Таксист из Forbes

Глава 3

Первая ночь в новой шкуре началась с обыска. Я чувствовал себя вором в собственном доме — хотя какой он, к чертям, собственный? Тридцать три квадратных метра чужого уныния.

На комоде, под стопкой счетов за коммуналку, лежала папка-файл. Мутная, заляпанная чем-то жирным. Я вытряхнул содержимое на диван.

— Ну, давай знакомиться, Геннадий Дмитриевич, — пробормотал я, разглядывая паспорт.

Фотография 2007 года. На меня смотрел пацан с дурацкой челкой и взглядом теленка, которого ведут на убой, а он думает, что это экскурсия. Дата рождения: 12.03.1989. Тридцать семь лет. Всего на пять лет младше меня настоящего, а по ощущениям — будто этот организм прожил три жизни, и все неудачные. Прописка: Серпухов, улица Ворошилова.

Я отложил паспорт. Дальше шло водительское удостоверение. Категории B, C. Хоть здесь не соврали. Права были потертые, уголок отклеился. Видно, часто доставал, показывая гаишникам. Благо теперь всё есть в госуслугах.

Свидетельство о расторжении брака. Четырнадцатое ноября прошлого года. Свежак. Годовщина скоро. Надо будет отметить — купить самую дешевую водку и вылить в раковину. Символизм, мать его.

Трудовая книжка. Я пролистал страницы. Последняя запись — два года назад. «Индивидуальный предприниматель». А дальше — тишина. Пустота. Белая пустыня безработицы.

И, наконец, конверт. Обычный, почтовый, без марок. Внутри лежал свернутый вчетверо лист бумаги.

Свидетельство о смерти. Копия.

«Курочкин Алексей Николаевич».

Я замер. Кто это?

В мозгу снова щелкнуло, как будто кто-то передернул затвор старого автомата. Воспоминание ударило под дых, выбив воздух из легких.

Черный дым. Едкий, сладковатый запах пластика. Я — то есть Гена — ползу по полу гаража, закрывая лицо мокрой тряпкой. Жар невыносимый. «Лёха! Лёха, ты где, мать твою!» — ору я, но голоса нет, только хрип. В подсобке, за железной дверью, тишина.

Меня согнуло пополам прямо посреди комнаты. Руки затряслись так, что бумага зашуршала.

В груди развернулась черная дыра. Это была не моя эмоция. Это было наследство. Чужая вина поднялась из самых темных глубин подсознания Гены, затопив меня с головой. Она была физической свинцовой жижей, которая заливала горло, не давая дышать.

Лёха. Двадцать пять лет. У него жена с ребенком осталась. Он просто поругался с ней и пришел ночевать в сервис. А проводку замкнуло.

«Я убил его», — эта мысль билась в голове Гены восемь месяцев подряд. Каждый день. Каждую ночь, когда он смотрел в потолок.

— Твою мать… — прохрипел я, оседая на диван. Пружина впилась в бедро, но я даже не заметил.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь отделиться от этого чувства. Я — Макс Викторов. Я не сжигал этот гараж. Я не нанимал этого парня без оформления. Это не моя вина!

Но тело считало иначе. Мышечная память хранила этот ужас. Спазм в диафрагме, холод в кончиках пальцев, тошнота, подкатывающая к горлу при мысли об огне. Жить в чужом теле — это как носить чужое, грязное белье. Только вывернуть его нельзя. Оно внутри. Оно пришито к мясу.

Я с трудом поднялся и побрел в ванную. Мне нужно было смыть с себя этот липкий морок.

Ванная комната встретила меня отколотой плиткой и ржавыми потеками на эмали. Зеркало над раковиной было мутным, внизу почернело от сырости.

Я скинул одежду. Футболка воняла потом. Джинсы чуть ли не стояли колом от грязи. Тут же забросил все это в стиралку.

Встал под душ. Крутанул кран — тот отозвался жалобным визгом, трубу затрясло. Бойлер, висящий над унитазом, угрожающе зашипел. Вода пошла тонкой, жалкой струйкой, то ледяной, то кипятком. Напор — курам на смех. У меня в гостевом туалете на яхте биде работало мощнее.

Я намылил мочалку обмылком хозяйственного мыла и начал тереть кожу. Сильно, до красноты. Хотелось содрать верхний слой, добраться до себя настоящего.

Пока намыливался, увидел шрам на левом предплечье. Длинный, белесый рубец. Велик «Кама», мне двенадцать, я лечу с горки, тормоза отказывают… Нет, стоп. Ему двенадцать. Гене.

Я повернулся спиной к зеркалу, вывернул шею. На левой лопатке синела портак-татуировка. Якорь, обвитый цепью, и кривая надпись: «ВМФ». Балтийск. Два года матросом. Чистка гальюнов и бесконечная машачка палубы.

Живот. Я потрогал складку над следом от ремня. Мягкая, дряблая. Но под ней пальцы нащупали что-то твердое. Мышечный корсет. Гена когда-то был крепким парнем. Гайки крутить — это вам не мышкой кликать. Сила есть, просто она заплыла жиром и пивом.

Это было странное, извращенное чувство. Я трогал себя, но это был не я. Это был квартирант, который въехал в убитую хату, где прежний жилец оставил горы мусора и свои детские фотоальбомы.

Вытеревшись жестким, застиранным полотенцем, вышел в комнату, где нашел сменную одежду. Потом побрел на кухню.

Желудок скрутило спазмом. Голод — единственное, что сейчас было честным и понятным.

В шкафчике над столом нашлась пачка «Роллтона» с говядиной. Деликатес, блин. Я поставил чайник. Электрический, пластмассовый и весь в накипи.

Пока вода закипала, я смотрел в окно. Темный двор. Ржавые остовы качелей скрипели на ветру, как виселицы. Уснуть бы сейчас и проснуться в своей постели на вилле в Ницце. Чтобы прислуга принесла свежевыжатый апельсиновый сок и круассаны.

Чайник щелкнул.

Я залил брикет лапши кипятком, накрыл тарелкой. Подождал пять минут. Запах глутамата натрия и сушеных овощей ударил в нос, вызывая обильное слюноотделение.

Я ел стоя, прямо у подоконника, обжигая язык.

Вкусно.

Черт возьми, это было вкусно. Горячая, соленая и острая жижа проваливалась в желудок, разливаясь блаженным теплом.

Я поймал себя на мысли, что последние лет десять ел не потому, что хотел, а потому что было время обеда или делового ужина. Я дегустировал, оценивал подачу, соус и прожарку. А здесь… Здесь был просто животный голод. И этот химический суп казался пищей богов.

Телефон на столе завибрировал, прерывая мою гастрономическую оргию.

Я глянул на экран. Треснутое стекло искажало имя, но смайлик читался отчетливо.

«Марина ☠️».

Череп. Единственная шутка, на которую сподобился этот унылый Гена.

Я вытер губы тыльной стороной ладони и нажал «ответить».

— Алло?

— Ну что, Гена, всё таксуешь? — голос в трубке был сладким и тягучим, как просроченная сгущенка. Но в этой сладости плавал яд.

Я представил её. По памяти Гены. Блондинка с претензией. Губы накачаны по акции у мастера на дому, брови нарисованы маркером.

— Таксую, Марин. Кто-то же должен страну возить, — ответил я спокойно.

Она хмыкнула.

— А я вот чемоданы собираю. Мы с Андреем в Турцию летим. Завтра вылет.

Пауза. Она ждала. Ждала, что я начну ныть. Или спрошу, сколько путевка стоит. Или начну орать, что она шлюха. Это была ее игра — позвонить бывшему и ткнуть носом в то, что его жизнь — говно, а у неё — «дольче вита».

— Пять звезд, Ген! Ультра олл инклюзив. Ты о таком и не мечтал. Андрей такой молодец, такой заботливый… — она сделала нарочитый вздох. — Ты же помнишь Андрея? Ну, у которого магазин стройматериалов?

Андрей. Лысый боров на кредитном «Прадо». Гена его ненавидел. Гена его боялся.

А мне было плевать.

— Помню, конечно, — сказал я, отхлебывая бульон из тарелки. — Слушай, Марин…

— Что? — в её голосе проскользнуло торжество. Она думала, я сейчас попрошу денег в долг или начну умолять вернуться.

— Передай Андрею, что с его текущей кредитной нагрузкой и просрочками по поставщикам, Турция — это его финансовый потолок на ближайшие пять лет. И пусть проверит налоговую задолженность за прошлый квартал. А то на границе развернут, неудобно выйдет перед «ультра олл инклюзивом».

В трубке повисла тишина. Оглушительная. Слышно было только, как она сопит.

— Ты… Ты чего несешь, придурок? — голос у неё сел. Вся медовость испарилась.

— Хорошего отдыха, Марин. Не обгори.

Я нажал отбой и швырнул телефон на стол.

Внутри разлилось тепло. Не от лапши. Это было мелкое, скорее даже мелочное, почти детское удовольствие. Я представил её лицо. Вытянутое и растерянное. Она сейчас стоит посреди комнаты с купальником в руках и пытается понять: откуда этот неудачник знает про кредиты Андрея?

А он не знает.

Я знал. Я просто чувствовал — тогда, в машине, «ловя» ощущения пассажира. Я понял механику. Люди фонят информацией. И Андрей, судя по воспоминаниям Гены и повадкам таких коммерсантов средней руки, был закредитован по самые помидоры. Это классика жанра: «Прадо» в лизинг, баба в Турцию, а на счетах — кассовый разрыв.

— Один-ноль, — усмехнулся я.

Но улыбка тут же сползла.

Не расслабляйся, Макс. Она — никто. Мелкая, злобная баба из прошлого чужого мужика. Это не победа. Это так, щелчок по носу.

У тебя проблемы покрупнее. Ты мертв. Твоё тело, скорее всего, уже жрут рыбы или пакуют в цинковый гроб. Твои счета заморожены. Ты нищий. Ты в чужом теле с долгами и уголовным прошлым в анамнезе (пожар дело темное).

И где-то там, наверху, есть люди, которые меня убили. И они сейчас пьют шампанское, уверенные, что дело сделано. Что Макс Викторов списан в утиль.

— Хрен вам, — прошептал я в темноту кухни.

За стеной завыла собака. Тот самый Барон. Протяжно так, с душой.

Я пошел в комнату, лег на диван. Пружина вонзилась в бок. Поворочался, пытаясь найти положение, в котором позвоночник не будет осыпаться в трусы.

Завтра.

Завтра начнется первый полный день моей новой жизни. Жизни человека, которым я никогда не хотел быть, но которым мне придется стать, чтобы выжить и вернуться.

Я закрыл глаза и темнота сомкнулась надо мной.

В пять сорок утра мир взорвался.

Звук был мерзкий и нарастающий, как зубная боль. «Радар» — стандартная мелодия яблочного будильника, которая в этой реальности звучала из хриплого динамика разбитого «Самсунга».

Я распахнул глаза.

Первые три секунды мозг отчаянно пытался загрузить привычные текстуры. Где высокий потолок с лепниной? Где сатиновое белье плотностью в тысячу нитей? Где, черт возьми, шум прибоя или хотя бы гул кондиционера?

Вместо этого прямо над моим лицом нависал грязно-белый потолок с желтым пятном, похожим Австралию. Стены давили узором из пошлых цветочков. А в правый бок впивалось что-то острое и железное, словно я спал на противотанковом еже.

— Какого… — начал было я, но осекся.

Память обрушилась на плечи мокрым рюкзаком.

Я не на вилле. И даже не на яхте. Я в Серпухове, в хрущевке, и меня зовут Гена. А железка в боку — это пружина дивана, который помнит еще, наверное, Горбачева.

Я сбросил колючее одеяло и сел. Пол был холодным. Линолеум лип к ступням.

— Подъем, олигарх, — прохрипел я в тишину. — Труба зовет. Вернее, не труба, а приложение такси.

Ванная встретила уже знакомым запахом сырости. Я выдавил на щетку остатки пасты «Лесной бальзам». Тюбик был скручен в тугую спираль — Гена был мастером экономии. Вкус хвои и дешевого мела наполнил рот.

Сплюнув в раковину, смыл пену и поднял глаза на зеркало.

Оттуда на меня смотрела помятая физиономия с мешками под глазами. Щетина стала гуще, делая меня похожим на алкоголика со стажем.

— Доброе утро, Гена, — сказал я отражению. — Погнали. Сегодня мы будем зарабатывать на хлеб с маслом. Или хотя бы на хлеб.

На улице было темно и зябко. Ноябрьский воздух, смешанный с выхлопными газами, бодрил лучше любого эспрессо.

Я подошел к своей «кормилице». Белая «Октавия» стояла у бордюра, покрытая тонким слоем инея.

Тело включило автопилот. Пока я зевал, пытаясь разлепить глаза, руки уже делали дело. Ритуал.

Обойди машину по кругу. Пни колесо. Нет, не просто пни — присядь, потрогай протектор. Переднее левое чуть приспущено. Палец опытного шиномонтажника чувствовал разницу в давлении даже без манометра. Надо подкачать.

Протереть боковые зеркала тряпкой, которая жила в кармане двери. Проверить уровень масла. Щуп, промасленная тряпка тут же под капотом, снова щуп. Темное, но еще походит.

Я плюхнулся на водительское сиденье.

Нажал кнопку старта. Мотор чихнул, но завелся, наполняя салон привычной вибрацией. Двести сорок тысяч пробега — это вам не шутки. Подвеска на выезде со двора глухо стукнула, передавая привет моим почкам. Печка зашумела вентилятором, выдувая едва теплый воздух.

В прошлой жизни у меня был S-класс. Там сиденья делали массаж горячими камнями, а ионизатор воздуха создавал атмосферу альпийского луга. Теперь я сижу в консервной банке и радуюсь, что печка вообще работает.

— Адаптируйся или сдохни, Макс, — пробормотал я, включая телефон. — Эволюция не прощает снобов.

Палец коснулся иконки «Таксометр».

«На линии».

Поехали.

Первый заказ прилетел через минуту.

«Улица Чехова, 5. Магнит. Комфорт».

Клиент — бабушка. Божий одуванчик в старом пальто и пуховым платком на голове. В руках — две объемные сумки, набитые продуктами так, что ручки трещат.

Я вышел, открыл багажник.

— Ой, сынок, спасибо, — засуетилась она. — А то тяжело-то как… В поликлинику мне, к хирургу.

Мы ехали пять минут. Три километра по разбитому асфальту. Зачем ей сумки с продуктами на приеме?

— Приехали, — сказал я, останавливаясь у ворот больницы.

— Дай бог тебе здоровья, — прошамкала она, протягивая мелочь.

Счетчик показал: 212 рублей.

Из них вычесть комиссию агрегатора, бензин, амортизацию…

На руки — рублей сто двадцать. Чистыми.

Следующий заказ — промзона. Завод «Конденсатор».

Угрюмый мужик в промасленной робе прыгнул на заднее сиденье, буркнул «здрасьте» и уткнулся в телефон. Ехали молча. Пять километров. 349 рублей.

В голове щелкал калькулятор.

Чтобы заработать чистыми хотя бы две тысячи рублей в день — тот самый прожиточный минимум, чтобы не сдохнуть с голоду и гасить долги, — мне нужно сделать десяток таких «коротышей». Или может чуть больше. Это адская гонка. Светофоры, пробки, ожидание, посадка-высадка. Ты крутишься как белка в колесе, сжигая сцепление и нервы, а выхлоп — копейки.

Нужны «дальняки». Аэропорты и вокзалы, Москва. Там тариф другой, там коэффициент.

Математика нищеты проста и безжалостна: либо ты берешь объемом и умираешь за рулем, либо ловишь удачу за хвост.

И тут телефон пискнул по-особенному. Длинно и требовательно.

«Заказ: Серпухов — Аэропорт Домодедово».

Сердце екнуло. Есть!

— Твоя взяла, Макс, — усмехнулся я, принимая заказ. — Вырываемся из болота.

Пассажир ждала у подъезда кирпичной новостройки. Женщина лет пятидесяти, ухоженная, в дорогом пальто. Типичный средний менеджмент или владелица небольшого бизнеса. Рядом — чемодан-кэбин на колесиках.

Я вышел, загрузил багаж. Она кивнула, не прерывая разговора по телефону, и села назад.

— Да, Сергей Борисович, отчет будет у вас на почте через час. Я в такси, еду… Да, конечно. Все цифры перепроверены.

Голос сухой и деловой. Стальные нотки. Я знал таких женщин. «Железные леди» районного масштаба. Они держат в ежовых рукавицах бухгалтерию и мужей, а по ночам плачут в подушку от того, что никто не называет их «зайкой».

Мы вышли на трассу. Скорость сто десять. Шум колес укачивал.

Женщина сзади закончила с Сергеем Борисовичем и тут же набрала новый номер.

— Алло? Мамуль?

Тон изменился мгновенно. Сталь расплавилась, превратившись в теплый воск.

— Да, выехала. Ты лекарство приняла? Точно? Смотри у меня, я проверю… Не волнуйся, я позвоню, как прилечу. Сразу же. Люблю тебя, мам.

И тут меня накрыло.

Волна.

Она шла с заднего сиденья, заполняя салон, вытесняя запах зимней омывайки.

Нежность.

Абсолютная, чистая и без примесей. Светлая тревога дочери за мать. Желание защитить, укутать, спрятать от болезней и старости. Это чувство было таким густым, что его можно было резать ножом и мазать на хлеб.

У меня перехватило горло.

Вспышка памяти Гены: его мать умерла пять лет назад. Рак. Он не успел попрощаться, был в рейсе.

А потом — моя собственная память. Макса.

Бабушка. Ее руки в муке. Запах пирогов. «Максимушка, внучок…». Она была единственным человеком во вселенной, которому было плевать на мои миллиарды. Она любила меня просто потому, что я есть. И я не был у нее почти год. Некогда. Сделки, слияния, Советы директоров.

Я сжал руль так, что кожа на оплетке скрипнула. Глаза защипало.

Вот она, моя суперспособность. Жрать чужие эмоции и захлебываться собственной совестью.

— У вас все хорошо? — спросила пассажирка, заметив мой взгляд в зеркале.

— Да, — хрипло ответил я. — Просто… дорога скользкая. Внимательнее надо быть.

Она кивнула и отвернулась к окну. А шлейф ее любви к матери все еще висел в воздухе, согревая этот убогий салон лучше печки.