Таксист из Forbes

Глава 10

Деньги на карте звякнули приятным уведомлением, но мысли уже текли в другом направлении. Мне нужно было оформить документы. Срок действия договора Гены с таксопарком подходил к концу, и приложение настойчиво предлагало «обновить данные во избежание блокировки».

Бюрократия. Единственный монстр, которого нельзя победить, можно только закормить бумагами.

Я остановился на заправке, купил стаканчик дрянного американо и открыл приложение «Таксометр». Вкладка «Профиль». Раздел «Документы и оферта».

Глаза лениво скользили по строчкам мелкого шрифта. «Водитель обязуется…», «Агрегатор не несет ответственности…», «Комиссия составляет…». Скука смертная. Я такие договоры в прошлой жизни подписывал не глядя, доверяя штату юристов, которые вычитывали каждую запятую.

А тут пришлось вчитываться самому. Гена был оформлен как самозанятый, но работал через подключашку — фирму-прокладку, которая брала свои четыре процента за вывод средств и решение вопросов с лицензией для Яндекса.

Я пролистал до реквизитов партнера.

«Общество с ограниченной ответственностью „ВикторАвто“».

Юридический адрес: Москва, ул. Нижняя Красносельская, 35, строение 2.

Стаканчик с кофе замер на полпути ко рту.

Я моргнул. Ещё раз. Протёр глаза, думая, что от усталости начались галлюцинации.

«ВикторАвто». Нижняя Красносельская.

Нет. Быть того не может.

Я полез в память — не Гены, а свою, настоящую.

Два года назад. Совет директоров холдинга. Мы обсуждали диверсификацию активов. Кто-то из аналитиков, кажется, молодой и дерзкий парень из ВШЭ, предложил вложиться в рынок пассажирских перевозок. «Стабильный кэшфлоу, низкий порог входа, масштабируемость».

Я тогда скривился. Такси? Фу. Мелочь, копошение в грязи. Но Артур убедил. Сказал: «Макс, пусть будет. Карман не тянет. Купим пару парков, объединим, посадим управляющего. Копейка рубль бережет».

Я махнул рукой. Выделил бюджет, подписал бумаги и забыл об этом через пять минут. Я даже название толком не запомнил — кажется, брендинговое агентство предложило что-то производное от моей фамилии, чтобы потешить мое самолюбие.

«ВикторАвто». Викторов.

Громкий хохот разорвал тишину салона.

Я смеялся, уткнувшись лбом в руль. Смеялся до слёз и до икоты, до боли в рёбрах. Это был не весёлый смех. Это был звук, с которым ломается психика.

Я, Максим Викторов, владелец заводов, газет, пароходов и чертового таксопарка, сейчас сижу в ржавой «Шкоде» в теле нищеброда и плачу комиссию СВОЕЙ ЖЕ СОБСТВЕННОЙ ФИРМЕ.

Каждый раз, когда я выполнял заказ, я отстегивал процент в свой же карман. В тот самый карман, который сейчас, скорее всего, потрошит Артур Каспарян.

Я вспомнил, как на том собрании утверждали размер комиссии парка.

«Три процента — нормально? — спросил тогда финдир. — Рынок позволяет до пяти, но чтобы привлечь водителей…»

«Ставь четыре, — бросил я, глядя в окно на панораму Москвы. — Нечего их баловать. Работать надо».

Четыре процента.

Сейчас эти четыре процента выгрызали из моего скудного бюджета дыру, в которую утекали деньги на еду и долги. Я сам, своими руками, два года назад ограбил себя нынешнего.

— Ну ты и сукин сын, Макс, — выдохнул я, вытирая злые слёзы рукавом куртки. — Какая ирония. Господи, какой же изысканный сарказм у мироздания.

Я откинулся на спинку сиденья, глядя в потолок.

Абсурд ситуации был настолько совершенен, что им можно было любоваться, как картиной в Лувре.

Я — крепостной на собственной плантации. Я батрак, который работает на барина, которого сам же и выдумал.

Но когда истерика улеглась, оставив после себя ясность, в голове щелкнул тумблер.

Стоп.

Если я работаю в «ВикторАвто», значит, я — часть системы. Я внутри периметра. Пусть на самом дне, на уровне грунтовых вод, но я внутри.

У меня есть доступ к диспетчерской и рабочий чат водителей. У меня есть возможность слушать сплетни.

Информация — это кровь бизнеса. И она течет не только сверху вниз, в виде приказов, но и снизу вверх, в виде слухов, недовольства и пьяных разговоров в курилке.

Я схватил телефон.

В приложении был номер поддержки парка. Обычно туда звонят, когда не приходят деньги или блокируют аккаунт.

Время — девять вечера. Диспетчерская работает круглосуточно.

Я набрал номер. Гудки. Долгие и нудные.

— «ВикторАвто», диспетчер Людмила, слушаю вас, — раздался в трубке женский голос. Усталый, с прокуренной хрипотцой.

Я представил её. Женщина лет пятидесяти с чем-то, сидит в душном офисе где-нибудь в полуподвале на Красносельской, перед ней три монитора, кружка с остывшим чаем и пепельница. Она знает всё про всех водителей, но ей глубоко плевать на их проблемы.

— Здрасьте, Людмила, — включил я режим «простого парня Гены». Голос чуть развязанее, интонации просительные. — Это Петров беспокоит, позывной 34−12. С Серпухова.

— Что у тебя, Петров? — вздохнула она. Клавиатура на том конце застучала. — Деньги не пришли? Так это не к нам, это банк тупит, жди до понедельника.

— Да нет, с деньгами порядок, тьфу-тьфу. Я тут спросить хотел… У меня договор кончается через неделю. Продлевать надо или автоматом проскочит? А то приложение ругается.

— Приезжать не надо, — отчеканила Людмила. — В приложении галочку поставь где оферта, и всё. Мы сейчас на удаленке все почти.

— Понял, спасибо. А то пугают тут, — я понизил голос, делая его заговорщическим. — Говорят, начальство в Москве лютует. Вроде как власть меняется, проверки какие-то. Парней штрафуют почём зря. Я вот думаю — может, валить пора, пока под раздачу не попал?

Удочка заброшена. Крючок с наживкой из страха ушел под воду.

Людмила помолчала. Стук клавиш прекратился.

Люди любят сплетничать. Особенно те, кто сидит на маленькой зарплате и чувствует себя винтиком. Им нравится знать больше других. Это дает иллюзию власти.

— Да глупости не болтай, Петров, — фыркнула она, но в голосе проснулся интерес. — Какая власть меняется? Всё те же сидят. Только Сергей Палыч, управляющий наш, последнюю неделю сам не свой. Орёт как резаный, курит по две пачки.

— А чего так? Случилось чего? — «наивно» спросил я.

— Аудит у нас, — шепотом сообщила Людмила, словно выдавала государственную тайну. — Сверху прислали. Какие-то юристы зубастые, в костюмах дорогих. Роют носом землю, каждую бумажку смотрят. Говорят, сам Каспарян проверку инициировал. Бухгалтерию трясут — мама не горюй. Вроде как ищут, куда деньги уходили левые. Так что ты, Петров, сиди на попе ровно и не отсвечивай. Главное — заказы делай и клиентов не матери.

— Понял, Людмил, спасибо тебе, успокоила. Значит, работаем.

— Работай давай. Удачи.

Я медленно опустил телефон.

Аудит.

Каспарян трясёт бухгалтерию. Ищет левые деньги.

Зачем?

Если он всё забрал себе после моей «смерти», зачем ему кошмарить собственный бизнес? Обычно так делают, когда хотят выжать актив досуха перед продажей. Или… когда ищут «заначки» прежнего владельца.

Каспарян знает, что юристы выводили часть прибыли «ВикторАвто» на серые схемы. Не воровали, нет — просто оптимизировали налоги и формировали тот самый резервный фонд, который сейчас лежит в крипте. И теперь он пытается найти концы. Понять, где деньги.

Значит, он нервничает. Он не уверен, что контролирует всё.

Возвращение во двор после дневного сна выдалось будничным, пока взгляд не зацепился за знакомый силуэт «Шкоды». Что-то было не то.

Я подошел ближе, чувствуя, как под подошвами кроссовок скрипит подмороженный снег. Правое зеркало заднего вида оказалось вывернуто наружу под неестественным углом. А на самом центре капота гордо красовалась пустая алюминиевая банка из-под «Балтики девятки».

Мелкая, грязная пакость.

Я смахнул банку в сугроб и аккуратно вернул зеркало в исходное положение. Пластик жалобно хрустнул, но механизм выдержал. Злости не было. Мой внутренний аналитик просто зафиксировал факт: Виталик проверяет границы. Уловка с камерой наблюдения сработала не на долго, после чего бывший прапорщик решил прощупать периметр. Логика здесь оказались бессильна. Дворовый альфа-самец не понимал языка деловых соглашений, воспринимая отсутствие открытого конфликта как слабость.

Значит, подход нужно менять. Чтобы управлять таким человеком, требовалось найти его уязвимость. Ту самую болевую точку, нажатие на которую лишает противника воли к сопротивлению.

Спустя час я вывел Барона на улицу. Лабрадор радостно тянул поводок, погружая нос в каждый сугроб и оставляя на свежем снегу отметки. Мы свернули за угол трансформаторной будки, направляясь к аллее.

На покосившейся деревянной лавочке кто-то сидел. Я намотал брезентовую стропу на кисть, придерживая пса.

Массивная фигура в знакомой куртке ссутулилась, опираясь локтями о колени. Виталик. Он держал возле уха светящийся прямоугольник смартфона.

— Даш, ну возьми трубку… — донеслось до меня сквозь морозный воздух.

Я замер в тени деревьев. Голос соседа изменился до неузнаваемости. В нем не осталось ни капли той наглой, прокуренной самоуверенности, с которой он обычно вещал на весь подъезд.

— Даш, это папа… — Виталик замолчал, вслушиваясь в гудки. Плечи его опустились еще ниже. — Ну ладно, ладно, я перезвоню…

Экран погас. Сосед остался сидеть, глядя прямо перед собой.

Я потянулся к нему фокусом. Интерфейс сработал, пробив даже успокаивающий фон от присутствия собаки. Меня накрыло волной чужой, пульсирующей боли. Настоящей и неприкрытой. Следом пришло ощущение абсолютной беспомощности. Взрослый, физически сильный мужик, привыкший решать проблемы криком и кулаками, совершенно не умел просить. Он оказался безоружен перед собственным ребенком.

Я потянул Барона в сторону, бесшумно отступая вглубь двора.

Память Геннадия тут же выдала нужную справку. Даша. Шестнадцать лет. Живет с матерью в Туле после скандального развода. И, судя по всему, категорически не желает общаться с отцом.

Информация всегда была моим главным оружием.

Артур Каспарян на моем месте не задумываясь пустил бы эти сведения в ход. Он бы нашел способ надавить, использовать дочь как рычаг для шантажа, чтобы заставить соседа пресмыкаться. Классический рейдерский прием.

Но я смотрел на ситуацию иначе. Уничтожить врага проще всего, только в моих нынешних реалиях это не принесет дивидендов. Мне нужны были союзники. Люди, способные прикрыть спину в нужный момент. И эта обнаруженная уязвимость была ключом. Я не стану давить на Виталика сейчас. Я придержу этот козырь до того дня, когда смогу конвертировать его отчаяние в преданность.

Откатавшись по городу почти шесть часов и, так и не поймав ни одного хорошего заказа, я вернулся с едва положительным балансом домой (большая часть заработанного ушла на заправку и еду в столовой).

Ночью квартира давила тишиной. Я лежал на продавленном диване, закинув руки за голову, выстраивая в уме логическую цепочку.

Три с половиной миллиона долларов.

Цифра горела в сознании неоновым табло. Криптовалютный кошелек оставался моим единственным билетом из этой нищеты. Без него я так и останусь призраком с баранкой в руках.

Доступ к деньгам обеспечивала seed-фраза — двенадцать английских слов. Такое я не доверял цифровым носителям, поэтому пароль был записан на обычном листе бумаги. Бумага лежала в ячейке автоматической камеры хранения на Ярославском вокзале. Я каждый месяц продлял аренду. И не исключено, что про эту ячейку знаю не только я. Меня подвозили к вокзалу, был охранник, водитель…

А еще есть мой пентхаус на Пречистенке.

Тайная квартира, о которой знало лишь несколько человек. И сейчас они в графе враги. Когда-то это было идеальное убежище. Вот только теперь проникновение туда превратилось в задачу с запредельным уровнем риска. За домом всегда было наблюдение. Не знаю как сейчас, после «моей кончины», но лучше думать, что его никто не снимал. И заявиться в элитный дом в теле помятого таксиста означало поставить на кон всё.

Но выбора не оставалось. Первый шаг к возвращению лежал через Пречистенку.

Чтобы сбросить напряжение и остановить бесконечный поток вычислений в голове, я нащупал пульт и включил телевизор. Экран мигнул, транслируя канал какой-то сериал на СТС. Я переключил на Россия 24.

В просторной, залитой светом студии сидел Артур Каспарян. Дорогой костюм сидел на нем безупречно, а лицо выражало идеально сыгранную скорбь. Внизу бежала строка с названием моего холдинга.

Ведущий задал вопрос о будущем компании. Артур чуть подался вперед, глядя прямо в объектив камеры.

— Максим был моим другом, партнером и братом, — произнес он с легкой, тщательно отрепетированной хрипотцой в голосе. — Я сделаю всё, чтобы его наследие продолжало жить.

Я нажал на кнопку выключения резким движением. Изображение схлопнулось и погасло.

— Братом. Сука. Братом.

Три дня я кружил вокруг собственного дома (бывшего, конечно), как акула, принюхивающаяся к крови.

Впрочем, «акула» — слишком громкое слово для мужика в потертой куртке таксиста, сидящего за рулем «Шкоды», которая помнит еще курс доллара по тридцать. Я брал заказы в центре, специально выстраивая маршруты так, чтобы зацепить Пречистенку.

Дом тринадцать. Старорежимный доходный красавец, пять этажей, всего четыре квартиры. Мой личный форт Нокс, который теперь превратился в неприступную крепость.

Я парковался в соседнем переулке, глушил мотор и наблюдал.

Память Макса Викторова была избирательна. То она подкидывала факты с точностью швейцарского хронометра. То светилась белыми пятнами — бывало, элементарный факт не мог вспомнить. Но сейчас она была благосклонна. Подъезд — домофон, код 2847. Я сам его выбирал, это дата рождения моего деда — второе августа сорок седьмого. Камера над входом — одна, обычная «пугалка», которая пишет на сервер с качеством картофелины. Я всегда считал, что лучшая охрана — это незаметность, поэтому никаких вооруженных мордоворотов у дверей не ставил.

Консьержа нет.

Тут я позволил себе кривую усмешку. Я уволил Степаныча за неделю до вылета на Мальдивы. Он был чуть старше меня, но начал прикладываться к бутылке, а я не терпел запаха перегара в парадной. Ирония судьбы. Но тем не менее, нового консьержа я абсолютно не знал. Да и что бы это изменило в моём то теле?

Черный ход через двор. Там калитка, кодовый замок. Стандартный код *#4230. Его никто не менял несколько лет, а жильцы привыкли.

Я фиксировал ритм дома. Кто входит, кто выходит. Курьеры «Яндекс.Доставки», уборщица, редкие гости. Охраны Риты или людей Каспаряна не было видать. Они расслабились. Поверили в мою смерть окончательно и бесповоротно. Зачем охранять берлогу мертвого льва?

Вторник.

Утро выдалось серым, московское небо давило на плечи свинцовой плитой.

Я сверился с часами. 11:15.

Алла Сергеевна, соседка с пятого этажа, божий одуванчик с железной хваткой советской закалки. По расписанию, которое не менялось годами, во вторник и четверг она уходила на Дорогомиловский рынок. С одиннадцати до двух. Святое время для покупки «правильного» творога и зелени.

У Аллы Сергеевны был запасной ключ от моей квартиры. Я оставил его ей года три назад, когда улетал в Нью-Йорк, «на случай протечки или пожара». Она гордилась доверием так, словно я вручил ей ядерный чемоданчик.

11:25. Из подъезда вышла сухонькая фигура в драповом пальто, катя за собой сумку на колесиках.

Окно открылось.

Я натянул кепку пониже на глаза. Одел хб-перчатки. Закинул за спину рюкзак Гены — потрепанный, идеально подходящий под образ курьера средней руки.

— Ну, с богом, Геннадий, — шепнул я своему отражению в зеркале. — Не облажайся.

Проход через двор занял минуту. Код *#4230 на калитке сработал с первого раза, замок щелкнул, пропуская меня внутрь. Никто не окликнул, никто не посмотрел. В Москве всем плевать на еще одну серую фигуру, спешащую по делам.

Подъезд встретил знакомым запахом. Я взбежал на четвертый этаж, стараясь ступать тихо, хотя кроссовки «Демикс» и так не издавали лишнего шума. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски тугую дробь.

Дверь Аллы Сергеевны. Коврик с надписью «Welcome».

Я огляделся. Никого. Камеры здесь не было.

Я присел на корточки и приподнял край коврика.

Ключ лежал там. Блестящий, с желтой биркой.

Я едва сдержал нервный смешок. Классика. Любая система безопасности разбивается о человеческий фактор. Ты можешь ставить бронированные двери и сканеры сетчатки, но если твоя соседка хранит ключ под ковриком «чтобы не потерять», ты уязвим.

— Спасибо, Алла Сергеевна, — пробормотал я, сжимая холодный металл в руке. — Творог выбирайте тщательно.

Максимально тихо открыл её дверь. Переступил порог. Справа на стене висела ключница. Второй ряд, слева сиротливо висел мой ключ.

Я спустился на этаж ниже.

Дверь моей квартиры. Массивная, дубовая, с латунной ручкой.

В прошлом месяце я входил сюда хозяином мира, открывая замок одним небрежным движением. Сейчас я стоял перед ней как вор, взломщик и призрак. Руки Гены, грубые, с царапинами и въевшейся грязью, дрожали. Замок поддался мягко.

Щелк.

Я толкнул дверь и шагнул в темноту прихожей.

Тишина.

Она обрушилась на меня — такая плотная и оглушающая. Воздух здесь был другим. Не спертым, как в хрущевке Гены, а кондиционированным, с едва уловимым ароматом кожи и дерева.

Я закрыл за собой дверь на верхний замок и прислонился к ней спиной.

Сто двадцать квадратных метров. Потолки три сорок. Дубовый паркет, уложенный «елочкой», по которому я любил ходить босиком. Слева — гостиная с мебелью «B B Italia», каждый диван стоил как почка. На стене — литография Баския, триста сорок тысяч долларов в простой рамке.

Я стоял и не мог сделать шаг.

Меня накрыло странное, шизофреническое расщепление.

Мой разум, разум Макса Викторова, узнавал каждый угол. Вон та царапина на консоли — это я уронил ключи год назад. Вон то пятно света на полу — так солнце падает только в полдень. Я был дома.

Но тело Гены Петрова вопило от чужеродности. Для него это место было музеем, храмом чужой, непонятной и недосягаемой жизни. Ноги в дешевых кроссовках казались здесь кощунством. Мышцы напряглись, готовые к бегству, инстинкты пролетария сигналили «опасность».

Я — призрак в собственном доме. Хозяин и незваный гость одновременно.

Я заставил себя отлипнуть от двери. Нужно было действовать быстро.

Прошел на кухню. Мраморная столешница, встроенная техника «Gaggenau». Все блестело той нежилой чистотой, которая бывает только у богатых холостяков, питающихся в ресторанах.

Взгляд упал на стол.

Крохотная белая чашка «Illy». На дне — засохшая корочка кофейной гущи. Рядом — салфетка со следом помады.

Меня словно ударили под дых.

Маргоша.

Эспрессо. Она любила пить его здесь по утрам, сидя в моем махровом халате и листая ленту новостей.

Я подошел ближе. На спинке стула висел ее легкий шарф.

В воздухе спальни, куда я заглянул следом, все еще висел призрак ее запаха. «Chanel Coco Mademoiselle». Сладкий, чуть душный и въедливый.

Он был повсюду.

Ярость накатила горячей и тошнотворной волной. Желудок скрутило спазмом. Эти мелочи… Они ранили сильнее ножа. Чашка. Запах. Шарф. Следы того, как она жила здесь, или просто заходила, пока я был «на дне». Как она, возможно, сидела на этом стуле уже после моей «смерти», планируя траурный наряд и прикидывая, сколько ей достанется.

Челюсти свело так, что зубы скрипнули. Захотелось схватить эту чашку и швырнуть ее в стену, разбить вдребезги этот идеальный мир, который меня предал. Взять стул и разломать его, вышвырнуть шарф в окно.

— Спокойно, — прошипел я сквозь зубы. — Отставить истерику.

Я закрыл глаза, делая глубокий вдох, стараясь не чувствовать проклятый «Шанель».

Эмоции — это роскошь. Сейчас я не могу себе этого позволить. Я здесь не для того, чтобы страдать над чашкой кофе. Я здесь за ресурсом.

Сейф.

Мне нужен сейф.

Я развернулся на пятках, оставляя кухню с ее призраками за спиной. В кабинет. Там был тайник.

Работай, Макс. Чувства — потом. Когда у тебя будут для этого ресурсы, тогда и будешь плакать или крушить мебель. А сейчас ты солдат на вражеской территории.

Я шагнул в кабинет, чувствуя, как расчет медленно вытесняет красную пелену гнева. Время шло. Алла Сергеевна могла вернуться раньше.

Игра началась.

Из кабинета сразу же перешел в гардеробную.

Меня встретили длинные ряды вешалок, на которых, словно солдаты почетного караула, висели мои «доспехи». Темно-синий Kiton, серый Brioni в мелкую клетку, бархатный смокинг от Tom Ford, который я надевал ровно один раз — на благотворительный ужин в Монако.

Рука Гены, привыкшая к китайскому пуховику, дрогнула, касаясь ткани Super 150’s. Шерсть была мягкой и текучей, как вода.

— Простите, парни, — прошептал я. — Папа вернулся, но он сегодня не по форме.

Я раздвинул вешалки с костюмами в дальнем углу. За ними, если не знать, была просто панель из красного дерева. Но я знал.

Пальцы нащупали едва заметную выемку. Нажал. Панель с тихим щелчком отъехала в сторону, открывая цифровую панель сейфа.

Код.

В бизнесе я менял пароли раз в месяц. Генерировал сложные комбинации из букв, цифр и спецсимволов. Но здесь, в своем личном убежище, я позволил себе слабость. Сентиментальность, которая могла стоить мне всего, но сейчас спасала жизнь.

1−9-4–9.

Год рождения бабушки Зины.

Замок пискнул, одобряя выбор. Массивная дверца подалась на меня.

Внутри лежала папка из толстой кожи и россыпь мелочи. Я выгреб содержимое на полку.

Первым делом — папка. Копии контрактов, учредительные документы офшоров на Кипре. Это пригодится позже, когда я начну войну всерьез. В рюкзак. А вот это уже интереснее.

Маленькая, неприметная USB-флешка. «Kingston», на 64 гигабайта. На боку белым маркером выведено одно слово: «СТРАХОВКА».

Я усмехнулся. Еще три года назад, когда мы с Артуром пили коньяк и клялись в вечной дружбе, мой внутренний параноик заставил меня собрать эту коллекцию. Записи разговоров, сканы черной бухгалтерии, схемы откатов. Всё то, что могло отправить моего «брата» Артура на лесоповал лет на пятнадцать. Я надеялся, что этот компромат никогда не понадобится. Я ошибался.

Флешка скользнула в карман джинсов.

Теперь карты.

Платиновая карта «Альфа-Банка». Я повертел её в руках. Красивый пластик. Бесполезный. К этому счету был доступ у Риты. Зная аппетиты моей «безутешной любовницы», там сейчас такой ноль, что в него можно провалиться. Я швырнул карту обратно в сейф.

А вот под ней лежала другая. Черная карта «Тинькофф».

Не знаю какой порыв заставил меня её открыть, но тем не менее, вот она карта и на ней должно быть десять миллионов рублей. Не густо по моим прошлым меркам, но для Гены Петрова это состояние. Это свобода маневра. Это возможность купить что-то нормальное.

Карта отправилась вслед за флешкой.

— Бинго, — выдохнул я.

И в этот момент мир замер.

В оглушающей тишине, раздался звук из прихожей.

Щелк.