Таксист из Forbes

Глава 8

Сон не шёл. Организм провалился в странное состояние, знакомое мне по неделям перед закрытием крупных сделок: тело гудело от усталости, мышцы ныли, требуя горизонтального положения, а мозг работал на оборотах реактивной турбины.

Я ворочался на продавленном диване, слушая, как где-то за стеной кашляет сосед, а холодильник на кухне выходит на взлётный режим. Пять часов утра. Самое время для самокопания и паранойи.

Я только лёг и вставать не хотелось, но лежать и пялиться в пятно на потолке было ещё невыносимее.

Свесив ноги на холодный линолеум, я поплёлся на кухню. На столе, уже чистом, без крошек и пятен от чая, лежал ноутбук Гены. Старенький Lenovo с наклейкой «World of Tanks» на крышке. Я открыл его. Экран моргнул и засветился, явив моему взору трещину в правом углу, похожую на паутину.

— Ну, давай, железяка, показывай, чем жил твой хозяин, — пробормотал я, вводя пароль.

«123456». Гений кибербезопасности.

Рабочий стол был завален ярлыками игр и папками с названиями вроде «Разное», «Документы» и «Фото». Я кликнул на папку «Моё дело».

Внутри — сканы, экселевские таблицы, копии счетов, договоры. История маленького, но гордого бизнеса под названием «Гена-Сервис».

Я начал читать.

ИП Петров Г. Д. Дата регистрации — два года назад. Виды деятельности: техническое обслуживание и ремонт автотранспортных средств.

Я просматривал финансовые отчеты, которые Гена вел в Excel с трогательной педантичностью. Цифры были скромные, до смешного. Оборот, который в моём холдинге тратили на канцелярские скрепки. Но динамика была положительная. Стабильный рост, сезонные пики (переобувка), провалы в январе.

Здесь не было золотых гор. Но здесь была жизнь.

«Штат: 2 человека».

Алексей Курочкин. Тот самый. Хороший приятель, мастер на все руки.

Александр Мельников. Подсобный рабочий, привлекался в сезон.

Я открыл папку с фотографиями. Вот они стоят у ворот гаража из красного кирпича. Гена — ещё не такой замученный, улыбается широко и открыто. Лёха — молодой парень с вихром светлых волос, держит гайковерт как автомат Калашникова. Над воротами кривоватая вывеска: «Гена-Сервис: Шиномонтаж. Правка дисков».

В глазах Гены на фото читалась гордость. Это было его королевство. Его двадцать квадратных метров независимости. Он сам это построил, сам крутил гайки и сам договаривался с поставщиками резины. Честный бизнес. Без откатов, без офшоров и без подковерных интриг.

А потом папка заканчивалась.

Последний файл датирован апрелем этого года. «Акт о пожаре».

Я открыл скан документа. Казенный язык, сухие формулировки.

«Причина возгорания: аварийный режим работы электрооборудования (короткое замыкание электропроводки)».

«Пострадавшие: Курочкин А. Н., 1999 г.р., смертельное отравление продуктами горения».

Я перечитал ещё раз. «Короткое замыкание».

В памяти всплыл эпизод. Гена стоит в строительном магазине, выбирает кабель. Толстый, медный, в двойной изоляции. «С запасом бери, Ген, чтоб на века», — говорит ему Лёха. И Гена берёт. Дорогой, качественный кабель. Он сам его прокладывал полгода до пожара. Сам зачищал контакты, сам ставил автоматы защиты.

Гена был плохим бизнесменом, но хорошим механиком и электриком. Он параноил по поводу электрики, потому что в гараже много горючего материала — резина, масла.

Мой внутренний аналитик недовольно поморщился. Не сходится. Новая проводка, правильные автоматы — и вдруг замыкание такой силы, что гараж вспыхнул как спичка, и парень даже не успел проснуться?

Я закрыл скан и уставился в темноту кухни.

В голове Гены хранилось ещё кое-что. Воспоминание, которое он, казалось, специально задвинул в самый дальний угол сознания, под груду вины и алкогольного тумана.

Март. За месяц до пожара.

В сервис заходит мужик. Не клиент. Такие не меняют колеса в гаражах. Кожаная куртка, бегающие глазки, запах дорогого парфюма, который в гаражной вони кажется химическим оружием.

Семён.

«Здорово, начальник. Дело есть».

Генка вытирает руки ветошью.

«Слушаю».

«Тут люди интересуются… Место у тебя козырное. Дорога рядом, трафик. Не хочешь продать будку? Хорошие деньги дают. Закроешь ипотеку (которой у Гены не было, был кредит, за этот самый бизнес), машину обновишь».

«Не продается», — буркнул Гена. — «Сам работаю».

Семён не удивился. Он достал визитку, положил на верстак.

«Зря ты так, Гена. Олег Константинович расстроится. Он хотел по-хорошему. Ты подумай. Время неспокойное, мало ли что… Проводка старая, крыша течёт…»

Он улыбнулся. Мерзко так, уголком рта.

«От Олега Константиновича привет».

Гена тогда просто смял визитку и выкинул в урну. Посмеялся с Лёхой: «Ишь ты, бизнесмены хреновы. Наше место им подавай».

А через месяц Лёха сгорел вместе с местом.

Олег Константинович.

Я открыл браузер. Пальцы быстро застучали по клавиатуре.

«Олег Дроздов Серпухов». (*персонаж вымышленный)

Поисковик выдал россыпь ссылок.

Сайт горсовета. Фотография депутата. Круглое, лоснящееся лицо, глазки-щелочки, тройной подбородок, уложенный на воротник дорогой рубашки. Пиджак явно тесноват в плечах.

«Дроздов Олег Константинович. Депутат городского Совета. Член фракции „Вместе мы сила“. Меценат, общественный деятель».

Ниже — список активов. Официальных, конечно.

Сеть «Драйв-Сервис». Три автомойки, два крупных техцентра. И — внимание — строящийся комплекс автосервиса как раз в том районе, где стоял гараж Гены.

Я открыл его в ВК и в других соцсетях.

Фото с рыбалки. Дроздов держит огромную щуку, улыбаясь так, словно лично её родил.

Фото с охоты. Дроздов в камуфляже, с ружьем, нога стоит на туше кабана.

Фото рядом с новеньким BMW ×7. Подпись: «Новая игрушка. Работаем, братья!».

Я смотрел на это лицо и чувствовал, как внутри поднимается ярость. Не эмоция Гены — того трясёт от страха при одной мысли об этом человеке. Моя ярость. Ярость хищника, который видит падальщика.

Этот Дроздов был классическим провинциальным князьком. Мелкий, жадный и уверенный в своей безнаказанности. Таких я давил десятками в двухтысячные, скупая их бизнесы оптом за долги.

Схема была прозрачна как слеза младенца.

Дроздов расширялся. Ему нужна была земля. Земля под гаражом Гены была в аренде, но сам бокс — в собственности. Выкупать? Дорого и долго. Проще сжечь.

«Устранение конкурента через поджог», — мысленно поставил я диагноз. Примитивно и грубо, но эффективно. Нет гаража — нет бизнеса. Земля освобождается, аренда расторгается городом (а в городе у нас кто сидит? Правильно, друзья Олега Константиновича), и участок уходит «нужному человеку».

А смерть парня?

Для таких, как Дроздов, это «сопутствующий ущерб». Погрешность в калькуляции. Ну, сгорел какой-то холоп. Бывает. Следствие наверняка смазали — пару звонков начальнику пожарной части, конверт следователю, и вот тебе «короткое замыкание».

Гена этого не понял. Он был слишком простым для таких схем. Он поверил в случайность, в свою вину, в призрачное «не доглядел». Он сожрал себя изнутри чувством вины, начал пить, позволил этому упырю победить без боя.

Его просто сожрали. Прожевали и выплюнули кости, а он даже не заметил зубов.

Я захлопнул крышку ноутбука. В темноте кухни этот звук прозвучал как выстрел.

— Значит, Олег Константинович, — прошептал я в тишину. — Меценат и любитель немецкого автопрома.

Сейчас у меня не было ни денег, ни связей, ни частной армии юристов. Я сидел на табуретке в чужих трусах, с долгом за коммуналку и с воющей собакой за стеной (Барон, видимо, что-то почуял во сне и гавкнул).

Но у меня появилась цель.

Не просто выжить. Не просто заработать на еду.

Это теперь было личное. Этот жирный боров в дорогом костюме не просто сжёг гараж. Он убил Лёху. И он превратил жизнь Гены в ад.

А я не люблю, когда портят мои активы. Даже если этот актив — арендованное тело таксиста-неудачника.

В бизнесе есть правило: если тебя ударили, и ты не ответил, тебя будут бить всегда.

Я встал и подошел к окну. Там, за панельными коробками, где-то жил в своем особняке депутат Дроздов. Жил спокойно, уверенный, что он — король этой горы.

— Спи, Олежка, — усмехнулся я. — Пока спи.

Кнопка «Перевести» на экране смартфона всегда казалась мне самой честной кнопкой в мире. В ней не было лицемерия. Ты либо нажал, и цифры улетели, либо не нажал. Третьего не дано.

Я сидел на кухне, гипнотизируя экран.

Пятнадцатое число. День «Ч» в календаре Геннадия Петрова.

Я пролистал историю операций в приложении банка. Скроллил вниз, месяц за месяцем. Октябрь, сентябрь, август… Список был монотонным, как стук колес поезда.

«Ольга Николаевна К. — 15 000 ₽».

«Ольга Николаевна К. — 15 000 ₽».

В июле, судя по графику приходов и расходов, у Гены была полная финансовая задница. Он тогда болел, почти не таксовал, лежал с температурой под сорок. Баланс карты на начало месяца — три тысячи двести рублей.

И всё равно. Пятнадцатого числа — перевод. Пятнадцать штук.

Я вспоминал, как он это сделал. Занимал у соседей, что-то сдал в ломбард, таксовать приходилось с лихорадкой, рискуя вырубиться за рулем…

Я смотрел на эти строчки и чувствовал себя странно. Будто нашел в кармане старого, дешевого пуховика, купленного на распродаже, забытый орден Почетного легиона.

Макс Викторов никогда не платил за то, что не приносило дивидендов. Благотворительность? Только под камеры и для налоговых вычетов. Помощь друзьям? Только если эти друзья могли быть полезны в будущем.

А Гена платил за воздух. Юридически он был чист. Уголовное дело закрыто, гражданских исков нет. Никто не мог заставить его отдавать треть, а то и половину своего жалкого дохода вдове парня, который сам нарушил технику безопасности.

Но он платил.

Потому что Лёха был другом. А в кодексе Гены, написанном, видимо, на обратной стороне пачки дешевых сигарет, друзья — это те, за кого ты отвечаешь. Даже если они мертвы. Особенно если они мертвы.

Я отложил телефон и посмотрел в темное окно, где отражалась моя новая физиономия. Усталая и небритая, с печатью хронических проблем.

— Знаешь, Гена, — сказал я тихо, обращаясь к пустоте кухни. — Ты был лучше, чем о тебе думали. И уж точно лучше, чем я.

Тишина мне не возразила. Только холодильник одобрительно хрюкнул компрессором.

С этими мыслями, я добрел до дивана и, всё-таки уснул.

Ближе к обеду, сидя на кухне, судьба, видимо, решила, что за хорошие поступки полагается печенька. Или, по крайней мере, шанс заработать на эту печеньку.

Только я собрался заварить вторую кружку растворимой гадости, как смартфон ожил.

«Заказ: Серпухов — Тула. Тариф 'Межгород».

Я присвистнул. Сотня километров в одну сторону. Это жирный кусок. Это возможность поднять неплохие деньги за один рейс, если повезет с обратным попутчиком.

— Принимаем, — палец коснулся экрана раньше, чем мозг успел придумать причину для лени.

Клиентом оказался мужик с огромным рюкзаком и чехлом для гитары. Ехал на какой-то фестиваль авторской песни или просто к друзьям бухать на природе — разбираться не хотелось. Главное, он молчал. Сел вперед, уставился в телефон и всю дорогу переписывался с кем-то, хихикая в усы.

От него фонило легким, пузырящимся предвкушением праздника. Очень комфортный фон. Не то что ночные мажоры или депрессивные клерки. С таким пассажиром можно было расслабиться и просто рулить, позволяя мыслям течь своим чередом.

Мы проскочили Оку, вышли на трассу М-2 «Крым». Дорога стелилась под колеса серым полотном, разметка мелькала гипнотическим пунктиром.

Километр за километром.

Я знал этот маршрут. Макс Викторов ездил здесь. Редко, правда. И обычно на заднем сиденье бронированного «Мерседеса», уткнувшись в планшет с котировками.

Но сейчас, глядя на указатели, я почувствовал, как сердце начало отбивать неровный ритм.

Указатель: «Заокский — 15 км».

За Тулой будет поворот направо — и там, через поля и перелески, будет деревня Дубки.

Тринадцать домов. Три жилых. Глушь, где мобильная связь ловится только если залезть на березу.

Там жила Зинаида Павловна. Бабушка.

Моя бабушка. Которая категорически отказывалась переезжать в новый дом. «Я тут родилась, я тут живу и я тут и умру» — говорила она. Спорить с ней было бесполезно. Никакие доводы она не желала слышать.

Я не видел её почти пол года. Всё время было некогда. «Потом, бабуль, потом. Сейчас сделка горит», «Сейчас я в Лондоне», «Сейчас я занят». Я откупался. Присылал ей подарки, которые она складывала в шкаф, даже не распаковывая. Оплатил ремонт крыши, нанял местных мужиков, чтобы перекрыли зеленым профлистом. Она тогда звонила, плакала и благодарила. А я говорил с ней три минуты, стоя в пробке на Садовом, и думал о том, как бы побыстрее свернуть разговор.

Я посмотрел на пассажира. Тот мирно дремал, прислонившись головой к стеклу.

— Сделаем крюк, — решил я.

Это было непрофессионально. Это добавит к маршруту минут двадцать. Но руль был у меня, а клиент спал.

Я сбросил скорость и ушел на второстепенную дорогу. Асфальт здесь сразу закончился, сменившись укатанным грейдером, присыпанным снегом. Подвеска «Шкоды» недовольно заворчала, но я не обращал внимания.

Лес расступился, открывая вид на заснеженное поле. А за ним — знакомые крыши.

Я неосознанно вцепился в руль.

Вон он. Третий с краю.

Бревенчатый сруб, потемневший от времени. Новая зеленая крыша ярко выделялась на фоне серого неба. Из трубы шел дым — ровный густой столб, поднимающийся прямо вверх. Значит, печь протоплена. Значит, дрова есть.

Я подъехал ближе, стараясь не шуметь мотором, и остановился на обочине, не глуша двигатель.

Сердце колотилось где-то в горле.

Во дворе кто-то был.

Я прищурился. Зрение Гены, хоть и не идеальное, позволило разглядеть фигуру.

Бабушка.

В старом, стеганом пуховике, повязанная платком крест-накрест. Она стояла у поленницы и что-то перекладывала. Маленькая, сгорбленная.

А на заборе, нагло щурясь на скупое зимнее солнце, сидел Маркиз. Рыжий, толстый котяра, которого я подарил ей котенком три года назад.

Жива.

Она была там, в пятидесяти метрах от меня. Живая и родная.

У меня перехватило дыхание. Захотелось выпрыгнуть из машины, перемахнуть через этот гнилой штакетник и уткнуться лицом в её старый пуховик, пахнущий дымом и яблоками. Закричать: «Бабуль, это я! Я живой! Я просто выгляжу как сантехник, но это я, Максимка!».

Но я сидел, вцепившись в руль, и не мог пошевелиться.

Что я ей скажу? Что её внук — утонул в океане, а его душа вселилась в тело таксиста? Она перекрестится и вызовет скорую. Или просто сердце не выдержит.

— Нельзя, — прошептал я. — Нельзя, Макс.

Я смотрел на неё, жадно впитывая каждую деталь. Как она поправляет платок. Как берет полено — видно, что тяжело, что руки болят. Как что-то говорит коту, и тот лениво машет хвостом.

И тут меня прошиб холодный пот. Похлеще того, что был на МКАДе.

Марго.

Моя «любимая» Маргоша, которая сейчас наверняка примеряет траурное платье от Dior, знала о Дубках. Я сам, дурак, привозил её сюда дважды. Похвастаться «корнями», показать, какой я простой и народный парень в душе. Мы жарили шашлыки, Марго делала селфи с козой и морщила нос от уличного туалета.

А если она знает, знает и Каспарян.

Артур Каспарян. Мой партнер, моя «правая рука», которые, скорее всего, вместе с Риткой и организовали мой «несчастный случай» с аквалангом.

Он умный и расчетливый. Он знает, что я любил бабушку.

Если они не найдут или не станут искать тело… Если возникнут проблемы с наследством… или кто-то начнет копать…

Бабушка — это идеальный рычаг. Или, что еще хуже, «свободный конец», который нужно обрубить, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Старушка в глухой деревне. Сердечный приступ, пожар… Никто даже расследовать не будет.

Я почувствовал, как внутри поднимается волна паники. Настоящей паники. Она здесь одна. Без охраны, без связи, абсолютно беззащитная.

Я посмотрел на дым из трубы. Теперь он казался мне не символом уюта, а мишенью.

И тут меня догнала ещё одна мысль. Ледяная, как скальпель, вскрывающий старый нарыв.

Здоровье.

Я прижался лбом к холодному стеклу. Зинаида Павловна только с виду была крепкой, как этот старый дуб у колодца. На деле внутри неё тикала бомба замедленного действия.

Гипертония. Тяжелая, запущенная, с рисками инсультов.

Два года назад, я с большими уговорами вывез её в Тулу (хоть туда она согласилась). Да, я привез врачей из лучших клиник Москвы, но и те разводили руками: «Ну что вы хотите, возраст, сосуды ни к черту, пейте эналаприл и молитесь». Я тогда взбесился. Поднял связи, нашел клинику в Израиле, получил консультацию. Ей выписали сложный курс. Какие-то экспериментальные швейцарские препараты, которые не купишь в аптеке за углом. Они стоили как крыло от «Боинга», но они работали. Бабушка ожила, перестала задыхаться, лицо розовое стало.

Я платил. Исправно, не глядя на чеки. Тогда для меня это были копейки.

Но вот в чем ужас… Я не знал названия.

Я судорожно сжал виски, пытаясь выудить из памяти хоть букву, хоть цвет упаковки. Бесполезно. Этим занимался мой помощник, Артём. Исполнительный парень с вечной Bluetooth-гарнитурой в ухе.

— Тёма, закажи бабушке лекарства, — бросал я ему на бегу между совещаниями.

— Сделано, Максим Александрович.

Я ни разу не держал эти коробки в руках. Я был «хорошим внуком», который откупался. Я делегировал заботу, как делегировал уборку офиса.

Сейчас Артём для меня недосягаем. Он — небожитель из корпоративного мира, а я — таксист с грязными ногтями. Я не могу позвонить ему и спросить: «Артём, привет! Ты бабушке покойного Макса таблетки покупал?». Меня пошлют, а номер заблокируют. Даже если я узнаю название… Денег Гены не хватит и на одну пачку. А если перестать их пить — откат будет страшным.

Паника начала перерастать в удушье. Я смотрел на маленькую фигурку у поленницы и понимал, что я не просто смотрю на неё — я смотрю на таймер обратного отсчета.

И тут память — та самая ассоциативная, рваная память Макса — выстрелила яркой вспышкой.

Аэропорт Внуково-3. Бизнес-терминал. Я сижу в кресле, жду посадку на борт до Мале. Телефон вибрирует. Сообщение от Артёма.

Перед глазами возник экран смартфона, четкий до рези.

«Максим Александрович, поручение выполнено. Курьер доставил Зинаиде Павловне препараты. На полгода вперед, как вы и просили».

Я выдохнул, чувствуя, как сердце, колотившееся о ребра, пропускает удар и начинает биться ровнее.

Полгода.

Это было три недели назад. Значит, у неё есть запас. Пять месяцев и одна неделя.

У меня есть время. Не много, но оно есть.

За пять месяцев я должен не просто выжить и заработать. Я должен вернуть себе свои счета и ту жизнь, которой я жил раньше. Или, как минимум, найти способ обеспечить её этими чертовыми таблетками, даже если придется грабить аптечные склады.

Таймер запущен.

— Я не дам тебя в обиду, — прошептал я, глядя на сгорбленную фигуру у поленницы. — Слышишь, бабуль? Я никому не дам тебя тронуть.

Пассажир рядом завозился, всхрапнул и открыл глаза.

— Приехали? — сонно спросил он, оглядываясь. — Эт где мы?

— Заблудился немного, навигатор глюканул, глушат видать, — соврал я, торопливо включая заднюю передачу. — Сейчас выберемся. Спите дальше, скоро приедем.

Я развернул машину. Последний раз глянул в зеркало заднего вида на зеленый профлист крыши и нажал на газ.

Мы возвращались на трассу.

В моем мысленном списке задач, между пунктами «выжить» и «найти деньги», появился новый. Пункт номер четыре. Самый важный. Красный маркер, жирный шрифт.

Прикрыть бабушку.

Как — я пока не знал. Денег на охрану нет. Привезти её к себе в однушку с тараканами и пьяным соседом Виталиком — убить её комфорт. Да и кто я ей?

Но я что-нибудь придумаю. Я обязан придумать. Ради неё я буду рвать жилы.

Колеса снова зашуршали по асфальту. Впереди была Тула со своими пряниками и самоварами. А позади остался мой якорь.