Таксист из Forbes

Глава 2

Тело Гены сделало всё само. Левая нога привычно выжала сцепление, права рука дернула рычаг коробки передач — вторая, третья, чётвёртая. «Шкода» недовольно урчала, набирая скорость, но слушалась. Мои миллиардерские руки привыкли к лепесткам переключения передач на руле, а эти грабли, знали механику на уровне рефлексов.

За окном мелькали грязные отбойники и серые коробки складов. В салоне воняло дешёвым табаком и старой пылью, но я дышал жадно, словно этот смрад был амброзией.

В голове крутилась карусель бреда.

Кома?

Я скосил глаза на свои руки, сжимающие потертый руль. Если это галлюцинация умирающего мозга, то почему она такая детализированная? Почему у меня ноет поясница? Вот прямо сейчас, тупая, тянущая боль где-то в районе крестца. Грыжа? Остеохондроз? Вряд ли мозг, отключаясь от нехватки кислорода, станет генерировать такие скучные подробности, как радикулит таксиста. В коме должны быть тоннели, свет, умершие родственники, а не боль в спине и уведомление от «Яндекс.Такси».

Квантовый скачок в параллельную вселенную? Переселение душ?

Я хмыкнул. Звук вышел каркающим.

— Какая разница, — буркнул я себе под нос. — Хоть матрица, хоть ад. Да хоть белая горячка.

В бизнесе есть золотое правило: не трать время на выяснение причин кризиса, пока ты в нём тонешь. Сначала выгреби, потом проводи аудит. Сейчас я в теле неудачника, у меня долги, обязательства и заказ до аэропорта.

— Работаем с тем, что есть, — утвердил я новую стратегию. — Сначала бабки, потом экзистенциальные вопросы.

Машина шла уверенно. Тело Гены, при всей его запущенности, водить умело. Я расслабился, позволив рефлексам делать грязную работу, а сам жадно впитывал информацию. Дорожные знаки, цены на стелах заправок (офигеть, девяносто пятый уже по шетьдесят пять?), реклама новостроек. Мир был до боли знакомым и реальным.

Навигатор пискнул: «Через два километра держитесь правее».

Аэропорт Домодедово встретил привычной суетой. Шлагбаумы, таксисты, нервные люди с чемоданами, курящие у входов так, словно это их последняя сигарета перед расстрелом.

Я подрулил к зоне прилёта, сверился с номером столба в приложении.

Пассажир уже ждал.

Типичный «пиджак» средней руки. Под распахнутой ветровкой был виден нормальный костюм, но уже помятый — скорее всего, летел экономом и долго сидел, скрючившись. Лоб блестит от пота, галстук ослаблен, в одной руке пухлый портфель, другой прижимает к уху телефон.

— Да, Ленусь, всё отлично! — кричал он в трубку, перекрывая гул турбин взлетающего самолета. — Мягко сели. Да, устал жутко. Презентация прошла на ура, шеф доволен… Конечно, сразу домой. Люблю.

Врёт.

Эта мысль пришла мгновенно, но не как логический вывод. Я просто знал.

Я вышел из машины, чтобы открыть багажник (спасибо памяти Гены).

— Добрый день, — кивнул я, стараясь изобразить приветливость, хотя лицо Гены явно не было создано для сервиса класса «люкс».

Пассажир дернулся, кивнул мне в ответ, продолжая слушать жену (или не жену?) в трубке, и потянулся к ручке чемодана.

И в этот момент мы соприкоснулись. Наши руки встретились на пластиковой ручке багажа.

Бах.

Меня словно током ударило. Но не электрическим. Это была волна. Густая, липкая и обжигающе горячая.

Раздражение. Острое, как игла. Ему хотелось, чтобы «Ленуся» заткнулась. Он устал, он хотел пить, и он ненавидел этот звонок.

Но под раздражением лежало что-то еще. Стыд.

Это ощущалось физически. Словно я сунул руку в ведро с горячим песком. Шершавое, обжигающее чувство вины. Оно давило ему на диафрагму, мешало дышать, заставляло потеть еще сильнее.

Я отдернул руку, словно от раскаленной сковородки. Пассажир удивленно посмотрел на меня своими водянистыми глазами.

— Всё в порядке? — буркнул он, убирая телефон в карман.

— Статика, — соврал я первым, что пришло в голову. — Пробило.

Я захлопнул багажник, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что это сейчас было?

Мы сели в машину. Я тыкнул в агрегатор, тронулся.

Сзади пассажир завозился, устраиваясь поудобнее. Я поглядывал в зеркало заднего вида. Он достал телефон, но не тот, по которому говорил с «Леной». Другой. Тонкий, черный, без чехла. Быстро набрал сообщение, улыбнулся какой-то гаденькой, предвкушающей улыбкой и тут же спрятал аппарат во внутренний карман пиджака. Огляделся по сторонам воровато.

И снова волна.

На этот раз дистанционно. Мне не нужно было его касаться. Стыд стал плотнее, гуще. Он наполнил салон, перебивая запах дешевого ароматизатора. Я ощущал его текстуру — как наждачка-нулевка, которая трет по коже, вызывая зуд.

«Любовница, — понял я. — Ждёт его в отеле, пока он вешает лапшу жене».

Это не язык тела. Я видел сотни лжецов на переговорах. Я умел читать микромимику, жесты и закрытые позы. Но сейчас я не смотрел на него. Я смотрел на дорогу. А ощущение шло потоком, фонило от него, как радиация от куска урана.

Макс Викторов умел «читать» людей, но это был анализ и холодный расчет. А Гена Петров, похоже, умел чувствовать их кожей.

«Интерфейс? — мелькнула шальная мысль. — Способность? Перк персонажа?»

Я вспомнил, как однокурсники сутки на пролет играли в РПГ игры. Там у героев были статы. Сила, ловкость, магия… Эмпатия?

Пассажир сзади вздохнул, и волна стыда сменилась предвкушением. Сладким и тягучим, как тёплая карамель.

Меня передернуло. Слишком интимно. Словно я подглядываю в замочную скважину, но не глазами, а всей нервной системой.

— Музыку можно? — голос пассажира вывел меня из транса.

— Конечно, — хрипнул я и ткнул кнопку магнитолы.

«Владимирский централ, ветер северный…» — захрипели динамики.

Пассажир поморщился, но промолчал. А я вцепился в руль, пытаясь переварить новый расклад. Я — ходячий детектор лжи? Или антенна для чужого дерьма?

Мы доехали молча. Я выгрузил его у гостиницы в центре (конечно, не домой к Лене). Получил свои четыре с половиной тысячи — наличкой! — и рванул прочь. Бумажки жгли карман и грели душу. Живые деньги. Первый заработок в новой жизни.

На обратном пути лампочка бензобака мигнула желтым глазом.

— Жрать хочет, — констатировал я. И машина, и я сам. В желудке урчало так, что перекрывало шум мотора.

Я свернул на первую попавшуюся заправку. Бренд незнакомый, цены чуть ниже, чем у гигантов. Сойдет.

Вставил пистолет, пошел к кассе.

Внутри пахло выпечкой. За стойкой стояла девушка. Бейджик на груди: «Аня. Стажер».

Совсем девчонка. Лет двадцать, может, двадцать два. Волосы собраны в строгий хвост, фирменная жилетка висит мешком. Лицо миловидное, светлое, россыпь веснушек на носу.

Она увидела меня и улыбнулась. Стандартная, заученная улыбка из корпоративного учебника.

— Добрый день! Девяносто второй? Кофе, выпечку желаете? — протараторила она. Голос звонкий, приятный.

Я подошел ближе, доставая помятые купюры.

И тут меня накрыло.

Удар был такой силы, что я пошатнулся и схватился рукой за холодную стойку.

Это был не стыд. И не раздражение.

Это был черный, вязкий ужас.

Он шел от неё волнами, как жар от открытой топки. Тревога билась в ней птицей в клетке, царапая изнутри ребра. И горечь. Дикая, беспросветная горечь обиды.

Я посмотрел ей в глаза. Ясные, голубые и… вежливые. Уголки губ приподняты.

«Хорошего дня!» — говорил её рот.

«Помогите, мне страшно, я не знаю, что делать», — кричало всё остальное.

Эта диссонанс между картинкой и ощущением сбил меня с ног. Это как видеть цветущий луг, а чувствовать запах гари и гниющего мяса.

— Мужчина? С вами всё хорошо? — её голос дрогнул, но улыбка осталась приклееной.

— Да, — выдохнул я, с трудом проталкивая воздух в легкие. Казалось, я вдохнул её страх, и он осел у меня на языке привкусом металла и лекарств. — Полный бак… Френч-Дог и кофе. Крепкий.

Она кивнула и отвернулась к кофемашине. Я видел её спину, худые плечи под жилеткой. И чувствовал этот липкий комок беды, который она носила в себе.

Что у неё случилось? Кредиторы? Парень бросил? Больна мама? Маньяк преследует?

Я не знал. Но я чувствовал вес этого камня. Он теперь лежал и в моем кармане.

Я забрал стаканчик, и перекус в бумажном пакете, стараясь не коснуться её пальцев — боялся, что меня снова коротнет.

— Спасибо, — буркнул я и поспешил к выходу.

Свежий воздух ударил в лицо, но облегчения не принес. Я сел в машину, хлопнул дверью и несколько секунд просто сидел, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. Глаза Гены смотрели на меня с испугом.

— Ну ты и попал, Макс, — сказал я своему отражению. — Ты не просто попал. Ты встрял по полной.

Я сделал глоток обжигающего кофе. Дешевая робуста.

Вкус новой жизни.

Я завел мотор. Пора домой, в Серпухов. Нужно разобраться с этим «интерфейсом», пока он не свел меня с ума. И заодно выяснить, что там у Гены с кредитами.

Потому что если я теперь чувствую чужую боль, то свою я должен чувствовать вдвойне. А злость — это отличное топливо. Получше девяносто второго.

Поворот на Чехов мелькнул в свете фар унылым призраком.

В этот момент в голове щелкнуло, будто кто-то переключил слайд в старом диапроекторе.

Вспышка была яркой, до рези в глазах. Снег, слякоть, крыльцо ЗАГСа. Марина смеется, запрокинув голову. На ней дешёвая белая шубка из искусственного меха, который уже через месяц сваляется в колтуны, но сейчас она кажется себе королевой. Я — то есть Гена — держу бутылку «Советского» шампанского. Пластиковый стаканчик треснул в руке, вино льется на манжету пиджака, но нам плевать. Мы счастливы. Мы верим, что впереди — только светлое будущее, свой дом и куча детей.

«Дураки, — подумал я, возвращаясь в реальность мокрой трассы М2. — Какие же вы были клинические идиоты».

Воспоминание погасло, оставив после себя привкус кислого дешевого вина и какой-то тоскливой, щенячьей нежности. Этот Гена любил её. По-настоящему, без всяких брачных контрактов и проверок службой безопасности. И пролюбил он её так же искренне.

Стрелка спидометра дрожала на ста десяти. «Шкода» шла на пределе комфорта, подвеска гремела на стыках, жалуясь на жизнь.

Впереди показался пост ДПС. Обычная будка, скучающий инспектор с палочкой.

Щелк. Новый слайд.

Я стою у капота, дождь хлещет за шиворот. Инспектор — толстый мужик — лениво заполняет протокол. Превышение на сорок километров. Штраф. Гена в уме лихорадочно пересчитывает бюджет на месяц. Если заплатить сейчас, со скидкой, то не хватит на новые свечи зажигания. А если не менять свечи, машина будет жрать бензин как не в себя. Замкнутый круг нищеты. Он стоит, униженно кивает, мнёт в руках шапку и чувствует себя маленьким, ничтожным винтиком, который вот-вот сорвёт резьбу.

Я машинально сбросил скорость до разрешённых девяноста. Рефлексы тела работали быстрее, чем мой аналитический ум. Гена боялся власти. Любой. Даже вахтёра на шлагбауме. Я скрипнул зубами. Придётся выжигать из себя это холопство калёным железом. Макс Викторов открывал двери министерств ногой, а не кланялся каждому сержанту.

Километровые столбы мелькали за окном, как страницы чужого, плохо написанного дневника. Каждый поворот, каждая вывеска «Шаурма 24», каждая яма на асфальте отзывались внутри эхом чужой памяти. Здесь он пробил колесо. Тут подвозил пьяную компанию, которая не заплатила. Там, в лесополосе, жарил шашлыки с друзьями, когда ещё были друзья.

К городу я подъезжал уже выжатый, как лимон. Чужая жизнь давила на плечи бетонной плитой.

Серпухов встретил меня темнотой, разбавленной желтушным светом фонарей. Навигатор уверенно вёл к цели, хотя подсознание и так знало дорогу. Улица Ворошилова, дом 17.

Вот она. Пятиэтажная панельная хрущёвка. Швы между плитами замазаны чем-то черным, похожим на гудрон. Окна разномастные: у кого-то пластик, у кого-то — старые деревянные рамы, заклеенные на зиму бумагой.

Я заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно.

Вышел из машины. Холодный ноябрьский ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы. Я поежился в тонкой куртке Гены.

Подъездная дверь была металлической, крашеной в ядовито-синий цвет, который местами облупился, обнажая ржавчину. Домофон пискнул жалобно и пропустил меня внутрь.

В нос ударила смесь кошачьей мочи, старой сырости и переваренной капусты. Так пахнет безысходность, которая приходит не с возрастом, а с отсутствием денег. Этот аромат въедается в стены, в одежду и даже в кожу. Макс Викторов забыл этот запах двадцать лет назад. Он думал, что навсегда.

Ноги сами несли на третий этаж. Ступеньки выщерблены, на площадке между вторым и третьим валяется окурок и рекламная листовка «Деньги до зарплаты».

Я остановился перед оббитой дерматином дверью. Номер 37, цифра «7» висит на одном гвозде, покосившись.

Рука нырнула в карман, пальцы нащупали связку ключей. Никакой кожи ската, никакого серебра. Дешёвое кольцо и брелок из мягкого пластика с логотипом «Газпром» — явно халявный сувенир с заправки.

Ключ вошёл в скважину с трудом, сопротивляясь. Замок был один, самый простой, китайский «паук». Такой вскрывается скрепкой за три секунды. Или выбивается плечом.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Щёлкнул выключателем.

Лампочка под потолком, без люстры, просто на проводе, вспыхнула тусклым светом, озаряя мои новые владения.

Тридцать три квадратных метра.

Я стоял в узком коридоре, прислонившись спиной к двери, и смотрел.

Обои в мелкий, тошнотворно-розовый цветочек. У потолка они отошли и свернулись в трубочку, обнажая желтую штукатурку. Линолеум вздулся пузырями, протёртый до черноты у порога.

Справа — комната. Диван-книжка неопределенного бурого цвета. Пружина с правой стороны торчала наружу, как ребро у голодной собаки. Напротив — тумба из ДСП, а на ней — «король» этой квартиры. Телевизор «Самсунг», тридцать два дюйма. Единственная вещь, которая не выглядела так, будто её достали с помойки. Пульт лежал рядом, замотанный в полиэтиленовый пакетик.

Гена берег пульт. Чтобы кнопочки не стёрлись.

Я прошел на кухню. Пять шагов — и ты упёрся в плиту.

Холодильник «Индезит» рычал, как раненый зверь, вибрируя всем корпусом. На столе — клеёнка с узором из подсолнухов, вся в порезах от ножа. Две табуретки. Одна кривая, под ножку подложена сложенная газетка.

На подоконнике чах, умирая долгой и мучительной смертью, какой-то несчастный кактус. Рядом с ним, как памятник погибшим надеждам, стояла пустая бутылка из-под «Жигулёвского».

Я опустился на табуретку. Она скрипнула, угрожая развалиться подо мной.

Внутри что-то оборвалось.

Это был не просто шок. Это было осознание масштаба катастрофы. Я привык к пространству. К высоким потолкам, к воздуху и свету. Моя гардеробная была больше, чем вся эта конура. Моя ванная комната стоила дороже, чем весь этот дом вместе с жильцами.

И вот я здесь. Заперт в теле неудачника, в квартире, которая душит своей убогостью.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Не жалости к себе, нет. Брезгливости. Животного, первобытного отвращения к этой среде обитания. Макс Викторов, акула бизнеса, человек года по версии РБК, сидел на шаткой табуретке и смотрел на клеёнку с подсолнухами.

— Сука, — прошептал я.

Слово повисло в воздухе, смешиваясь с гудением холодильника.

Мне захотелось заорать. Разнести эту кухню, разбить этот чертов телевизор, вышвырнуть бутылку в окно вместе с табуреткой.

Но я сидел неподвижно. Тридцать секунд. Ровно столько я дал себе на панику и отчаяние. Это позволительная роскошь. Больше — нельзя. Больше — это уже капитуляция.

Я глубоко вздохнул, втягивая ноздрями запах бедности. Выдохнул.

Взгляд изменился. Муть в глазах улеглась, уступив место калькулятору.

— Ладно, — сказал я вслух. Голос разрезал тишину квартиры. — Хватит сопли жевать. Инвентаризация. Что имеем?

Я встал. Я больше не был гостем. Я был антикризисным управляющим, который зашёл на объект перед банкротством.

Первым делом — телефон. Посмотрев на разбитый «Самсунг», разблокировал экран графическим ключом (буква «Г», какая ирония).

Приложение «Сбербанк Онлайн» грузилось мучительно долго. Кружок крутился, крутился…

Наконец, цифры высветились на экране.

Баланс: 12 347,50 ₽

Двенадцать тысяч. Полторы сотни долларов. В той жизни не хватило бы и на один ужин или поход в спа.

— Богач, — хмыкнул я.

Теперь наличка. Память Гены подсказала тайник. Комод в комнате, верхний ящик, правый дальний угол.

Я прошел в комнату, выдвинул ящик. Трусы, свернутые комками, носки. Сунул руку в кучу белья и вытащил один носок. Серый, махровый, с дыркой на пятке.

Внутри шуршало.

Я вытряхнул содержимое на диван.

— В носке, Карл. В носке, — прокомментировал я, глядя на смятые бумажки. — Сейф уровня «Форт-Нокс».

Пересчитал. Тысяча, две, три… еще мелочь сотками.

Итого: 4 200 рублей.

Негусто.

Я вернулся на кухню. На холодильнике, прижатая магнитиком в виде краба из Анапы, висела пачка квитанций. Я снял их, пробежал глазами по цифрам. Красные штампы «ДОЛГ» кричали с каждой бумажки.

Свет, газ, вода, капремонт (за который в этом доме, видимо, только молятся).

Сложил в уме.

37 420 рублей.

Я хмыкнул.

Двенадцать плюс четыре — шестнадцать. Долг тридцать семь.

Баланс: минус 20 873 рубля.

Я банкрот. Даже хуже. Я — минусовая величина.

Я подошел к окну. Там, за грязным стеклом, где-то далеко, за тысячами километров и десятками границ, лежали мои счета. Мой холодный кошелек с биткоинами и эфиром на три с половиной миллиона долларов. Мои акции. Мой автопарк.

Всё это было. Оно существовало в этом мире, в эту самую секунду.

Но между нами стояла стена не из кирпича, а из невозможности. Я не знал паролей. Вернее, помнил их, но не мог ввести. Двухфакторная аутентификация. Биометрия. Face ID, который не узнает эту опухшую ряху. Отпечаток пальца, который не совпадет с мозолистыми подушечками Гены.

Я был самым богатым человеком в этом городе по знаниям и самым нищим по факту.

В этом теле, в этой квартире, с этим паспортом на имя Петрова Геннадия Дмитриевича, я был никто. Пыль под сапогами мироздания.

— Ничего, — тихо сказал я, глядя на темный двор. — Мы и не из такой задницы выбирались, Гена. Ты просто не умел играть. А я умею.

Я повернулся к холодильнику и решительно распахнул дверцу. Нужно оценить продовольственные резервы. Война войной, а обед по расписанию.