Таксист из Forbes

Глава 21

Ехать до аэропорта было недалеко, трасса в это время летела. Я подрулил к зоне прилета, лавируя между черными «Майбахами» и «двухсотыми» крузаками охраны. Моя «Шкода», хоть и вымытая до блеска, здесь смотрелась бедной родственницей, случайно затесавшейся на бал аристократов. Но приложение дало добро, шлагбаум поднялся, и я замер у нужной колонны.

VIP-выход жил своей жизнью. Здесь не было суеты обычного терминала. Люди выходили редко, неся себя с достоинством, словно каждый шаг по московскому асфальту стоил тысячу долларов.

Я вышел из машины немного размяться.

Интерфейс работал в фоновом режиме, как радио на минимальной громкости. Мимо проплывали пассажиры. Усталый мужчина с портфелем — серый шлейф утомления и раздражения. Молодая пара, тащившая пакеты из дьюти-фри — розовый туман легкого алкогольного опьянения и предвкушения постели.

Ничего интересного. Обычный эмоциональный шум.

И тут двери раздвинулись.

Она появилась на пороге, и пространство вокруг словно сгустилось.

Валерия (судя по фото в приложении).

На вид ей было лет тридцать пять. Темные волосы до плеч, уложенные так, будто восьмичасового перелета не существовало в природе. Бежевый тренч, явно Burberry, сидел на ней как вторая кожа. Никаких спортивных костюмов, которые так любят наши селебрити в полете. Брюки, каблуки — не шпильки, но достаточно высокие, чтобы заставить любого ортопеда поморщиться.

Рядом с ней катился серебристый чемодан Rimowa. Алюминиевый, с парой вмятин — метка опытного путешественника, который ценит надежность выше лоска.

Но зацепило меня не это.

Её лицо.

Обычно люди после рейса выглядят помятыми, сонными или искусственно бодрыми. У Валерии лицо было закрыто. Полностью.

Это была витрина дорогого бутика на Вандомской площади в воскресенье. Идеально чистая, безупречно освещенная, но абсолютно пустая. За стеклом — ни единой эмоции. Взгляд прямой и спокойный, направленный сквозь толпу встречающих. В руке зажат телефон, но экран темен. Она не ждала звонка и не проверяла мессенджеры, не искала глазами водителя. Она просто знала, что машина будет.

Я шагнул навстречу.

— Валерия? Добрый вечер.

Она остановилась, чуть повернув голову. Мягкое движение, без резкости.

— Добрый. Вы Геннадий?

Голос ровный и прохладный. Ни нотки высокомерия, ни капли дружелюбия. Чистая функция.

— Он самый. Позвольте чемодан.

Я взялся за ручку «Римовы». Чемодан оказался увесистым. Не шмотки. Скорее, книги или документы. Или кирпичи.

Пока я укладывал багаж, она села на заднее сиденье. Дверь хлопнула с мягким звуком.

Я обошел машину, сел за руль и, по привычке, бросил взгляд в зеркало заднего вида.

И тут меня накрыло.

Словно кто-то сорвал крышку с ядерного реактора.

Внешне она сидела неподвижно: прямая спина (не из спортзала, врожденная порода), руки сложены на коленях, взгляд в окно. Идеальная ледяная скульптура.

Но интерфейс взвыл сиреной.

Салон залило таким спектром, что у меня на секунду потемнело в глазах.

ХАОС.

Там, за этой непроницаемой маской «снежной королевы», бушевал настоящий шторм. Девять баллов. Цунами, сметающее всё на своем пути.

Первое, что ударило по моим нервам — БОЛЬ. Острая и пульсирующая, раскаленная добела. Будто ей только что, без наркоза, вырезали часть души. Это была не ноющая тоска, а свежая, кровоточащая рана.

Следом накатила ЯРОСТЬ. Ледяная и красная, сфокусированная в тонкий луч лазера. Она ни на кого не кричала, но внутри этой женщины горел огонь, способный прожечь дыру в обшивке самолета.

Глубже, под этими слоями, зияла черная дыра ОТЧАЯНИЯ. Бездонный колодец, куда падаешь и не слышишь звука удара о дно.

Но все это перекрывал и скреплял воедино стальной каркас РЕШИМОСТИ.

От этой решимости у меня, взрослого мужика и бывшего акулы бизнеса, побежали мурашки по спине. Это была вибрация человека, который стоит на краю обрыва и уже принял решение прыгнуть. Или столкнуть кого-то вниз.

Контраст между её кукольно-спокойным лицом и этим внутренним Армагеддоном был настолько оглушительным, что меня замутило.

Я перевел дух, пытаясь выровнять дыхание. Включить зажигание удалось только со второй попытки — пальцы предательски дрогнули.

Мы тронулись.

— Радио не нужно, — произнесла она, не глядя на меня.

— Как скажете.

Тишина в машине стала не просто отсутствием звука. Она стала плотной и даже вязкой субстанцией. Я физически ощущал её эмоции, давящие мне прямо в затылок.

Мы выехали на трассу. Фонари ритмично разрезали темноту салона полосами света, выхватывая то её профиль, то блеск пуговиц на тренче.

Она по-прежнему не доставала телефон. Это было странно. Современный человек в стрессе первым делом лезет в смартфон — за дофамином, за утешением или отвлечением. Она же сидела, глядя в темноту за окном.

Я сузил фокус интерфейса, пытаясь разобраться в этой каше. Меня зацепило. Я хотел понять структуру этого шторма.

Под слоем ярости проступила ОБИДА. Горькая и ядовитая. Такую испытывают не когда теряют кошелек, а когда предают свои. Самые близкие. Тот, кто должен прикрывать спину, вонзил нож под лопатку.

Я знал этот вкус. Глухой металлический привкус на языке. Марго и Артур Каспарян угостили меня им сполна.

Но там было что-то ещё.

ЛЮБОВЬ.

Умирающая и агонизирующая, задушенная собственными руками, но все ещё живая. Она любила того, кого сейчас ненавидела. И эта смесь была самым горючим топливом на свете.

И фундамент. СТРАХ.

Не за себя. Ее личный страх давно выгорел. Это был страх за что-то большее. За дело? За ребенка? Или идею?

Она ехала на Тишинку. Старый центр. Интеллигенция, бывшие цеховики, люди с историей. Это не Рублевка с её нуворишами и не Сити с его стеклянными понтами. Это крепость.

Я смотрел на дорогу, но видел схему её души.

Эта женщина не плакала в подушку. Она не искала жилетку.

Она ехала на войну.

Милан был не отдыхом. Милан был, скорее всего, попыткой переговоров или бегством, которое не удалось. И теперь она возвращалась, чтобы дать генеральное сражение.

Мне вдруг захотелось ей что-то сказать. Что-то пустое, успокаивающее, вроде «все будет хорошо». Но внутренний голос Макса Викторова рявкнул: «Заткнись».

Таким женщинам не нужно утешение. Им нужны патроны.

Я чуть сильнее нажал на газ, плавно обходя ленивую фуру. Машина шла мягко и послушно.

Мы были похожи. Я, призрак в теле таксиста, и она, воительница в бежевом тренче. Оба преданы и сломлены, но оба чертовски злы и готовы грызть глотки.

Интерфейс продолжал транслировать её боль, но теперь я не отгораживался. Я принимал её. Эта чужая ярость странным образом резонировала с моей собственной, подпитывая её и делая острее.

До Тишинской площади оставалось сорок минут пути. Сорок минут в компании живой бомбы с часовым механизмом.

Я посмотрел в зеркало. Её глаза в темноте блеснули сухим блеском.

Витрина оставалась закрытой. Но я знал, что внутри идет переучет оружия.

Мы мчались по ночной трассе, глотая километры один за другим, но внутри салона время застыло. Валерия молчала. Я слушал шуршание шин по асфальту и пытался переварить тот коктейль, что плескался в душе моей пассажирки.

Обычно адрес называют сухо. Улица, дом, иногда подъезд. Реже добавляют ориентир: «у шлагбаума» или «где вывеска „Ароматный мир“».

Но тут сознание зацепилось, что она произнесла «Тишинская площадь» иначе.

Там не было привычного маркера «дом». Знаете это чувство, когда человек едет в свою крепость? Интерфейс сразу подсвечивает это теплыми, спокойными тонами — безопасностью, предвкушением отдыха, снятием брони. Уставший менеджер едет в Бибирево, и для него это «база».

У Валерии Тишинка фонила отторжением.

Острым и холодным, как медицинская сталь. Словно она назвала не место жительства, а адрес стоматологической клиники, где ей сейчас будут сверлить зуб без анестезии и, возможно, вырвут здоровый. Или, что еще хуже, адрес временного пристанища. Ночлежки. Места, куда едут, когда ехать больше некуда.

Подруга Катя? Мама с гиперопекой? Пустая квартира, купленная «на всякий случай», где из мебели только матрас на полу и эхо?

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Ее лицо оставалось непроницаемым. Маска Снежной Королевы сидела плотно, ни одна мышца не дрогнула. Но интерфейс не обманешь. Вокруг нее клубилась ярость пополам с брезгливостью. Она ненавидела точку назначения. Она презирала саму необходимость туда ехать.

«Не твое дело, — шепнул внутренний голос. — Она платит за „Комфорт“, а не за психотерапию. Довези и высади, забери кэш».

Но я вспомнил профессора Шульмана. Вспомнил Олю Курочкину и тот желтый свет радости Тёмы.

Иногда, чтобы система заработала правильно, нужно нарушить инструкцию.

— Вы назвали адрес так, будто не туда хотите ехать, — произнес я.

Слова повисли в воздухе. Звук собственного голоса показался мне чужим и слишком громким в этой ватной тишине салона. Я даже пальцы на руле сжал крепче, ожидая удара.

Сейчас прилетит. Ледяное «Следите за дорогой». Или высокомерное молчание, которое хуже пощечины. Или жалоба в поддержку: «Водитель нарушает личные границы».

Раз.

Два.

Три.

Тишина. Только гул мотора и свист ветра за окном.

Я уже хотел было извиниться, съехать на тему пробок или погоды, но тут она заговорила.

— Я не хочу к подруге, — голос был тихим и ровным, но маска треснула.

Это был голос не деловой женщины, ворочающей миллионами. Это был голос человека, который стоит на пепелище.

— Я хочу домой. Но дома — мой пока еще муж. С этой.

Последнее слово она не произнесла, а выплюнула, как косточку от гнилой вишни.

— Помогает ему собирать вещи. В моём доме. Который я купила. На мои деньги. Которые я заработала.

Каждое короткое предложение падало, как удар ладонью по столу. Бам. Бам. Бам.

Ритм. Я чувствовал этот ритм. Контролируемый, сжатый в пружину, но за ним стоял крик. Крик, от которого лопаются стекла.

Интерфейс полыхнул багровым. Унижение. Адская смесь собственности и поруганной территории. Женщина, в чей дом залезла другая.

Я не стал спрашивать «Куда?». Вопрос был бы глупым.

Я просто сбросил газ, посмотрел в правое зеркало и, поймав разрыв в потоке, резко крутанул руль, уходя на разворот под эстакаду. Машина накренилась, шины коротко взвизгнули — «Шкода» не «Порше», но маневр исполнила достойно.

— Что вы делаете? — в её голосе впервые прорезалось искреннее удивление. Маска окончательно слетела, обнажив растерянность.

— Везу вас домой, — ответил я, выравнивая машину в сторону центра. — К мужу. И к ней. Какой адрес?

Секундная пауза. Она смотрела на мой затылок и я чувствовал этот оценивающий взгляд. Она решала: псих я или союзник.

— Остоженка, — произнесла она. — Тринадцать дробь семь.

Тон изменился мгновенно. Исчезла жертва, которой некуда податься. Исчезла подруга с её квартирой.

Вернулась Хозяйка.

В голосе прозвенела сталь. Так отдают приказы расстрельной команде. Или объявляют войну.

— Принято, — кивнул я. — Будем через тридцать минут.

Мы снова набрали скорость. Остоженка. «Золотая миля». Самый дорогой район Москвы. Мой бывший ареал обитания. Я знал там каждый переулок, каждый ресторан. Улица Пречистенка, где осталась моя квартира, была совсем рядом. Ирония судьбы: мы возвращались на одно и то же поле боя, только с разных флангов.

— Кирилл, — вдруг сказала она.

Ей нужно было говорить. Клапан сорвало. Интерфейс показывал острую, почти болезненную потребность быть услышанной. Это не психология, это физика: давление внутри сосуда превысило критическую отметку. Если не стравить пар — рванет. И лучше пусть этот поток выльется на безликого водителя такси, чем сожжет её изнутри до того, как она переступит порог.

— Его зовут Кирилл. Ему сорок два. Тоже «бизнесмен».

Слово «бизнесмен» она выделила такой интонацией, что я сразу представил этот тип. Мужчина, который когда-то подавал надежды, но застрял на уровне «хороший парень при успешной жене». Вечный стартапер, чьи проекты живут на деньги супруги.

— Два года назад он начал уставать, — продолжала Валерия, глядя на мелькающие огни за окном. — Уставать от моего темпа. От моих звонков по ночам. От того, что я решаю, где мы отдыхаем и какую машину покупаем. Сначала это был сарказм. Шуточки за ужином. «О, наша железная леди вернулась», «Ты скоро купишь этот ресторан?».

Я слушал, и картина складывалась сама собой. Классика жанра. Мужское эго — хрупкая вещь. Если жена летит вверх, как ракета, а ты болтаешься на орбите спутником, у тебя два пути: либо строить свой космодром, либо пытаться сбить ракету. Кирилл выбрал второе.

— Потом началось давление. «Ты стала жесткой». «Ты не женщина, ты функция». «Нам нужно больше времени вместе». Я пыталась. Урезала график. Отказывалась от встреч. Думала, спасаю семью.

Она горько усмехнулась. Смешок вышел коротким и злым, как щелчок затвора.

— А спасать было нечего. Полгода назад появилась она. Юля. Двадцать шесть лет. Из моего же PR-отдела.

— Классика, — не удержался я. — Свежая кровь, восхищенные глаза, «ты такой умный, Кирилл, тебя никто не понимает».

— Именно, — она кивнула, будто мы обсуждали биржевые сводки. — Юля не «функция». Юля — душа. Юля смотрит ему в рот. Юля не зарабатывает миллионы, зато прекрасно тратит мои.

— Развод?

— В процессе. Делим имущество. Квартира на Остоженке — спорный актив. По брачному контракту она моя. Но Кирилл нанял свору юристов, пытается доказать, что вложения были совместными. Якобы его гениальные советы помогли мне заработать на этот пентхаус.

Мы въехали в центр. Улицы стали уже, машины дороже.

— Я улетела в Милан на три дня. Подписывать контракт на поставку ткани. Двадцать миллионов евро, Геннадий. Двадцать. Это был адский марафон переговоров. Я спала по четыре часа. Я выгрызла эти условия у итальянцев, которые удавятся за евроцент.

Ее пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки.

— Я прилетаю, окрыленная победой. Думаю: всё, теперь у меня есть ресурсы, я его раздавлю в суде. А мне звонит консьерж. Шепотом. Говорит: Валерия Андреевна, Кирилл Сергеевич тут с дамой. Вещи вывозят.

Она повернулась и я увидел в зеркало заднего вида, что в её глазах стояли слезы, но они не текли. Они застыли, как стекло.

— Понимаете? Не свои трусы и носки. Он вывозит мои вещи. Картины. Технику. Мебель. В моем доме. Мой муж с моей заменой перебирает мои полотенца. Складывает их в коробки. Пока я работаю.

Я почувствовал, как внутри меня тоже поднимается волна. Не сочувствия — это слишком мягко. Солидарности.

Я знал, каково это. Когда в твой дом, в твою крепость приходят чужаки. Когда твоя некогда «родная» половина превращается в мародера. Рита и Артур точно так же уже делили мою империю, пока мое тело остывало на дне океана. Они пили мое вино, спали на моих простынях и пересчитывали мои деньги.

Это не просто измена. Это вторжение. Осквернение.

— Валерия, — сказал я тихо, сворачивая на Пречистенскую набережную. — Вы сейчас не жертва. Запомните это. Вы не едете просить. Вы едете карать.

Она посмотрела на меня долгим и внимательным взглядом.

— Вы странный таксист, Геннадий.

— Какой есть. Жизнь потрепала.

— Спасибо, что развернулись.

— Простите, но иначе не мог. Не люблю, когда мародеры чувствуют себя хозяевами.

Дом тринадцать дробь семь по Остоженке вырос перед нами элитной громадиной. Охрана, шлагбаум, подземный паркинг — весь набор московского люкса.

Я притормозил у ворот.

Шлагбаум взмыл вверх плавно и бесшумно, повинуясь кивку охранника, увидевшего номер машины в приложении пропуска. Я вкатил «Шкоду» во двор, где каждый квадратный метр асфальта стоил дороже, чем квартира в Серпухове, которую я снимал вместе с мебелью и мной в придачу.

Остоженка, тринадцать дробь семь.

Дом старой постройки, отреставрированный с тем ненавязчивым шиком, который доступен только очень большим деньгам. Здесь не было кричащей лепнины или золотых вензелей. Только благородный серый камень, кованые решетки на балконах и тишина. Та особенная, густая тишина центра, которую нельзя купить, можно только унаследовать или арендовать за астрономическую сумму.

Я заглушил мотор.

В салоне повисло молчание. Двигатель остывал, тихо потрескивая, а моя пассажирка не шевелилась.

Валерия сидела, не касаясь спинки сиденья, словно боялась испачкаться или расслабиться. Её рука лежала на ручке двери, пальцы побелели от напряжения, но она не нажимала на рычаг.

Интерфейс показывал мне, что происходит у неё внутри.

Шторм утих. Но на его место пришел мертвый штиль перед цунами. Холодный и серовато-стальной туман НЕРЕШИТЕЛЬНОСТИ.

Она смотрела на подъезд. На эти дубовые двери с латунными вставками. И видела за ними не свой дом, а вражеский дот, где засел пулеметчик. Где её сейчас будут унижать самим фактом присутствия другой женщины. Где её вещи трогают чужие руки. Где её запах вытесняют дешёвыми духами молоденькой пиарщицы.

Она боялась зайти туда и увидеть крах своей жизни воочию. Одно дело знать, другое — смотреть.

Я видел, как дрогнул уголок её губ. Она собиралась сказать: «Поехали отсюда». Или: «Отвезите меня в гостиницу».

Я не мог этого допустить.

Если она сейчас уедет, она проиграет. Не квартиру, черт с ней, с недвижимостью. Она проиграет себя. Свой статус. Своё право смотреть в зеркало и видеть там королеву, а не побитую собаку.

Я повернулся к ней вполоборота.

— Валерия.

Она вздрогнула, медленно переводя взгляд на меня. В глазах стоял лед, но он был тонким, готовым треснуть.

Я говорил не как таксист. Я говорил как тот, кем был раньше — как человек, который брал города и корпорации без единого выстрела, просто ломая волю оппонента на переговорах.

— Послушайте меня. Там, за этой дверью, — не поле боя. И не ночлежка. Это ваша территория.

Я выделил слово «ваша» интонацией, вбив его, как гвоздь.

— Эти квадратные метры куплены на ваши деньги. Этот ремонт сделан по вашему вкусу. Вы там не гостья, которой позволили войти. И вы не жертва, которая пришла забрать остатки.

Она молчала, только зрачки расширились.

— Вы — хозяйка, — я понизил голос, делая его почти гипнотическим. — Заходите туда как хозяйка. Если там есть что-то лишнее — мусор, чужие люди, грязь — вы это убираете. Спокойно и брезгливо. Не просите, не скандалите. Просто наводите порядок.

Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Я видел, как в её ауре происходит химическая реакция. Стальной туман нерешительности начал сворачиваться, уступая место чистому и режущему, как алмаз, свету.

Она глубоко вдохнула. Расправила плечи — хотя казалось, прямее уже некуда, но она смогла. Осанка изменилась. Из неё исчезла та едва уловимая сутулость человека, ожидающего удара.

Щелк.

Дверь открылась.

Валерия вышла на тротуар. Я выскочил следом, достал из багажника её чемодан. Поставил на сухой участок асфальта.

Она взялась за выдвижную ручку. Замерла на мгновение, глядя на окна второго этажа, где горел свет. Там были они.

А потом она обернулась ко мне.

Лицо её снова стало каменным. Витрина бутика закрылась на переучет, опустив бронированные рольставни. Ни одной эмоции, ни одной морщинки. Кремень.

Но глаза были живыми. В глубине этого холодного блеска плескалось что-то теплое, непривычное для неё.

Она не умела благодарить. Такие женщины платят по счетам, выписывают чеки, дарят дорогие подарки, но сказать простое человеческое «спасибо» случайному водителю для них — сложнее, чем заключить многомиллионный контракт. Это ломает их иерархию мира.

— Вы странный таксист, Геннадий, — снова произнесла она.

— Какой есть, — я чуть склонил голову.

Она коротко кивнула. Развернулась на каблуках с грацией строевого офицера.

Цок. Цок. Цок.

Звук ее шагов по ночному асфальту был четким и ритмичным, как удары метронома. В нем не было суеты и шарканья. Только уверенность.

Она подошла к двери, приложила ключ-таблетку. Пискнул домофон. Дверь подалась, впуская её внутрь, и мягко закрылась за её спиной, отсекая от меня чужую драму.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает.

Сел в машину, завел двигатель. «Шкода» заурчала, готовая снова ползти по венам ночной Москвы.

Выезжая со двора, я бросил взгляд на окна второго этажа. Интерфейс постепенно затихал, возвращаясь в фоновый режим, но эмоциональный след Валерии рассеивался медленнее обычного.

Как запах дорогих духов, который висит в лифте еще полчаса после того, как женщина вышла.

Там, наверху, сейчас будет буря. Но не истерика.

Я чувствовал остаточное эхо её состояния. Холодная ярость. Железобетонная решимость. И… та самая умирающая любовь, которая теперь корчилась в судорогах, добиваемая хозяйской рукой.

Это было болезненное, но необходимое убийство.

«Справится, — подумал я, выруливая на набережную. — Эта — точно справится. Она не сломается, только закалится».

Мысль пришла неожиданно четкая: она — настоящая. Живая.

Я поймал себя на том, что думаю о ней с каким-то странным участием. Почему мне вообще есть дело до проблем богатой стервы с Остоженки? Я получил свои деньги по тарифу «Комфорт», получил опыт наблюдения за сильной аурой. На этом наши пути должны разойтись.

Но внутри саднило.

Я вспомнил Марго.

Моя «любимая» Маргарита. Красивая до умопомрачения. Теплая и ласковая, умеющая смеяться именно так, как мне нравилось. Рядом с ней я чувствовал себя королем.

Но сейчас, спустя дни жизни в шкуре Гены, когда мои сенсоры были оголены до предела, я вдруг понял страшную вещь.

Марго была пустой.

Дорогая ваза династии Мин. Изящная, хрупкая и безупречная. Но внутри — вакуум. Она отражала мой свет, мои амбиции и деньги. Она была украшением моего интерьера, трофеем, который я предъявлял миру.

А Валерия… Валерия была другой породы.

Она не была украшением. Она была конструкцией. Несущей стеной, на которой держится свод здания.

Ее красота, этот лоск, этот стиль — это не цель. Это побочный эффект её силы. Броня, под которой скрывался мощный двигатель.

Любил ли я Марго? Или я любил идею обладания ею? Или тот факт, что такая женщина принадлежит мне?

Вопрос был неприятным. Он царапал самолюбие Макса Викторова, которое и так пострадало при пересадке в тело таксиста.

Оказывается, я был слеп не только к бедам «маленьких людей» вроде Гены. Я был слеп и в своем кругу. Я выбирал блестящее, а не прочное. И когда дом рухнул, блестящее разбилось вдребезги (или предало, что одно и то же), а прочное… прочное могло бы устоять.

Если бы рядом со мной была такая, как Валерия, а не Марго… возможно, я бы не оказался на дне океана с пустым баллоном. Такая женщина проверила бы снаряжение. Такая женщина прикрыла бы тыл.

— Стоп, — оборвал я сам себя вслух. — Куда тебя понесло, философ хренов?

Я ударил ладонью по рулю.

Это всё лирика. Фантомные боли по прошлой жизни. Валерия — из того мира, который меня выплюнул. Я для нее — функция, сервис и голос с переднего сиденья. Странный таксист, который удачно подвернулся под руку.

Не дорос ты, Гена, до таких размышлений. Твой уровень сейчас скидки в «Пятерочке».

Я поднял глаза к зеркалу заднего вида.

Оттуда на меня смотрел усталый мужик. Глаза красные, воспаленные от недосыпа и постоянного напряжения интерфейса. Кожа землистого цвета.

Никакого лоска. Никакого «Tom Ford».

— Странный таксист, — повторил я её слова, глядя в свои же зрачки. — Ну да. Ну да.

Самое смешное, что она права. Я действительно очень странный таксист.

Я криво усмехнулся отражению, включил передачу и нажал на газ. Ночная Москва, переливаясь огнями, равнодушно приняла мою белую «Шкоду» обратно в свой бесконечный, пульсирующий кровоток.