Таксист из Forbes

Глава 7

Мы подъехали к башне «Федерация». Шлагбаум с охраной, сияющее лобби, запах больших денег и власти. Здесь такие, как Гена Петров, обычно чувствовали себя насекомыми, случайно заползшими на банкет.

Но я не Гена.

Я плавно затормозил. Игорь зашевелился, с трудом возвращаясь в реальность. Достал бумажник, вытянул пятитысячную купюру.

— Сдачи не надо, — бросил он глухо, не глядя на меня. Схватился за ручку двери.

В этот момент фасад треснул. На долю секунды. Он замер, пальцы соскользнули с хромированного рычага. Ему не хотелось выходить. Ему до тошноты не хотелось идти туда, в пустой, роскошный пентхаус, чтобы остаться один на один со своим диагнозом и маской успешного мужа для спящей жены.

Я должен был просто кивнуть, спрятать деньги и уехать. Это профессионально.

Но я повернулся к нему.

— Послушайте, — сказал я тихо, но так, что он замер. — Не закрывайтесь в раковину.

Игорь вздрогнул, будто я ударил его током. Посмотрел на меня удивлённо, фокусируя взгляд. В его глазах читалось: «Ты ещё здесь? Чего тебе надо?».

— Простите?

Я развернулся вполоборота, глядя ему прямо в переносицу своим прежним, «викторовским» взглядом — взглядом хищника, который умеет не только рвать, но и вести стаю.

— Вы сейчас пытаетесь переварить это в одиночку, — продолжил я, намеренно не упоминая, что именно я «услышал» или понял. — Думаете, что если не скажете жене, то защитите её. Это ошибка. Вы просто лишаете себя тыла. А на войну без тыла не ходят.

Он опешил. Рот чуть приоткрылся, он хотел возмутиться, поставить меня на место, но я не дал.

— Статистика — это цифры для учебников, — говорил я жестко, чеканя слова. — А вы — не статистика. Вы — игрок. Пока вы дышите — сделка не закрыта. Но в одиночку такие кризисы не проходят. Скажите ей. Не «Машунь, всё отлично», а правду. Страх сожрёт вас, если держать его внутри. Разделите его — и он станет просто задачей.

Тишина стала звенящей. Огни Сити отражались в его глазах, смешиваясь с растерянностью. Я видел, как в его ауре серый бетон безысходности пошел трещинами.

Секунда. Две.

Он медленно выдохнул. Плечи, которые он держал развёрнутыми всю дорогу, вдруг опустились. Не от слабости, а от того, что он, наконец, позволил себе сбросить этот неподъёмный груз гордыни.

Он посмотрел на меня. Внимательно. Впервые увидев не функцию за рулём и не дешёвую куртку, а человека.

— Откуда вы?.. — начал он, но осёкся. Видимо, понял, что я не отвечу.

Он встряхнул головой, словно сбрасывая наваждение. Усмехнулся — криво, горько, но живо. В глазах появился блеск. Злой, упрямый блеск.

— Сделка не закрыта, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Звучит как тост.

— Как чертовски хороший тост, — кивнул я.

Игорь кивнул мне в ответ. Резко, по-мужски, как равному. Он открыл дверь и шагнул в холодную московскую ночь.

Я смотрел, как он идёт ко входу. Походка изменилась. Исчезла та обречённая деревянность манекена. Он шёл как боец, идущий на ринг с тяжеловесом. Ему было до чертиков страшно, но он был готов драться. И, кажется, он уже доставал телефон, чтобы позвонить жене, пока она не уснула.

Швейцар распахнул перед ним дверь. Игорь скрылся в сияющем холле.

Я остался один у подножия стеклянных гигантов.

«Радар» молчал. Вокруг были только бетон и стекло, они не фонили эмоциями.

Я посмотрел на пятитысячную купюру, лежащую на соседнем сиденье.

Я не знаю, что у него. Рак, опухоль или порок сердца. А может, диагноз ребёнка. Я не знаю. Но я точно знаю, что сейчас, в эту минуту, он не сдастся.

Я включил передачу.

— Алло, диспетчерская! — хмыкнул я сам себе. — Борт номер один продолжает полёт. Следующая цель.

В три ночи мир окончательно перестает притворяться нормальным. Особенно в Капотне.

Здесь даже воздух другой — окно лучше не открывать, иначе салон пропитается этим запахом до самой обшивки. Над трубами НПЗ дрожало рыжее зарево, похожее на отсвет далекого пожара, но это была всего лишь технология. Вечный огонь местной индустрии.

Заказ прилетел, когда я уже собирался сворачивать лавочку и двигать в сторону дома.

«Улица Верхние Поля. Промзона. Конечная точка — Люберцы, улица Кирова».

Адрес подачи — глухой тупик за гаражами. Самое то для съемок криминальной хроники. В прошлой жизни мой начальник службы безопасности даже не пустил бы машину в такой район без сопровождения. А сейчас я сам рулил прямо в пасть к черту, потому что коэффициент ×2.5 манил сильнее инстинкта самосохранения.

Две фигуры вынырнули из темноты, когда фары выхватили ржавые ворота какого-то склада.

Я нажал кнопку разблокировки дверей.

Они сели быстро. Один вперед, другой назад.

— Здорово, шеф. Погнали, — бросил тот, что плюхнулся на переднее.

И в ту же секунду меня ударило.

Это было быстрее звука, быстрее запаха перегара и дешевого табака. «Интерфейс» сработал мгновенно, как подушка безопасности при лобовом столкновении.

Справа от меня сидел не человек. Справа сидел оголенный провод под напряжением.

Стриженый затылок, надвинутая на глаза кепка, спортивные штаны с лампасами. Классика жанра. Но фонило от него не дворовой тоской, как от Виталика. От него несло азартом.

Адреналин. Он бурлил в крови этого парня, как шампанское. Ему было весело. Но это было веселье хищника, который загнал добычу в угол и теперь решает, поиграть с ней еще или сразу перекусить горло. Агрессия была не вспышкой, а ровным фоновым шумом, готовым в любую секунду превратиться в рёв.

Зато с заднего сиденья тянуло другим.

Там сидел второй. Помоложе, худой, в какой-то нелепой дутой куртке. Он ерзал, шурша синтетикой.

Страх.

Панический и животный ужас. Парень сзади боялся до дрожи в коленях. Но боялся он не меня. Он боялся своего приятеля на переднем сиденье. Он был «ведомым», которого втянули в блудняк, и теперь он не знал, как соскочить, не потеряв лицо или зубы.

— Люберцы? — спросил я. Голос спокойный, хотя внутри всё сжалось в тугую пружину.

— Люберцы, командир, Люберцы, — хохотнул передний. Он чуть повернул голову, оглядывая салон. Взгляд цепкий и оценивающий. — Чё, нормальная тачила. Не жалко по таким еб**ям гонять?

— Работа такая, — буркнул я, выруливая на МКАД.

Мы влились в поток. Ночью кольцевая летела. Редкие фуры жались вправо, левые ряды были свободны для тех, кто спешит жить или умереть.

Я вдавил педаль газа. Стрелка спидометра поползла вверх. Девяносто. Сто.

Напряжение в салоне росло с каждым километром. Я чувствовал, как «главный» справа накручивает себя. Это было похоже на то, как закипает чайник. Сначала тихий шум, потом пузырьки, а потом крышка начинает подпрыгивать.

Его правая рука нырнула в карман куртки. И осталась там.

«Интерфейс» взвыл сиреной.

Намерение. Чёткое и сформированное, как бизнес-план. Он не просто грел руку. Он держал что-то. И он собирался это достать. Но не сейчас, чуть позже.

Парень сзади затих. Перестал шуршать курткой. Он вжался в сиденье, стараясь стать невидимым. Его паника достигла пика и перешла в ступор.

Сороковой километр. Впереди показалась развязка.

Тот, что в кепке, вдруг подался вперед всем корпусом. Его левая рука легла на торпеду, пальцы барабанили какой-то нервный ритм.

— Слышь, братан, — голос изменился. Из него исчезла напускная веселость. Теперь это был металл. Скрежет железа по стеклу. — Тормозни-ка тут. На обочине. Отлить надо срочно.

«Ложь», — тут же отозвался мой внутренний детектор.

Я почувствовал импульс от него: готовность. Мышцы напряглись. В кармане куртки правая рука сжалась на рукоятке. Нож? Травмат? Неважно. Важно то, что если я остановлюсь, этот рейс станет для меня последним.

В памяти Гены всплыла картинка: новостной сюжет про таксистов, которых находят в лесополосе с перерезанным горлом ради машины и пары тысяч рублей.

Остановиться — значит сдохнуть.

Я даже не повернул голову. Вместо тормоза моя нога мягко, но настойчиво ушла в пол.

«Шкода» взревела, набирая обороты двигателя. Мотор, привыкший к пенсионерской езде, возмущенно завыл, но потянул. Сто двадцать. Сто тридцать.

Старая колымага затряслась, как припадочная. Руль начал вибрировать в руках.

— Ты чё, глухой? — рявкнул пассажир. Агрессия плеснула через край. Он дернулся, поворачиваясь ко мне. — Я сказал — стой!

Я смотрел строго вперед, на убегающие полосы разметки.

— Не могу, командир, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Макс Викторов проснулся. Тот самый Макс, который вел переговоры с бандитами в начале двухтысячных, когда на кону стоял не кошелек, а жизнь и первый миллион. — Тут камера на полосу. И патруль через два километра стоит, план «Перехват» отрабатывают. Тебе оно надо?

Блеф. Чистой воды. Никакого поста там не было. Но я говорил уверенно, с той самой интонацией, которая заставляет людей сомневаться в очевидном.

Пассажир замер. Я почувствовал, как в его мозгу заработали шестеренки.

«Радар» показал сбой программы. Он ожидал испуга. Ожидал, что я начну лепетать, жать на тормоз, умолять. А я давил на газ и грузил его информацией.

— Сейчас тормозну — менты через минуту тут будут, — продолжал я, не сбавляя темпа. Сто сорок. Машину начало водить по колее. — Увидят, что стоим на МКАДе ночью, документы проверят. У тебя всё чисто, братан? Или найдется чего в карманах на пятерочку строгого?

Я попал.

Он дернулся. Рука в кармане разжалась. Риск. Он был хищником, но не идиотом. Пять лет зоны за гоп-стоп таксиста или за «вес» в кармане — плохая математика. Рациональность начала бороться с адреналином.

Сзади парень судорожно вздохнул. Для него мои слова про ментов прозвучали как небесная музыка. Менты — это плохо, но это лучше, чем-то, что собирался сделать его дружок.

Главный всё ещё колебался. Его злость искала выход. Он мог ударить меня прямо на ходу. Мог дернуть руль.

Нужно было добивать.

Я чуть повернул голову, совсем немного, чтобы он увидел мой профиль. Жесткий, но спокойный.

— И еще, — сказал я тихо, так, чтобы было слышно сквозь шум ветра и мотора. — У меня под сиденьем монтировка лежит. Я, понимаешь, бывший шиномонтажник. Привычка осталась. Я этой железкой гайки сорванные откручивал. И в руке я её держу крепче, чем ты свой ножик перочинный.

Пауза.

Секунда растянулась в вечность. Мы летели по ночной Москве в дрожащей капсуле смерти.

Я чувствовал, как он пялится на меня. Пытается понять: блефую я или реально псих, который готов устроить кровавую баню на скорости сто сорок.

Монтировки под сиденьем конечно же тоже не было. Там валялась пустая бутылка из-под «Липтон Айс Ти» и щетка для снега. Но он этого не знал. Зато он видел мои руки на руле. Спокойные, жилистые руки работяги, испачканные въевшимся мазутом. Руки человека, который может ударить.

Щелк.

Интерфейс показал спад напряжения. Адреналин отступил, уступив место логике.

— Слышь, дядя, ты чё гонишь? — он чуть было не сплюнул на коврик, но в голосе уже не было стали. Была обида пацана, которого обломали. — Какие ножики? Мы просто выйти хотели. Поссать, реально.

— Ну извини, — усмехнулся я, не сбавляя скорости. — Работа нервная.

Впереди замаячил указатель съезда.

— Вон там съезд, на заправку. Там и туалет теплый, и камеры есть, и кофе. Сервис, — сказал я. — Высажу там.

Я резко ушел вправо, подрезая одинокий грузовик. Тормоза скрипнули, машину качнуло.

Остановка у ярких огней АЗС показалась высадкой на другую планету. Здесь были люди, свет и жизнь.

Парень с заднего сиденья вылетел из машины первым, едва я успел разблокировать двери. Он чуть ли не бегом рванул к магазину, даже не оглянувшись.

Тот, что в кепке, выходил медленнее. Он задержался в дверях, глядя на меня злым взглядом.

— Борзый ты, шеф, — процедил он сквозь зубы. — Смотри, доездишься.

— Бывай, — кивнул я.

Он хлопнул дверью так, что «Шкода» жалобно дзынькнула стеклами.

Я смотрел, как он идет к заправке, сутулясь и пряча руки в карманы. Хищник остался без ужина.

Только когда они скрылись за стеклянными дверями, я позволил себе выдохнуть. Воздух со свистом вышел из легких.

— Один-ноль в пользу клуба знатоков, — прошептал я, включая передачу и медленно уезжая прочь от этого островка света, обратно в темноту трассы. Монтировку надо бы купить. Реально надо. Потому что в следующий раз блеф может и не сработать.

Руки задрожали уже потом.

Не тогда, когда спидометр показывал сто сорок, и старую «Шкоду» мотало по ледяной колее, как шлюпку в шторм. И не тогда, когда я врал про камеру и монтировку, поглядывая на человека, который решал, жить мне или нет. Тогда я был собран и функционален.

Накрыло через пять километров так, что пришлось свернуть на обочину за линию, отделяющую асфальтированный мир от грязного сугроба, и заглушить мотор.

Тишина ударила по ушам ватной подушкой.

Я откинулся на подголовник. Руки, все еще сжимающие руль, начали ходить ходуном. Крупная, противная дрожь, от которой стучали зубы. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить грудную клетку и выпрыгнуть наружу. Тук-тук-тук. Бешеный ритм, как у загнанного зайца.

Медленно разжал пальцы. На ладонях остались глубокие следы от оплетки руля.

— Твою мать… — выдохнул я в темноту салона.

Ничего того, на чем строился мой блеф у меня не было. Ничего, кроме «Интерфейса». Чертова эмпатия, которая в этот раз сработала как система наведения. Я чувствовал их страх. Я чувствовал момент, когда хищник засомневался. Я давил именно в эту точку, как опытный хирург давит на болевую точку, чтобы проверить реакцию пациента.

Десятки «стрелок» в нулевые, где неверно сказанное слово привело бы как минимум в травмпункт.

Тысячи переговоров. Сотни сложнейших сделок, где одно неверное слово стоило миллионы долларов. Там проигрыш означал банкротство, позор и потерю репутации.

Здесь проигрыш означал нож в печень и канаву где-нибудь под Люберцами. Ставки выросли, Макс. Причем выросли кратно, хотя валюта превратилась в жалкие рубли.

Я склонил голову и прижался лбом к холодному пластику руля.

— Не показывай страх, — прошептал я мантру, которая спасала меня двадцать лет. — Никогда, сука, не показывай, что тебе страшно. Даже если ты обгадился со страху, улыбайся и делай вид, что это часть плана.

Дыхание постепенно выравнивалось. Дрожь уходила в ноги, оставляя в мышцах противную слабость.

Я потянулся к телефону. Палец завис над иконкой экстренного вызова. «112».

Нажать?

Вызвать ментов. Сказать: «На меня хотели напасть».

А что я им скажу? «Два пассажира попросили остановить на МКАДе, чтобы сходить в туалет, а я испугался их ауры»? Юридически ничего не произошло. Угрозы были, но косвенные. Ножа я не видел. Они просто вышли.

Предъявить нечего.

Зато последствия будут вполне осязаемые. Вызов, протокол нудная объяснительная. Мои данные — данные Геннадия Петрова — попадут в сводки. Меня начнут дергать. А лишнее внимание мне сейчас нужно как собаке пятая нога. Я — призрак, который живет в чужом теле, с чужими документами и мутной историей пожара за плечами.

— Отмена, — сказал я вслух и заблокировал экран.

Телефон полетел на соседнее сиденье.

Я завел машину. «Шкода» отозвалась привычным, успокаивающим урчанием.

Уснуть я не смогу. Поэтому продолжу работать. Страх — это роскошь, за которую мне никто не заплатит.

Следующие два часа прошли в тумане. Я превратился в робота.

Заказ. Подача. «Здрасьте». Поездка молча. «Спасибо, до свидания».

Я возил каких-то теней. Студентку с заплаканными глазами, которая всю дорогу шмыгала носом, но молчала. Угрюмого мужика с спортивной сумкой, от которого пахло хлоркой бассейна. Веселую пару, возвращающуюся из гостей.

Я как мог старался абстрагироваться, чтоб «Интерфейс» не грузил меня их эмоциями. Я не хотел знать, почему плачет студентка или чему радуется пара. Я устал быть приёмником для всего города.

Если постоянно буду пропускать через себя каждого пассажира, я свихнусь. Мой мозг просто выгорит, как тот предохранитель в гараже у Гены.

Нужен фильтр. Нужно учиться управлять этой хреновиной. Включать, когда нужно просканировать «хищника», и выключать, когда чужие эмоции накрывают с головой. Ну или как вариант возить Барона в багажнике. Хотя, жалко собачку.

На часах было шесть утра, когда город начал просыпаться.

Небо на востоке, над серыми коробками спальных районов, окрасилось в нежно-розовый цвет. Красиво. Даже здесь, среди грязи и бетона, рассвет был красивым.

Я заехал на ту самю заправку, где высадил «гопников», но уже с другой стороны МКАДа. Ирония судьбы.

Кофе из автомата стоил восемьдесят девять рублей. Горький, водянистый и обжигающий язык. Я стоял у машины, держа пластиковый стаканчик двумя руками, и смотрел на поток машин, который становился все плотнее.

Москва просыпалась. Миллионы людей ехали на работу, чтобы продать свое время за деньги. И я был одним из них.

Я достал телефон и открыл приложение.

«Заработок за смену».

Цифры порадовали глаз.

6 200 рублей.

Чистыми. За вычетом бензина и комиссии. Шесть тысяч двести рублей за одну ночь.

Я присвистнул.

Вчера днем я корячился в пробках за сумму гораздо меньше.

Коэффициенты. Отсутствие пробок. И, конечно, риск. Ночной тариф — это плата за страх.

Я сделал глоток мерзкого кофе и принял решение.

К черту дневные смены. К черту толкание в пробках с яжматерями и офисными клерками. Я перехожу в ночной режим.

Днем я буду спать. Днем я буду думать, планировать, искать свои деньги, искать способы вернуть свою жизнь. А ночью — охотиться. Ночью я буду зарабатывать ресурс, чтобы выжить.

Я допил кофе, смял стаканчик и бросил его в урну. Попал.

Дорога домой была спокойной. Трасса М-2 летела под колеса серым полотном. Я включил радио — что-то нейтральное, джазовое.

Сегодня я выжил. И не плохо заработал. И это было чертовски хорошее начало дня.