Таксист из Forbes

Глава 19

Перед самым Великим Новгородом агрегатор ожил и выдал заказ.

Великий Новгород — Валдай.

4200 ₽

Молодой парень, лет двадцати пяти, поздоровавшись сел на заднее сидение. От него тянуло нетерпением, но, попереписывавшись с кем-то в мессенджере, он уснул.

На подъезде к Твери, когда одометр отсчитал пятую сотню километров, организм выставил счет.

Глаза налились свинцом. Веки стали шершавыми, словно наждачка. Внимание начало плыть: фонари расплывались в единый длинный коридор, а разметка начала двоиться.

Тело Гены, хоть и выносливое, не было железным. Оно требовало отдыха.

Я свернул на заправку. Яркие огни «Газпромнефти» резанули по сетчатке.

Парковка, ручник. Вышел, потянулся до хруста в позвоночнике. Ночной воздух, морозный и пахнущий дизелем, немного привел в чувство.

В туалете никого не было. Я включил воду, плеснул ледяной струей в лицо. Один раз, второй. Вытерся жестким бумажным полотенцем.

Поднял глаза.

Из зеркала на меня смотрел мужик тридцати семи лет. Щетина, словно наждак, красные, воспаленные глаза с лопнувшими капиллярами, темные круги под нижними веками, похожие на синяки. Кожа серая и землистая.

Не миллиардер. Не герой-любовник.

Работяга. Изношенный механизм.

Раньше, глядя в зеркало, я видел чужака. Я видел «его» — Гену. Этого человека, в которого меня засунули.

Но сейчас я смотрел ему в глаза и не чувствовал отторжения.

— Ну что, брат, — сказал я хрипло. — Устал?

Я подмигнул отражению.

— Еще двести пятьдесят. Надо дожать. Мы справимся.

«Мы».

Слово вылетело само. И повисло в кафельном эхе уборной.

Я перестал делить нас.

Я больше не паразитирую в этом теле. Я и есть это тело. Его руки — мои руки. Его усталость, долги — тоже моё. И его победы… они теперь тоже наши общие.

Я купил двойной эспрессо и хот-дог, который показался пищей богов. Залил в себя кофе, как топливо в бак.

— Поехали, партнер. Дома отоспимся.

Остаток пути прошел под знаком арифметики. Цифры всегда меня успокаивали. Они не врут, не предают и не истерят.

В голове щелкал незримый калькулятор.

Заказ, комиссия агрегатора, бензин (бак туда, бак обратно), еда, кофе в дороге.

Итого, чистая прибыль на руки: двадцать одна тысяча триста рублей. За сутки.

Я присвистнул.

В обычном режиме «пылесоса», собирая заказы по городу по двести рублей, Гена зарабатывал три-четыре тысячи в день. Грязными. И убивал подвеску, нервы и время в пробках.

А здесь — один рывок.

Длинные заказы — это жила. Это золотое дно по меркам Гены.

Если делать по два таких рейса в неделю — это уже сто шестьдесят тысяч в месяц. Для Серпухова — деньги космические. Можно не только долги раздать, но и начать откладывать. Можно обновить машину. Можно нанять сменщика…

Стоп. Сменщика пока рано.

Но вектор понят. Не количество, а качество. Не суета, а стратегия.

Тот же принцип, что и в большом бизнесе. Маржинальность, эффективность и масштабирование. Просто масштаб другой, но законы работают железно.

Я улыбнулся. Даже в такси можно быть генеральным директором, если правильно настроить оптику.

Серпухов встретил серостью.

Восемь часов утра.

Я припарковал «Шкоду» на своем месте. Заглушил мотор. Тишина навалилась на уши ватным одеялом. Руки подрагивали от многочасового напряжения на руле.

Я сидел и смотрел на темные окна своей хрущевки.

В голове всплыли слова профессора Шульмана.

«В тот момент, когда вы принимаете решение… мир делится». «Каждое решение создает реальность».

Я мог бы сейчас сидеть и ныть. Жалеть себя, проклинать судьбу, мечтать о том, как бы вернуться обратно в тело Макса и жить прошлым.

Но я здесь.

Это — моя реальность. Не временная ссылка, не тюрьма, а моя жизнь. И я создаю её заново каждый день.

Я выбрался из машины, потянулся, слушая хруст суставов. Вдохнул морозный воздух.

Поднялся на крыльцо, набрал код домофона.

Подъезд встретил как всегда застарелым духом табака, сырости из подвала, кошек и… едва уловимым запахом пирожков.

Я вдохнул этот коктейль и вдруг понял, что меня не воротит.

Поднимался на третий этаж, стараясь не шуметь. За стеной, я знал, спит Виталик, спит Тамара Ильинична, а на коврике в коридоре, скорее всего, спит Барон, поджидая меня.

Я вставил ключ в замок. Повернул.

— Я дома, — прошептал я в темноту прихожей.

Звонок Панкратова раздался ровно в двенадцать дня, когда я, доедая яичницу, просматривал котировки криптовалют на экране разбитого телефона. Серёга был человеком слова, что в наших широтах — вымирающая добродетель.

— Генок, здорово. Не разбудил? — голос в трубке звучал бодро, с лёгким фоном работающей рации. — Короче, есть вариант. Не «Хилтон», сразу говорю, но по деньгам — сказка.

Я отложил вилку.

— Слушаю внимательно.

— Улица Физкультурная, хрущёвка. Хозяйка — баба Валя, божий одуванчик, на днях уехала в дом престарелых. Там деменция или что-то вроде, внук суетится, хочет сдать по-быстрому, чтобы квартплата не капала. Однушка, первый этаж. Мебель есть, хоть и старая. Просит восемь тысяч в месяц. Это реально дёшево, Генок, сейчас за такие деньги только угол в общаге с тараканами снимешь.

Восемь тысяч.

В моей голове мгновенно всплыла карта города. Физкультурная — это старый район, тихий, зеленый, хоть и обшарпанный. До садика недалеко. Магазины рядом. Для Оли с Тёмой — идеальный плацдарм для отступления.

— Беру, — коротко ответил я. — Дай контакт внука.

— Пиши. Зовут Стас. Скажешь, от Сергея из ЦОДД, он поймёт.

Через две минуты я уже набирал новый номер. Гудки шли долго и лениво.

— Алло? — голос молодого парня был сухим и безразличным.

— Станислав? Это Геннадий. Я по поводу квартиры на Физкультурной. Мне Сергей контакт дал.

— А-а, да… — парень зевнул. — Ну, можно посмотреть. Только там, знаете, бабушка жила… Вещи ещё не все вывезли. И цена… Я подумал, восемь — это как-то совсем благотворительность. Десять хочу.

Я усмехнулся. Классика. Увидел спрос — поднял цену. Инстинкт барыги просыпается быстрее совести.

Макс Викторов внутри меня поправил воображаемый галстук. Переговоры — моя стихия. Неважно, идет речь о слиянии корпораций или аренде «бабушатника». Принципы одни.

— Стас, послушай меня, — мой голос стал жестче, приобрел те самые металлические нотки, от которых потели топ-менеджеры. — Я знаю этот дом. И знаю состояние квартир после пожилых людей. Там ремонта не было со времен Олимпиады-80. Балкона на первом этаже нет. Окна, скорее всего, деревянные, сифонят.

Пауза в трубке. Он не ожидал напора.

— Ну, окна да… Но район…

— Район спальный. За десять тысяч я найду вариант с косметическим ремонтом и стеклопакетами. Ты сейчас будешь искать клиентов месяц. Показы, звонки неадекватов. А коммуналку платить тебе.

Я сделал паузу, давая ему переварить.

— Моё предложение: восемь тысяч. Железно. Взамен ты получаешь идеального арендатора. Молодая женщина с ребенком. Не пьет, не курит, гулянок не устраивает. Платит день в день, как часы. Чистоту наведет такую, что квартира засияет. Тебе нужен геморрой с поиском или стабильные деньги уже сегодня?

Стас молчал секунд пять. Я чувствовал, как скрипят шестеренки в его голове, взвешивая жадность и лень. Лень победила.

— Ладно, — выдохнул он. — Восемь так восемь. И то, только по знакомству. Когда подъедете?

— Через час. Готовь договор.

Переезд занял от силы сорок минут. И это было самое страшное открытие того дня.

Я подогнал «Шкоду» к подъезду Оли. Она вышла с Тёмой, держа его за руку. В другой руке — большая клетчатая сумка «челнок».

— Это всё? — спросил я, открывая багажник.

Она кивнула, отводя глаза.

— Ещё рюкзак у Тёмы и коробка с игрушками в коридоре. Остальное… остальное там, у мамы осталось, или старое совсем.

Весь мир маленькой семьи уместился в багажник седана, и там ещё осталось место для запаски.

Две жизни. Женщины и ребенка. Две сумки и картонная коробка.

Меня кольнуло где-то под ребрами. Я вспомнил свои переезды. Контейнерные перевозки, страховка груза, команда грузчиков, упаковывающая картины в пузырчатую пленку и обрешетки. А здесь…

— Садитесь, — сказал я, захлопывая крышку багажника.

Оля устроилась на заднем сиденье, прижимая к себе сына. Я глянул в зеркало заднего вида.

«Интерфейс» сработал четко, без помех.

Вокруг Оли висело сложное, многослойное облако.

Основной цвет — светло-зеленый, почти салатовый. ОБЛЕГЧЕНИЕ. Она вырвалась из капкана угроз хозяйки. Но этот зеленый был густо исчерчен бурыми прожилками. СТЫД.

Ей было невыносимо стыдно принимать помощь. Она привыкла рассчитывать на себя, привыкла быть сильной, а тут — я, свалившийся как снег на голову весь такой «спаситель».

Но самым важным был третий цвет. Тонкая, едва заметная золотистая нить, пульсирующая в районе груди.

НАДЕЖДА.

Она впервые за долгое время поверила, что завтрашний день не ударит ее по лицу.

Квартира на Физкультурной оказалась именно такой, как я и предполагал. Ковры на стенах, сервант с хрусталем, запах валерьянки и старой пыли. Но было чисто и тепло.

Стас, ленивый парень в застиранных джинсах, быстро подписал договор, забрал деньги за первый месяц (которые я достал из своего «резерва», но представил как «аванс за будущие заказы») и испарился, вручив нам связку ключей.

Мы занесли вещи. Тёма тут же деловито открыл свою коробку, доставая потрепанного плюшевого медведя, усаживая его на диван.

— Медведь будет жить тут, — заявил он.

— Тут, сынок, тут, — Оля провела рукой по полированной поверхности стола.

Я сунул руку в карман куртки.

— Тём, иди сюда. У меня для тебя кое-что есть.

Мальчишка подошел с опаской, но любопытство пересилило.

Я вытащил пару новых, ярких перчаток. Синие, с нарисованными машинками. Четыреста рублей на рынке. Мелочь. Но у него руки были красные от холода, пока мы шли от машины.

— Держи. Чтобы настоящий мужик зимой не мерз.

Тёма схватил перчатки, глаза его загорелись. Он тут же начал натягивать их, пыхтя от усердия.

— Спасибо! Мам, смотри, гоночные!

Оля стояла у окна, наблюдая за нами. Её плечи дрогнули.

— Гена… — тихо сказала она. — Ты не должен… Квартира, деньги, теперь еще это… Мы же тебе никто, по сути. Лёши больше нет, и ты не должен тащить нас на себе. У тебя свои кредиты, я знаю.

Я выпрямился, глядя ей прямо в глаза.

Её стыд сейчас полыхал багровым занавесом. Она чувствовала себя побирушкой, и это чувство жгло её изнутри. Нужно было погасить его. Жестко и сразу.

— Ты ошибаешься, Оль, — сказал я твердо. — Я должен.

Я шагнул к ней, заставляя посмотреть на меня.

— Лёха был моим другом. Единственным, кто не предал. А я… я Генка. Мы, механики, своих не бросаем. Это закон такой, понимаешь? Если я сейчас уйду в сторону, грош мне цена. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя. Чтобы в зеркало смотреть и не плеваться.

Это была правда. И ложь одновременно.

Я не был Генкой. Я был циничным ублюдком, который еще полмесяца назад не заметил бы их проблем. Но я принял это тело. А вместе с телом я принял его долги и его обязательства. Это была плата за аренду физической оболочки.

И ещё… мне нравилось чувствовать эту тонкую золотую нить надежды. Я хотел, чтобы она стала толще.

Оля молчала, кусая губы. Потом просто кивнула. Слов не нужно было. Я видел, как бурые прожилки стыда истончаются, уступая место теплому, спокойному свету.

Тёма, уже в новых перчатках, носился по комнате, изображая самолет.

— Вжжжж!

Я перевел взгляд на него и замер.

«Интерфейс» выдал картинку, от которой у меня перехватило дыхание.

Обычно эмоции взрослых были похожи на мутные акварельные разводы. Смесь страха, зависти, усталости, лжи. Грязные цвета, сложные оттенки.

Но ребенок…

Тёма светился.

Это был чистый, без примесей, ослепительно-желтый свет. Как солнце в зените. РАДОСТЬ. Абсолютная радость от новой вещи, от тепла, от того, что мама улыбается.

Этот свет заливал комнату, делая убогие обои ярче.

Он подбежал к окну, посмотрел на улицу, и спектр мгновенно сменился.

На фоне желтого солнца появилось пятно. Глубокого, насыщенного синего цвета. Не черного, как горе взрослых. Не серого, как тоска стариков.

Синий. Как океанская глубина. Или вечернее небо.

ТОСКА.

Он скучал по папе. Но в этой тоске не было безнадежности. Это была чистая, незамутненная любовь и память.

Я смотрел на него, завороженный этим зрелищем.

Дети не врут. У них нет фильтров, нет социальных масок, нет «второго дна». Их эмоции — это первичная материя.

Интерфейс работал с ним как идеальный камертон, не встречая сопротивления.

— Ты настоящий, пацан, — прошептал я. — Самый настоящий из всех нас.

Тёма обернулся, поймав мой взгляд, и синее пятно растворилось в новой вспышке солнечного желтого. Он помахал мне рукой в синей перчатке.

Чайник на крохотной кухне в квартире на Физкультурной вскипел, щелкнув пластмассовой кнопкой. Этот звук прозвучал как финальный гонг. Переезд завершен.

Мы сидели на кухне. Тёма, уже разморенный теплом и сытостью, возил по клеенке стола маленькую машинку. Оля мыла чашки, стоя ко мне спиной. Я чувствовал её фон — бурые пятна стыда почти растворились, уступая место теплому, золотистому свету надежды, но усталость всё ещё висела на плечах свинцовым грузом.

Вода шумела, заглушая тиканье настенных часов, а потом Оля вдруг заговорила. Тихо, не оборачиваясь, словно рассказывала это мыльной пене на своих руках.

— Знаешь… Мы ведь с Лёшей начали встречаться буквально за пару месяцев до того, как он в армию ушел. Совсем зеленые были. Я ждала его. Честно писала письма, дни в календаре зачеркивала. Дождалась.

Она выключила воду, но не повернулась. Плечи её мелко подрагивали.

— Он вернулся, и мы сразу расписались. Лёшка всё на себе тянул. Я ещё в институте училась, потом забеременела… Он так радовался, Ген. Прямо светился весь. С тобой вот шиномонтажкой занялся, приходил домой грязный, уставший, но глаза горели. Говорил: «Всё, Оленька, теперь точно попрет, деньги будут, заживем как люди». Планы строил…

Она судорожно вздохнула, и этот звук полоснул по ушам больнее крика.

— А теперь его не стало. И всё рухнуло. Просто в один момент — бац, и ничего.

Оля повернулась, вытирая руки полотенцем. Глаза у неё были красные и влажные, но смотрела она прямо на меня.

— Если б не ты… — голос её сорвался, и она заплакала, уже не скрываясь, по-детски размазывая слезы по щекам. — Если б не ты, я не знаю, что бы я делала, Гена. Садик, квартира эта съемная — почти двадцать пять отдавала каждый месяц. Мама звала к себе, под Саратов. Говорила: «Возвращайся, чего ты там одна мыкаешься». А куда возвращаться? Она сама в однушке ютится, крохотной совсем. Да и привыкла я здесь уже. Училась тут, жила… Мы жили.

Она бросила взгляд на Тёму, который замер с машинкой в руке, прислушиваясь к маминому голосу.

— И потом… Лёша ведь тут похоронен. Куда я от него уеду?

Оля скомкала полотенце, прижимая его к груди.

— Перебивалась с работы на работу. То в «Дикси», то в «Пятерочку». Снаружи там вроде всё красиво, а внутри — каторга. Шаг влево, шаг вправо — штраф. Обещают золотые горы, а в итоге на руки получаешь голый оклад, тридцать-сорок тысяч. А как жить на них вдвоем? И Тёмку на целый день до ночи не оставишь. Воспитательницы в садике уже косо смотрят, ругаются, что я его самым последним забираю, когда уже сторож двери закрывает.

Она попыталась улыбнуться, но вышла гримаса боли.

— На следующей неделе в пункт выдачи валбериса устраиваюсь. Вроде график получше, может, полегче будет… Спасибо тебе, Гена. Я правда не знаю, что бы с нами было, если бы не ты.

Я допил чай, чувствуя, как внутри разливается странная смесь — приятная тяжесть выполненного долга и горький осадок от её исповеди. Пора было уходить. Моя миссия здесь закончена, дальше — их территория, их жизнь, которую они теперь будут строить заново.

— Дядя Гена?

Я перевел взгляд на пацана. Тёма смотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было детского озорства, только какая-то пугающая, взрослая серьезность.

— Чего тебе, боец?

Он перестал катать машинку.

— А ты папу знал?

Оля у раковины замерла. Звук льющейся воды стал оглушительно громким.

Вопрос был простым, но он ударил меня под дых. Я — не Гена. Я не знал Лёху Курочкина. Я не пил с ним пиво в гараже, не помогал менять сцепление, не занимал ему сотку до получки. Для меня Алексей Курочкин — это строчка в свидетельстве о смерти и причина моих нынешних кошмаров.

Но Тёма спрашивал не меня. Он спрашивал дядю Гену, единственную ниточку, связывающую его с отцом.

Я прикрыл глаза.

«Ну давай, Геннадий Дмитриевич. Где там у тебя архив?»

Я мысленно потянулся к чужой памяти. Это было похоже на поиск нужного файла в захламленном компьютере. Папка «Гараж», «Друзья», а вот и «Лёха».

Картинки посыпались калейдоскопом.

Вот Лёха, молодой, только из армии, в дембельской форме, смеется, обнажая ровные зубы. Вот они тащат какой-то швеллер, матерясь и ржа над собственной неуклюжестью. Вот Лёха показывает фотку с УЗИ: «Смотри, Ген, пацан будет! Наследник!». Вот они обмывают рождение Тёмы, и Лёха, пьяный и счастливый, орет песни под гитару.

От этих картинок шло такое мощное и густое тепло, что меня пробрало до мурашек. Это была не просто память. Это был слепок настоящей, крепкой мужской дружбы и безусловной, почти щенячьей любви к сыну.

Я открыл глаза. Тёма ждал.

— Знал, Тёмка, — голос неожиданно прозвучал хрипло. — Очень хорошо знал. Мы с ним друзья были.

Мальчик подался вперед.

— А какой он был?

— Сильный, — сказал я, и это была правда. Гена помнил, как Лёха один держал коробку передач. — И добрый. Он никогда, слышишь, никогда не проходил мимо, если кому-то нужна была помощь. Он был настоящим мужиком.

Я сделал паузу, чувствуя, как к горлу подкатывает комок — не мой, Генкин.

— И он тебя очень любил. Больше всего на свете. Когда ты родился, он неделю ходил и улыбался как дурак. Всем рассказывал: «У меня сын, Артем Алексеевич!». Гордился страшно.

Интерфейс показал, как вокруг мальчика вспыхнул и запульсировал тот самый глубокий синий цвет. Тоска. Но теперь в ней не было черноты потери. Она была светлой и прозрачной. Он получил подтверждение. Он не просто придумал себе папу, папа был реальным, и он его любил. Это знание легло в фундамент его маленькой личности прочным кирпичом.

Тёма серьезно кивнул, принимая информацию.

— Я понял. Спасибо.

Он снова взял машинку и покатил её по клеёнке.

— Вжжж.

Я встал из-за стола, чувствуя себя так, словно разгрузил вагон с углем.

— Ладно, Оль. Я побежал. Барон там, наверное, уже лапы скрестил.

Она повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем. Глаза блестели.

— Спасибо, Ген. За всё.

— Бывай. Если что — звони.

Я вышел из подъезда, и холодный воздух показался мне самым вкусным деликатесом на свете.