовалась мать.

— Сейчас только в реку. — ответил Глеб.

— А обратно там войти можно?

— Если верёвку у дна пустить, то да. Я же для себя строил, а мне прокопать выход за реку не так чтоб сильно сложная задача.

— Погоди, не понял? Так выход в реку не специальная задумка? — поинтересовался офицер.

— Нет. Баня там, туалет, ну и пресная вода.

— А баню топить так же, как и освещать? С помощью чудес или есть нормальная печь? — поинтересовалась мать.

— А где я могу взять нормальную печь? — вопросом на вопрос ответил Глеб. — Наличных денег мне не выдают. — развёл он руками.

— У нас их тут тратить негде. — заметил отец. — Так что, копятся твои деньги, на случай, если после школы куда учиться поедешь.

— Погоди, Гриш. Толь, а как ты сюда доски переносил? — поинтересовалась мать.

***

Неудобных вопросов было много, но куда деваться. Отец сразу предложил базу расширить, прокопать проход за реку, добавить жилых и складских помещений, посвятив этому делу не менее месяца летних каникул.

В целом, Глеб был не против, тем более, что отец озвучил вариант того, что он может отсюда уехать учиться, то держаться за это место особой нужды уже не было, да и прокопать себе отдельные апартаменты он вполне мог.

Домой возвращались уже при свете звёзд, и этого времени хватило, чтоб Григорий Николаевич выпустил пар своего перспективного энтузиазма.

Мать, конечно, его пыталась осадить, чтоб своими фантазиями не загнал ребёнка, но он отмахивался, аргументируя тем, что кайлом такую работу и за тысячу лет не сделать, а у сына всё же есть особые возможности, не воспользоваться которыми вообще страшный грех. Тем более, что сдавать сына начальству совсем необязательно. Можно сказать, что объект был найден случайно, и сколько тысяч лет назад его сделали — тайна покрытая мраком веков.

Такой вариант Глеба устраивал, если только никто не сопоставит его особого отношения с камнем с данным сооружением. Да и то, какими он обладает возможностями, полностью никому не известны. Даже ему самому. Впрочем…

Смысла бояться он не видел. Страха перед смертью не имел, ведь там просто ничего не имеет значение. Единственное, сам не хотел становиться рабом государства, но и провоцировать с ним конфликт тоже не хотел. Он прекрасно представлял, что с уже имеющими возможностями мог стать серьёзной головной болью для любой системы, но разве это будет жизнь? А жить хотелось не как придётся, а интересно и в удовольствие.

Уже подходя к посёлку, Стародуб окликнул сына.

— Анатолий.

— А? — откликнулся Глеб.

— Я тут подумал, что как только у тебя начнутся каникулы, то по вторникам и пятницам я могу тебя брать на тренировки своих егерей. Интересно?

В глазах Григория Николаевича читался страх спугнуть с надеждой, что сын примкнёт к его стае, ведь психология человека во многом схожа с психологией стайных животных. Все сообщества людей придерживаются своих интересов. Учёные блюдут свои, медики — свои, работники искусства — свои, и так далее. Да, внутри своей стаи они грызутся за лучший кусок и доминирование, но в случае конфликта с другой стаей — отстаивают общие интересы. Вот и сейчас отец как вожак некоей стаи явно ощутил нужность умений собственного «щенка» для выживания не только его стаи, но и всего сообщества. Именно для этого ему было нужно ввести сына в это сообщество, чтоб он стал одним из них, проникся братством, традициями, интересами, а не примкнул к касте людей искусства.

— Конечно. — ответил Глеб, ведь он сейчас мальчишка одинадцати лет, а какой мальчишка не мечтает заниматься с егерями? Пришлось соответствовать. Да и жизнь тут, в Таллийской республике, откровенно далека от того, что ему было бы интересно. А тут предлагают хоть какое-то разнообразие. Конечно, он будет «за»! Ему и бункер было интересно увеличить, и подземных ходов нарыть, вот только с камнем он мог свободно работать, а с осадочными породами типа глины — уже нет, а какой толк от множества подземных ходов, если из них нет выхода на поверхность? Да, военные могут взяться за лопаты, но это привлечение большого количества людей и материальных ресурсов, а значит и много посвящённых в места выхода подземных сооружений.

Самой по себе военной романтикой он уже переболел, слишком серьёзным был технический уровень в войне, в которой он участвовал, слишком ощутимые были потери и огромный процент увечий. Такие картины, что он видел, напрочь лишают войну романтики, какой бы благородной идеей не мотивировали тех, кто в ней участвует.

Невольно погрузившись в воспоминания, Глеб вспомнил, что империя воевать предпочитала иными способами. Самый действенный — тихая эмиграция и замещение коренного населения соседних стран. Лозунг «Все люди — братья!» как раз был придуман для такой войны, и кадры «эмигрантов» готовили специально. Первая волна вообще была представителями творческой интеллигенции, задача которой была показать себя порядочными и высоко интеллектуальными людьми, верно служащими новой Родине.

Когда появлялся прецедент, и «беглецы» приживались, лет через двадцать качество поставляемого материала изменялось, в него добавляли боевиков, религиозных деятелей, философов — тех, кто мог не только создать напряжение в обществе, но и разделить его на уровне мысли на противоборствующие сообщества, ведь всем известно, что ничто так не разъединяет людей как религия.

Ещё лет через двадцать-тридцать-сорок в зависимости от величины страны кто-то из мигрантов пробирался во власть и спецслужбы, и тогда начинались более глобальные перемены. Впрыснутый яд начинал действовать, и страну разрывало на части из-за внутреннего конфликта, а империя снимала сливки и оказывала братскую помощь, уже внедряя в общество боевиков, которые ликвидировали неугодных лидеров, поддерживая своих. Только с каждым годом оставшиеся соседи делали выводы и умнели. В Таабе же вообще объявили о введении карантина из-за эпидемии нового вируса, который резко уничтожил всех мигрантов из империи вместе с их детьми. Естественно, «правда» вскрылась, правительство Тааба объявили кровавым, навесили на них ярлык мясников и нацистов, и в бой пошли гвардейские штурмовые части, офицером одной из которых и служил Глеб Вязов.

Теперь он об этом мог только вспомнить, да и вообще, ничего не имеет значения, ведь жизнь продолжается, и её декорации сейчас совсем иные.

Привязки к этому миру у него не было, да и сомневался он очень, что когда-нибудь ещё сможет наивно верить, что жизнь одна, и чтоб прожить её не зря, нужно бороться за указанные из кабинетов правительства идеалы. Будет ли он драться, если случится война? Будет, ведь следующее воплощение может быть и более интересным.

***

Наконец, выставили годовые оценки, и учебный год отсчитывал свои последние секунды. За окном уже слышался шум прибытия, привозящих с армейских посёлков детей, грузовиков, а одноклассники взяли низкий старт, чтоб с криком «Ура!» умчаться в лето.

Классный руководитель, та самая Ольга Платоновна Березняк, осмотрела своим взглядом детей и проговорила:

— На этом мы с вами расстаёмся до нового учебного года. Все могут быть свободны, кроме Стародуба.

С топотом и криком класс моментально опустел, а Глеб вынужденно подошёл к столу учителя.

— Толя…

— Да, Ольга Платоновна?

— Я на днях перечитывала твоё сочинение. То самое, про штурм Таабского пограничного рубежа. Я тебя уже просила написать продолжение.

Глеб кивнул, вызвав улыбку на лице учительницы.

— Я хочу попросить тебя об этом снова, но на иных условиях.

Гримаса недовольства на лице Вязова сменилась заинтересованностью.

— Если ты за лето напишешь интересную повесть, то я поставлю тебе по литературе пятёрку годовой оценкой, даже если ты не будешь посещать эти уроки.

— Неужели так зацепило?

— Ты сам видишь полёт мысли предложенных к изучению авторов книг, а тут всё новое и не совсем обычное. Заставить тебя это сделать я не могу, но попрошу подумать.

— Повесть — это ведь не меньше десяти глав. — проговорил Глеб.

— Годовая пятёрка и публикация с возможной выплатой гонорара. — мило улыбаясь, ответила Ольга Платоновна. — Ты мальчик внутренне зрелый, и я верю, что тебе это по силам.

— Я подумаю над вашим предложением. Можно идти?

— Иди. До свидания, Анатолий.

— До свидания, Ольга Платоновна.

***

«Школьный» грузовик покидал Лебяжье, а Глеб ехал и невольно обдумывал предложение классной. Годовая пятёрка за повесть в десять глав — предложение весьма заманчивое, но ведь если её напечатают, то он однозначно привлечёт к себе внимание и, как минимум, придётся снова напрягать мозги, чтоб выдать очередную повесть для поклонников… Впрочем, а почему бы нет, особенно, если поклонниками будут поклонницы.

В его сознании всплыл телесериал «Бронеходчик». Именно эта киношка и подтолкнула его пойти в военное училище.

Эта картина была классной, и шикарные девушки в ней не отказывали во внимании отважным, но низкорослым парням, да и песня там была зажигательная. Здесь так пока не поют, ведь куплеты пелись речитативом, и только припев пелся, как и полагается, нараспев.

«Мы идём сквозь огонь и удары дождя. Это сталь, что стремится разрушить меня. Но какой бы ни лился огненный дождь. Бронеход всё равно ни за что не пробьёшь». — всплыли слова припева.

В прошлую войну бронеходы и вправду были прорывным видом военной техники. «Пантеры» были хорошо бронированы и оснащены динамической бронёй. Пусть они были менее быстрыми, чем последние «Гепарды», но у них был режим хождения на «цыпочках» для прохождения минных полей. Изменяемая площадь точки опоры за счёт выдвижных цилиндров в опорах многократно увеличивала шанс прохода минных заграждений, ведь одно дело наступить на корпус мины и вдавить её глубже в землю, и совсем другой точно попасть на взрыватель.

Практика подрыва на мине показывала, что опора бронехода просто теряла выдвижной цилиндр, пилот получал контузию, а боевая машина просто ложилась на брюхо, либо сползала в получившуюся из-за взрыва воронку, минимизируя свой силуэт, но продолжая вести огонь в автоматическом режиме, если, конечно, противник не использовал электромагнитных пушек. Пилоту же оставалось дождаться эвакуации машины с поля боя, что обеспечивалось с помощью закрепления троса за специальные крепления на раме. Трос к машине подтягивали дроиды или отчаянные парни из ремонтников. Такие парни всегда были, ведь за восемь эвакуированных во время боя машин Империя награждала медалью за отвагу первой степени, а это серьёзная награда.

***

Скрипнувшие тормоза автомобиля вырвали его из потока воспоминаний.

Спрыгнув на землю, Глеб простился с водителем, дядей (хи-хи) Антоном, молодым парнем двадцати лет, и направился домой, насвистывая всплывший в сознании мотив песни.

« Короткая! Выстрел! Зигзагом вперёд! Сквозь мины и взрывы идёт бронеход. Опять остановка, поправить наводку, и снова стена из шквала огня!

Мы идём, сквозь огонь и удары дождя. Это сталь, что стремится разрушить меня. Но какой бы ни лился огненный дождь. Бронеход всё равно ни за что не пробьёшь!

Воронка по курсу, нырнуть и затихнуть, чтоб резким прыжком снова возникнуть. Короткая! Выстрел! Зигзагом вперёд! И снова к победе идёт бронеход.

Кругом рвутся мины, но наши машины, как киски, на лапочках, поле пройдут. Ворвёмся в окопы — привет всей пехоте! Со всей нашей лаской вам сменим окраску.

Мы идём, сквозь огонь и удары дождя. Это сталь, что стремится разрушить меня. Но какой бы ни лился огненный дождь. Бронеход всё равно ни за что не пробьёшь!

Мы идём, сквозь огонь и удары дождя. Это сталь, что стремится разрушить меня. Но какой бы ни лился огненный дождь. Бронеход всё равно ни за что не пробьёшь!»

Тогда это вызывало кураж, и никто из них, мальчишек-школьников, не предполагал, что у врагов тоже есть мозги, и что первое, что придумал противник — это минирование площадей мощными фугасами с дистанционным подрывом. Это было дорого, но эффективно. Потом появились магнитные мины и таскающие их дроиды-пауки, и кураж постепенно исчез, уступая место горечи потерь и молчаливым проклятиям в адрес тех, кто устроил очередную войну. На словах, конечно, приходилось выказывать поддержку «верному курсу», ведь иначе смерть товарищей просто превращалась в безумную дурость, вот и приходилось стискивать зубы и молчать, потому что не молчать было запрещено, сразу прилепят ярлык предателя, даже если высказанное будет логично обоснованно.

***

Зацепила его эта тема за живое, всколыхивая старые переживания, которые, видимо, до сих пор томили его душу.

Быстро перекусив, он вооружился чернилами и бумагой и потерялся во времени и событиях своей такой далёкой, можно было бы сказать юности, только тогда он был вроде бы как старше.

Вынырнуть из этого состояния удалось только благодаря отцу. Оказалось, он стоял рядом и читал исписанные тетрадки, и лишь его неаккуратная реплика " Ну ни хера себе!» заставила Глеба обратить на него внимание.

— Сын. Это что за откровения?

— Сны, пап. Я в начале учебного года записал один и в качестве сочинения сдал. Ольга Платоновна попросила продолжение написать, обещала, если вытяну на повесть, поставить за следующий год по литературе пятёрку автоматом. Вот я и попытался всё припомнить, и меня накрыло.

— Ты вот эти автоматы как представляешь?

— Тебе эскиз набросать?

— Набросай всё, что представляешь по этому вопросу. А сейчас прервись, мать уже четыре раза ужинать звала, да и спать пора.