Таксист из Forbes

Глава 4

Терминал В. Шлагбаум. Зона высадки.

Она вышла, я достал чемодан.

— Спасибо, — сухо бросила она, протянув четыре тысячи и снова превращаясь в бизнес-леди. — Сдачи не надо.

Я проводил ее взглядом, сел в машину и выдохнул. Хороший заказ. Жирный.

Теперь статистика.

Я открыл профиль водителя. Цифры на экране ударили по самолюбию сильнее, чем вид моей квартиры.

Рейтинг: 4.71.

Красная зона. Еще немного вниз — и комфорт будет закрыт.

Дрожащим пальцем я открыл отзывы.

«Водитель грубый, не поздоровался».

«В салоне воняет табаком, ехал дергано».

«Не помог с чемоданом, сидел как король».

«Музыка ужасная, шансон какой-то».

Я читал это досье позора и чувствовал, как уши начинают гореть.

Это был не мой рейтинг. Это был рейтинг Гены. Того Гены, который ненавидел свою жизнь, ненавидел пассажиров и делал свою работу «на отвали». Ему было лень выйти из машины, проветрить салон. Он огрызался, хамил и включал «Владимирский централ» на полную громкость.

Но горело мне.

Макс Викторов строил империю на сервисе. В моих отелях горничных увольняли за криво лежащую подушку. В моих фирмах операционисты улыбались так, что у клиентов сводило скулы от счастья. Я был маньяком качества.

А теперь я сижу в теле халтурщика, который просрал даже самую простую работу — крутить баранку.

— Ну ты и свинья, Гена, — прошипел я, глядя на экран. — Какой же ты ленивый ублюдок был.

Стыд был жгучим. Словно я, шеф-повар мишленовского ресторана, вдруг подал гостю пригоревшую яичницу на грязной тарелке.

Я посмотрел на панель приборов. Пыль в углах дефлекторов. Пятно от кофе у рычага КПП.

— Так дело не пойдет, — решил я. — Если я застрял в этой шкуре, то этот сервис не будет прежним.

Я подъехал к ближайшему магазину автозапчастей, похожего на склад контрабанды из девяностых.

То, что заработал с поездки — уйдет на заправку и еду. Весь мой свободный капитал — несколько сотенных бумажек.

Я долго стоял у витрины с пахучками. Выбор был невелик: либо «Ваниль», от которой хочется повеситься через пять минут, либо «Новая машина», пахнущая так, словно в салоне разлили ведро дешевого одеколона. Я выбрал елочку с нейтральным запахом «Морской бриз». Сто рублей.

Следом полетела пачка влажных салфеток для салона. Сто пятьдесят пять.

Вернулся к машине. Снежок мелкой крупой сыпал на капот.

— Ну, Геннадий, сейчас мы будем делать из твоего свинарника бизнес-класс, — пробормотал я, разрывая упаковку салфеток.

Я драил панель с остервенением горничной, которой пообещали гражданство. Если бы мои партнеры видели, как я выковыриваю зубочисткой грязь из дефлектора, выгребаю из дверных кармашек фантики, чеки трехмесячной давности и крошки, которые, казалось, размножались почкованием, акции холдинга рухнули бы еще до открытия торгов.

Чехлы на сиденьях были сбиты в уродливые комки. Я потратил пол часа, натягивая ткань, расправляя складки, заправляя края под пластиковые кожухи. В бардачке, среди вороха страховок и инструкций к магнитоле, нашлась скрученная «лапшой» зарядка. Китайский провод «три в одном» — Lightning, Type-C, Micro-USB. Рабочий? Я воткнул в прикуриватель. Диод загорелся синим. Отлично. Теперь это не просто шнур, это «сервис».

Повесил елочку на зеркало. Вдохнул. Химическое море перебило застарелый дух табака. Не идеально, но уже не газовая камера.

Оглядел салон. Бедно, но чисто. Макс Викторов одобряет. Первый шаг к ребрендингу сделан.

Телефон пискнул, оповещая о новом заказе.

«Востряково — Москва, Каширское шоссе. Центр психического здоровья детей и подростков».

Рядом. И рейс дальний. Правда, точка назначения сомнительная. Но деньги не пахнут, даже если везут их в дурдом.

Я подрулил к подъезду сталинки.

Пассажиры ждали. Женщина лет сорока и девчонка-подросток.

Девочка — классический образец пубертатного бунта. Черный балахон на два размера больше, капюшон натянут по самые брови, из-под него торчат только острый нос и бледные губы. В ушах — огромные накладные наушники. Руки спрятаны в рукавах так глубоко, словно она боится, что мир откусит ей пальцы.

Мать — другая история. Светлана (так звали заказчицу в приложении) выглядела как натянутая струна. Пальто застегнуто на все пуговицы, сумка прижата к животу, взгляд мечется по сторонам.

Я вышел, открыл заднюю дверь.

— Доброе утро. Прошу.

Светлана дернулась от моего голоса, кивнула невротично и подтолкнула дочь.

— Садись, Кира.

Девчонка даже не посмотрела на нее. Молча нырнула в салон, забилась в в противоположный угол и уставилась в окно. Светлана села рядом, оставив между ними бастион из пустого пространства.

Мы тронулись.

В машине повисла тишина. Но это была не та благословенная тишина, когда пассажир спит или думает о своем. Это была тишина перед артобстрелом. Она давила на перепонки.

И, конечно, включился «радар».

Сначала меня обдало волной от матери. Это было похоже на то, как если бы я сунул голову в бочку с густым, засахарившимся медом. Липкая тревога. Она заполняла всё пространство, мешала дышать. И вина. Господи, сколько же там было вины. Она разъедала эту женщину изнутри, как кислота. «Я плохая мать. Упустила. Я виновата».

Я скосил глаза в зеркало. Светлана теребила ремешок сумки. Она то и дело бросала короткие, испуганные взгляды на дочь, хотела коснуться ее плеча, но рука замирала на полпути и падала обратно на сумочку. Страх отвержения.

А от девчонки фонило холодом. Гранитная плита. Стена, за которой ничего не видно.

«Не трогайте меня, отвалите. Вы все врете».

Злость была ее броней. Плотной и непробиваемой.

Но Макс Викторов умел смотреть глубже. Я сосредоточился, пытаясь прощупать, что там, за этим ледяным фасадом.

И обжегся.

Под слоем гранита бился живой огонь. Пульсирующий и болезненный шар. Это была не ненависть. Это была отчаянная потребность быть услышанной. Она кричала, но её никто не слушал. Все видели только черный худи и наушники.

Мы выехали на трассу. Сорок километров тишины и ментального шума, от которого у меня начинала болеть голова.

Так дело не пойдет. Я не психотерапевт, но везти этот «ядерный реактор» почти час было выше моих сил.

Я потянулся к магнитоле.

— Радио не помешает? — спросил я ровным тоном, глядя на дорогу.

Светлана вздрогнула.

— Нет-нет, конечно. Только не громко, пожалуйста.

Я начал крутить ручку настройки, пропуская попсу, новости и рекламу средства от простатита.

Нужно что-то нейтральное, но цепляющее. Шансон? Упаси бог. Ретро FM? Девчонку стошнит.

Поймал волну с альтернативным роком. Из динамиков полились гитарные риффы «Linkin Park». «Numb».

Классика подростковой депрессии. Попадание сто из ста.

Я убавил громкость, чтобы музыка была фоном, но ритм читался четко.

В зеркале заднего вида я заметил движение. Кира, все так же глядя в окно, едва заметно качнула головой. Раз. Другой. Ритм совпал с тем, что играло у нее в наушниках? Или она просто услышала знакомые ноты сквозь свою «защиту»?

— Хорошая песня, — сказал я, не оборачиваясь. Голос звучал спокойно, без заигрывания. Просто констатация факта. — У меня у друга дочь тоже такое слушает.

Пауза. Никто не ответил. Я и не ждал.

— Говорит, что музыка — это единственное место, где ее слышат, — добавил я, глядя на пустую полосу впереди. — Потому что там не надо ничего объяснять.

Фраза повисла в воздухе. Она была легкой, ни к чему не обязывающей. Я не учил их жизни, не лез в душу. Я просто транслировал мысль «третьего лица».

В зеркале я увидел, как рука девочки медленно поднялась к уху. Тонкие, длинные пальцы с обкусанными ногтями сдвинули одну чашку наушника на висок.

Она слегка фыркнула, даже не повернувшись, все так же продолжая сверлить взглядом унылый пейзаж за окном. Но ее левое ухо теперь было открыто. Она слушала.

«Интерфейс» дрогнул. Ледяная стена дала трещину. Тонкую, как волос, но через нее просочилось удивление.

Светлана, заметив это движение дочери, затаила дыхание. Я чувствовал, как ее накрывает паникой смешанной с надеждой. Она боялась сказать глупость, боялась всё испортить.

— Кира… — голос матери дрожал. — А ты… ты тоже так чувствуешь?

Девчонка напряглась. Плечи под балахоном окаменели. Обычно в такой момент она бы надела наушник обратно и прибавила громкость. Я знал это. Я чувствовал этот привычный паттерн поведения — спрятаться, уйти в бункер.

Но она замерла.

— Слышать — это вообще навык такой, — вбросил я, перестраиваясь в правый ряд. — Сложный. Ему учатся. Даже взрослые иногда двоечники в этом предмете.

Я поймал взгляд Светланы в зеркале. В ее глазах стояли слезы. Она поняла. Это был камень в ее огород, но брошенный не чтобы ранить, а чтобы построить мост.

Кира медленно повернула голову. Сначала посмотрела на мой затылок, потом — на мать. Взгляд был колючим и недоверчивым, но в нем появилось что-то еще. Интерес? Ожидание?

Она не ответила. Просто пожала плечами резким движением. Но наушник на место не вернула.

Между ними на заднем сиденье все еще лежала пропасть. Глубокая, вырытая годами непонимания и взаимных обид. Но теперь через эту пропасть была перекинута тонкая ниточка.

«Linkin Park» сменился чем-то более спокойным.

Светлана выдохнула. Осторожно, сантиметр за сантиметром, она подвинулась чуть ближе к центру сиденья. Кира не шевелилась.

Оставшуюся часть пути мы ехали молча. Но «радар» успокоился. Липкая вина матери отступила, уступив место осторожной, хрупкой задумчивости. А горячий шар боли внутри девочки перестал жечь так нестерпимо. Его чуть-чуть остудили. Просто тем, что позволили ему быть.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что Макс Викторов, который заключал сделки на сотни миллионов, никогда не чувствовал себя таким… полезным. Странное слово. Забытое.

Мы подъехали к воротам Центра. Мрачное здание за высоким забором.

— Приехали, — сказал я, останавливая машину.

Ворота Центра психического здоровья встретили нас угрюмой серостью. Охранник в будке даже не поднял головы. Я притормозил у самого шлагбаума.

Светлана засуетилась, стягивая с плеча ремень сумки. Её движения были дёргаными, она вытащила кошелёк, торопливо отсчитала купюры.

— Вот, возьмите, — она протянула мне деньги через спинку сиденья.

Я скосил глаза. Две купюры по сотке. Двести рублей сверху счётчика.

Для Гены Петрова это были шальные деньги. Два, а то и три литра бензина. Пачка сигарет или банка энергетика. Или кусок курицы на ужин. Рука старого хозяина тела уже дернулась было, чтобы сцапать добычу — жадный рефлекс, въевшийся в подкорку.

Но я остановил её. Просто не дал пальцам разжаться.

— Не нужно, — сказал я ровно.

Светлана замерла. Её брови поползли вверх, собирая морщинки на лбу. В этом мире, в мире такси «Эконом» и «Комфорт», от чаевых не отказываются. Это нарушение законов пищевой цепочки.

— Берите, — настойчиво повторила она, пытаясь всучить мне бумажки. — За музыку. И вообще…

Я обернулся. Посмотрел ей прямо в глаза. В них всё ещё плескалась та самая вина, но теперь она была разбавлена удивлением.

— Оставьте себе, — я кивнул на ссутулившуюся фигуру Киры, которая уже вышла из машины и пинала носком кеда грязный снег. — Знаете, тут недалеко, на въезде в город, есть кофейня. Купите ей какой-нибудь раф с сиропом. И себе тоже. Посидите. Просто посидите вдвоём, без врачей.

Светлана моргнула. Раз, другой. Она вернула руку к сумке, её пальцы медленно разжались, купюры упали обратно. Она смотрела на меня так, будто я вдруг заговорил на латыни. В её вселенной таксисты были безликой обслугой, мебелью, которая крутит баранку. А мебель не даёт советов по воспитанию и не отказывается от денег.

— Спасибо… — выдохнула она. Не дежурное «спасибо», которым отмахиваются от кассира в «Пятёрочке». Настоящее.

Она вышла из машины. Я видел, как она подошла к дочери, что-то сказала, неуверенно коснулась её локтя. Кира не отдёрнулась. Они пошли к проходной — две фигурки в сером мареве начала московской зимы.

Я включил передачу и покатился прочь.

В груди разливалось странное тепло. Не то распирающее чувство власти, когда ты подписываешь слияние на миллиард. И не адреналиновый приход от удачной игры на бирже. Это было что-то тихое, почти забытое.

Я только что потерял двести рублей. Для моего нынешнего бюджета — катастрофа. Но я чувствовал себя богаче, чем пять минут назад. Я, Максим Викторов, циничный ублюдок, построивший империю на чужих слабостях, вдруг помог кому-то просто так. Словом и интонацией.

— Стареешь, Макс, — хмыкнул я, выруливая на Каширское шоссе. — Или это местная атмосфера на тебя так влияет? Робин Гуд из Серпухова, твою мать.

Обратная дорога превратилась в ад. Столица стояла. Варшавка замерла в гигантской, пульсирующей красными огнями пробке.

Я полз в правом ряду, то и дело дергая рычаг коробки: первая — нейтраль, первая — нейтраль. Левая нога начинала ныть от постоянной работы сцеплением. В «Майбахе» я в такие моменты просто откидывал спинку кресла и закрывал глаза, пока водитель решал проблемы с трафиком. Здесь же я был сам себе водитель, механик и психоаналитик.

Вокруг меня был океан чужих эмоций.

Слева, в чёрном «Крузаке», сидел мужик, от которого волнами накатывала ярость. Густая, с привкусом железа. Он опаздывал, он ненавидел всех вокруг, и ему хотелось кого-нибудь ударить. Я чувствовал, как у него зудят кулаки.

Справа, в маленьком «Матизе», дрожала от страха девочка-студентка. Первый год за рулем, гололёд, фуры жмут. Её паника была колючей, как иголки инея на стекле.

Я поморщился, потирая виски.

Этот «интерфейс»… Он работал странно. В потоке машин сигналы смешивались в грязный шум, от которого начинала болеть голова. Как если бы вы пытались слушать пять радиостанций одновременно. Но стоило остаться с человеком в замкнутом пространстве — как с той Светланой или изменщиком из аэропорта — и сигнал становился чистым.

Я не слышал мыслей. Никакой телепатии, слава богу. Я считывал состояния.

Стыд ощущался как песок на коже — шершаво и горячо.

Страх — как холодный сквозняк в сыром подвале.

Злость — как жар от открытой духовки.

Нежность той женщины к матери была похожа на тёплый плед.

Откуда?

Я барабанил пальцами по рулю, разглядывая грязный бампер впереди ползущей «Газели».

Гена этого не умел. В его памяти не было ничего подобного. Он жил как слепой котёнок, тыкаясь носом в очевидные вещи, не замечая их. Он не чувствовал лжи жены, не чувствовал опасности перед пожаром. Он был глух к миру.

Макс Викторов? Я был хорошим психологом, да. Я умел читать людей по жестам, по микровыражениям лица, по тембру голоса. Но это была аналитика. Работа мозга. А сейчас я чувствовал нутром. Рецепторами, которых у человека быть не должно.

Значит, это не наследство тела и не мой багаж. Это побочный эффект. Перенос сознания что-то сломал — или, наоборот, включил — в настройках.

— Бонус за сложность уровня, — пробормотал я. — Или компенсация за убогую графику и дерьмовый геймплей.

Полезная штука. Но опасная. Если не научиться ставить фильтры, можно сойти с ума от чужого дерьма. Нужно тренироваться. Глушить фон, фокусироваться на цели. Как шумоподавление в наушниках.

Телефон на панели внезапно ожил, вырывая меня из размышлений. Звонок. Номер не из контактов.

Я нажал кнопку ответа, переключая на громкую связь.

— Да?

— Гена? — голос женский. Молодой, но уставший до такой степени, что возраст стирается, оставляя только серую усталость. — Привет. Это Оля. Курочкина.

Курочкина…

В голове щелкнуло, выбрасывая на поверхность файл с воспоминаниями.

Вдова. Жена того самого Лёхи, который угорел в гараже.

Внутри Гены — нет, внутри меня — снова поднялась та самая чёрная волна вины. Она была такой плотной, что перехватило дыхание. Тело помнило. Тело знало, что сейчас будет.

— Привет, Оль, — мой голос прозвучал глухо, с хрипотцой.

Пауза. Я слышал, как она дышит в трубку. И фоном — детский плач. Тёма. Сын.

— Ген, ты извини, что дёргаю… — она говорила быстро, сбивчиво, словно оправдывалась за сам факт своего существования. — Просто конец месяца. Тёмке куртку надо, он из старой вырос совсем, рукава по локоть. И за коммуналку…

В её голосе не было требования. Не было претензии. Никакого «ты убил моего мужа, ты мне должен». Только привычка к худшему. Привычка просить и унижаться, потому что другого выхода нет. Она ждала отказа. Она была готова к тому, что я её пошлю.

— Ты переведёшь в этом месяце? — наконец выдавила она. — Хоть сколько-нибудь.

Я скосил глаза на таксометр. За сегодняшний день я накатал грязью около шести тысяч. На карте — двенадцать. Плюс мелочь в носке.

Шестнадцать тысяч.

Гена переводил ей каждый месяц пятнадцать. Полтора года. Как по часам. Несмотря на долги, несмотря на пустой холодильник, несмотря на то, что сам ходил в рваных кроссовках. Пятнадцать тысяч рублей — это была его епитимья. Его плата за то, чтобы спать по ночам (хотя спал он всё равно хреново).

С точки зрения Макса Викторова — это идиотизм. Юридически Гена был чист. Пожарные написали «короткое замыкание», следствие закрыли. Он не был обязан платить ни копейки. Это была чистая благотворительность в ущерб себе. Финансовое самоубийство.

Но рука сама потянулась к кнопке сброса вызова, а губы произнесли совсем другое.

— Переведу, Оль. Как обычно.

— Спасибо, Гена… Спасибо тебе большое. Ты… ты заходи, если что. Чай попьём.

— Увидимся.

Я нажал отбой.

В салоне повисла тишина. Только печка гудела, сражаясь с морозом.

Пятнадцать штук. Это больше, чем у меня сейчас есть свободных денег, если вычесть за аренду машины и бензин. Мне придётся влезть в ту самую «подушку безопасности» из носка.

Я откинулся на подголовник, глядя, как дворники размазывают реагент по стеклу.

Значит, Гена Петров был не просто лузером.

Я всегда делил людей на хищников и корм. На тех, кто берёт, и тех, у кого отнимают. Гена был классическим кормом. Его доили все: жена, банк, государство, обстоятельства.

Но была деталь, которая не вписывалась в эту картину. Совесть.

Этот мужик, у которого не было ничего, кроме прокуренной машины и долгов, каждый месяц отрезал от себя кусок мяса и отдавал его женщине, которую даже не знал толком. Просто потому, что считал себя виноватым.

Виноват ли он был? Реально? Я прокрутил воспоминания о пожаре ещё раз. Старая проводка. Лёха включил обогреватель в удлинитель. Гена знал про удлинитель? Знал. Говорил для обогревателя им не пользоваться? Говорил. Проверил? Нет.

Халатность. Преступная самонадеянность.

Но он не сбежал. Не спрятался. Он платил.

В груди кольнуло. Что-то похожее на уважение. Смешанное с раздражением, конечно — какой дурак платит, когда нет исполнительного листа? — но уважение. Макс Викторов мог купить благотворительный фонд, мог построить больницу, чтобы списать налоги. Но отдать последнее, зная, что завтра самому жрать будет нечего?

— Ну, Геннадий Дмитриевич, — прошептал я. — Удивляешь. Оказывается, под слоем жира и комплексов у тебя был хребет. Кривой и косой, но был.

И теперь этот хребет придётся тащить мне.

Серпухов встретил меня темнотой и снегопадом. Фонари на улице Ворошилова, как обычно, работали через один, создавая атмосферу нуарного детектива категории «Б».

Я нашел место во дворе — чудо для этого времени суток. Втиснулся между сугробом и ржавой «девяткой».

Заглушил мотор.

Тишина навалилась мгновенно. Руки дрожали мелкой, противной дрожью от перенапряжения. Двенадцать часов за рулём. С непривычки (хотя, Генка то как раз был привыкшим) спина просто отваливалась, поясница горела огнём. Шея задеревенела так, что повернуть голову было подвигом.

Я взял телефон, открыл приложение такси.

Итоги смены.

Цифры светились на экране ядовито-зелёным.

Я смотрел на сумму. Стоимость одного стейка в «Гудмане». Хорошего, но не топового.

А теперь — арифметика выживания.

Я мысленно открыл эксель-таблицу в голове.

Бензин — я заправлялся дважды. Минус 2700.

Комиссия агрегатора — эти кровопийцы забирают своё исправно.

Мойка (я заехал сбить грязь перед возвращением, не мог приехать на свинарнике) — 300 рублей. Покупка вонючки и салфеток — ещё двести пятьдесят.

Итого чистыми:

Около две с половиной тысячи рублей.

Курочкиной нужно пятнадцать тысяч.

Две с половиной тысячи рублей.

За двенадцать часов каторги. За нервы, пробки, за риск улететь в кювет, за унизительные взгляды клиентов.

Я рассмеялся.

Смех был сухим и коротким, как кашель туберкулёзника.

— Охренеть бизнес-план, — сказал я в пустоту салона. — Рентабельность уровня «дно».

Макс Викторов даже не наклонился бы за этой купюрой, упади она на ковер в его кабинете. Времени на то, чтобы поднять её, ушло бы больше, чем стоит секунда его работы.

А Гена на эти деньги жил. На них он покупал свои пельмени, пиво и платил за интернет, чтобы тупить в танчики.

Но теперь здесь я.

Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному рулю.

Один день. Одна смена.

Я выжил. Я не разбил машину, не убил никого в потоке, даже помог какой-то девчонке не сойти с ума. Я заработал два с половиной косаря.

Это были, пожалуй, самые тяжёлые и самые честные деньги в моей жизни.

— Ладно, — я поднял голову. Взгляд снова стал осмысленным. — Вводные данные получены. Тест-драйв пройден. Нужно что-то менять. Вопрос — что⁈

Я сунул телефон в карман, вытащил ключ зажигания.

Завтра переведу деньги Оле. Вытряхну носок, залезу в минус, но переведу. Слово купца. А потом… потом я придумаю, как превратить эти копейки в миллион.