Таксист из Forbes

Глава 14

Я моргнул. Ещё раз.

Текст на экране не исчез. Он горел злым, канцелярским белым светом на черном фоне.

«Карта заблокирована. Обратитесь в банк».

В первую секунду мозг отказался это воспринимать. Какая-то ошибка связи. Глюк программного обеспечения. Может, купюры закончились или замялись? Я даже потянулся к клавиатуре, чтобы нажать «Отмена» и попробовать снова. Палец завис в миллиметре от кнопки.

Стоп.

Внутренний голос, до этого дремавший под кайфом от легких денег, проснулся и с размаху ударил в набат.

Какой к чёрту глюк?

Я умер. Официально, с некрологами в «Коммерсанте» и плачущими любовницами в прямом эфире. Мои счета должны были заморозить сразу после объявления. То, что эта карта работала столько времени — не чудо, а чудовищная халатность банковской системы, помноженная на мой VIP-статус.

Но халатность имеет пределы.

Два дня по полмиллиона. Сегодня — попытка снять ещё полмиллиона.

Для алгоритмов финмониторинга это выглядит как красная тряпка. Спящий счет «мертвеца» вдруг ожил и начал фонтанировать наличностью в каких-то богами забытых банкоматах на окраине МКАДа.

Служба безопасности банка наверняка пыталась дозвониться. На мой настоящий номер.

«Абонент не отвечает? Странно. А транзакции идут. Блокируем до выяснения».

Всё. Финита ля комедия.

Холод.

Он пришёл не с улицы. Он родился где-то в желудке ледяным комом и мгновенно растекся по венам, вытесняя адреналиновый кураж.

Я стоял в тесном, пыльном тамбуре магазина, как идиот, пялясь в экран.

Чёрт.

Если сработал алгоритм «Фрод-мониторинга», то блокировка карты — это только первый шаг. Второй шаг — фиксация геолокации. Третий — вызов наряда полиции или ГБР, если сумма транзакции покажется им достаточно подозрительной для криминала.

Я поднял глаза.

Прямо надо мной, подмигивая красным диодом, висел глазок камеры банкомата.

До этого момента я считал себя невидимкой. Капюшон, новая куртка, щетина… Но сейчас я чувствовал себя голым. Эта линза писала всё. Мой рост, мою комплекцию, одежду. И самое главное — она фиксировала тот факт, что здесь, в 10:45 утра, кто-то пытался воспользоваться картой покойного миллиардера Викторова.

Надо валить. И быстро.

Развернулся на пятках.

Спокойно. Не бежать. Бегущий человек привлекает внимание.

Я толкнул дверь магазина. Колокольчик звякнул, но теперь этот звук показался мне не приветливым, а как сигнал тревоги.

Вышел на улицу.

Огляделся. Сунул руку в карман, достал и выключил телефон.

Парковка пуста. Никаких мигалок, никаких «бобиков» ППС. Мир вокруг был безразлично серым и будничным. Бабка с тележкой ковыляла к подъезду, мужик прогревал свою старую «Ладу».

Никто не знал, что я только что пытался ограбить (технически — нет, но для закона — да) мертвеца.

Я двинулся к машине, заставляя себя переставлять ноги в нормальном ритме. Спина горела. Мне казалось, что камера над входом в магазин поворачивается вслед за мной.

«Лавочка закрылась, Макс, — стучало в голове. — Халява кончилась. Ты выдоил из системы ровно столько, сколько она позволила по недосмотру. Дальше — бетонная стена».

Я добрался до «Шкоды». Пикнул брелоком. Нырнул в салон и заблокировал двери.

Только теперь позволил себе выдохнуть.

Я достал карту из кармана. Ещё пять минут назад она была моим волшебным ключом от всех дверей. Теперь это просто кусок бесполезного пластика.

Девять миллионов остались там. В цифрах на серверах. Недосягаемые, как Луна.

— Жадность фраера сгубила, — прохрипел я, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. — Хотел всё и сразу? Получи и распишись.

Надо было снимать меньше. Дробить суммы. Ездить по разным городам. Растянуть процесс на неделю.

Хотя… кого я обманываю? Блокировка была вопросом времени. День-два — и они бы всё равно очнулись. Я успел урвать свой кусок. Миллион рублей наличными. Плюс мелочь, что в «Носке». Для старта новой жизни — более чем. Для войны с олигархами — ничтожно мало.

Я завёл мотор.

Ладно. Не время для самобичевания.

Через несколько кварталов, я свернул в глухой переулок за стройкой, остановился, не глуша мотор. Руки больше не дрожали — включилась холодная логика зачистки.

Черный прямоугольник, еще минуту назад бывший моей надеждой, теперь превратился в радиомаяк для конвоя.

Щелкнула дешевая зажигалка. Я поднес огонь к золотистому чипу.

— Гори ясно, — прошептал я.

Пластик зашипел, пузырясь и источая едкий дым. Когда чип превратился в черный шрам, а пальцы начало припекать, я с хрустом переломил карту пополам.

Этого мало. Паранойя требовала ритуала.

Тронувшись с места, я выбросил оплавленную половину в урну на людной остановке через два квартала. Вторую часть — с фамилией себя любимого — швырнул в зев ливневки еще через километр. Бульк — и концы в воду.

Разделяй и заметай.

Всё. Мосты сожжены. «Волшебный горшочек» разбит. Остался только таксист Гена с миллионом в заначке и очень большими проблемами.

Я включил поворотник и влился в поток, став одной из тысяч неприметных точек на карте Москвы.

Попетляв по городу на радость своей паранойе и успокоившись, я решил продолжить тренировку своего интерфейса.

Следующий этап тренировки начался через час.

Заказ от «Атриума» до Сити. Пассажир — молодой парень, лет двадцати пяти, типичный представитель племени, живущего в коворкингах и питающегося смузи. Рюкзак за плечами, худи с логотипом какого-то фреймворка, и, конечно же, взгляд, прикованный к экрану смартфона.

Замкнутое пространство машины. Один объект. Идеальные лабораторные условия.

Мы тронулись, вливаясь в вялотекущую пробку на Садовом.

Я выровнял дыхание. Никаких попыток объять необъятное и почувствовать эмпатию ко всему мегаполису. Наоборот. Я представил, как диафрагма объектива сужается до крохотной точки. Убираю периферию. Отсекаю шум улицы, гудки клаксонов, раздражение водителя соседней «Газели».

Только он.

Пассажир в зеркале заднего вида.

Поток пошел. Мягко, словно я подключился к защищенному Wi-Fi каналу.

Картинка сложилась мгновенно.

Если на вокзале восприятие напоминало абстрактную мазню, то здесь передо мной развернулся чертеж с четкими линиями и глубиной детализации.

Парень вибрировал. Но это была не та липкая паника, что у опоздавшей на поезд женщины.

Здесь царил Азарт.

В «интерфейсе» он выглядел как ярко-оранжевое, почти золотистое свечение в районе солнечного сплетения. У него внутри словно сжалась тугая пружина, готовая распрямиться и выстрелить. Жар. Покалывание в кончиках пальцев, которые нервно теребили лямку рюкзака.

Он готовился к событию.

Я попробовал копнуть глубже, под этот слой адреналинового предвкушения.

И наткнулся на ледяную иглу.

Неуверенность.

Она сидела глубоко, как заноза. Комплекс самозванца во всей красе. «Я не справлюсь, они раскусят меня, поймут, что я пустышка и просто умею гуглить код на Stack Overflow». Этот страх отличался от животного ужаса — он был интеллектуальным, колол где-то под ребрами, мешая вдохнуть полной грудью.

— Важная встреча? — спросил я, плавно перестраиваясь в левый ряд.

Парень вздрогнул, выпадая из своего цифрового кокона.

— А? Да… Собеседование. В Яндекс.

Я поймал его взгляд в зеркале. Глаза бегали, зрачки расширены.

— Понимаю, — кивнул я. — Трясет?

— Есть немного, — он криво усмехнулся, пытаясь изобразить небрежность, но вышло жалко. — Мандраж. Пытаюсь успокоиться, даже дыхательную гимнастику делал — не помогло — сердце колотится как бешеное.

Я усмехнулся. Типичная ошибка.

— Зря.

— Что зря? — не понял он.

— Успокаиваться зря, — я говорил спокойно, весомо, тем тоном, которым когда-то объяснял совету директоров неизбежность поглощения. — Смотри, что происходит. Твой организм знает, что впереди бой. Неважно, с мамонтом или с HR-директором. Он накачал тебя кортизолом и адреналином под завязку, чтобы ты был быстрым и резким, соображая за доли секунды.

Я повернул голову, поймав его взгляд еще раз.

— А ты что делаешь? Ты пытаешься нажать на тормоз. Организм газует, а ты давишь педаль тормоза в пол, пытаясь «успокоиться». Знаешь, что происходит с машиной, когда одновременно жмут газ и тормоз?

— Двигатель сгорит? — предположил он.

— Именно. Ты сжигаешь ресурс на борьбу с самим собой. Ты тратишь силы не на собеседование, а на то, чтобы казаться спокойным удавом.

Он замер. Информация зашла. Я видел, как в интерфейсе оранжевое пятно перестало хаотично пульсировать и начало наливаться ровным светом.

— Страх и азарт — это одна и та же химия, — добивал я. — Физиологически разницы нет. Разница только у тебя в голове. Если ты называешь это «страхом», тебя парализует. Если назовешь это «боевой готовностью» — ты полетишь.

Мы подъезжали к башне «Око». Громада стекла и бетона нависала над нами, отражая пасмурное небо.

— И что делать? — спросил он уже без скепсиса. Серьезно.

— Да ничего! Просто скажи себе: я не боюсь. Я готов. Это дрожь в руках — не слабость, это прогретый мотор на холостых оборотах. Не гаси это состояние. Используй эту энергию, чтобы порвать их там своей презентацией или что там у тебя.

Он помолчал пару секунд, глядя на свои руки, которые действительно мелко подрагивали. Затем сжал кулаки.

— А если… если они поймут, что я не такой крутой, как в резюме?

— Сомнения — признак интеллекта, — отрезал я, останавливая машину у входа. — Дураки не сомневаются, дураки прут напролом. Если ты боишься облажаться, значит, тебе не все равно. Работодатели это ценят. Иди и покажи им, как ты умеешь искать решения.

Он сидел еще мгновение, переваривая.

Я «смотрел» на него через интерфейс и видел удивительную метаморфозу. Ледяная игла неуверенности подтаяла, потеряла свою остроту. Сжатая внутри пружина распрямилась, но не хаотично, а превратившись в вектор движения. Оранжевое марево азарта стало плотным, насыщенным. Он больше не боролся со своим телом, он принял эту дрожь как ресурс.

— Спасибо, — выдохнул он. И это было другое «спасибо», чем стандартное вежливое бормотание. В нем был вес. — Странно слышать такое от таксиста, но… звучит логично.

— У таксистов много времени на подумать, — я разблокировал двери. — Иди. Порви их там.

Он кивнул, улыбнулся и вышел из машины.

Я откинулся на спинку сиденья, наблюдая, как он исчезает в недрах небоскреба.

Работает.

Я могу не просто считывать. Я могу различать оттенки, видеть динамику — как эмоция рождается, нарастает или угасает, могу отделять поверхностное (мандраж) от глубинного (неуверенность).

Я достал смартфон Гены. Открыл заметки.

Создал новую. Назвал её «Дневник наблюдений».

Я быстро забивал данные в заметки, превращая хаос пережитых ощущений в сухую, понятную картотеку. Под пальцами рождалась система: Страх фиксировался как ледяной ком в груди с отчетливым привкусом окислившегося металла, Радость — как редкие, щекочущие пузырьки шампанского и тепло, идущее вверх от солнечного сплетения. Ложь я определил как самый мерзкий сигнал — тошнотворный диссонанс, похожий на скрежет пенопласта по стеклу, в то время как Агрессия всегда имела красные тона, наливая руки свинцом. И, наконец, Стыд — давящая бетонная плита на плечах с долгим, горьким послевкусием полыни на языке.

Перечитав написанное, я убедился в своей правоте: никакой мистики тут нет. Это чистая физиология. Мой организм, каким-то образом взломанный в момент смерти, превратился в высокоточный сканер биохимии, научившись интерпретировать через интерфейс чужие гормональные коктейли — адреналин, кортизол, дофамин — как набор физических и вкусовых галлюцинаций.

Вечером я устроил полигон у торгового центра на Варшавке. Нужна была динамика.

Я сел на лавочку, выбрав мишенью женщину с коляской, шагающую к парковке.

Пять метров. Сигнал чистый: усталость и ноющая поясница, раздражение на капризного ребенка.

Семь метров. Пошли помехи. Эмоции смазываются в общий фон «недовольства».

Десять метров. Связь оборвалась. Она превратилась в просто картинку.

Я быстро забил данные в телефон. Эффективная зона — пять метров. Стекло машины не мешает, стена режет сигнал пополам.

В этот момент мимо прошаркал охранник. Унылый дядька, фонящий серой скукой. Скользнул по мне взглядом, задержался… и фон мгновенно сменился на ярко-желтый. Подозрение.

Сигнал усилился втрое. Я ощутил его недоверие так, словно меня ткнули пальцем в грудь. Кивнул ему, доставая телефон, — он потерял интерес, и ментальное давление тут же исчезло.

Пометка: Зрительный контакт работает как направленная антенна. Раза в три сильнее.

Оставался последний тест. Контактный.

Заказ у бара. Девушка, слегка навеселе, плюхнулась на заднее сиденье. Помогая ей с дверью, я как будто случайно коснулся её запястья.

БАХ.

Меня словно током прошило. Это было не усиление, а полная синхронизация.

За долю секунду проскочил кусок чужой жизни: вкус джин-тоника на языке, эйфорическая легкость, боль от натирающих туфель и липкая тоска по бывшему на самом дне души. Слишком интимно и мощно.

Я отдернул руку, как от раскаленной сковородки.

Мысленно поставил жирный восклицательный знак. Физический контакт — это сильный ментальный удар умноженный раз в десять.

Тренировка окончена. Теперь я не слепой котенок.

На следующий день «интерфейс» выкинул новый фокус.

Я высадил у вокзала мамашу с двумя гиперактивными близнецами, от которых фонило детским, сахарным бешенством и материнским раздражением такой плотности, что хоть на хлеб намазывай. Они вышли, хлопнули дверью, а я остался.

И они остались.

Нет, физически салон был пуст. Но на заднем сиденье висело полупрозрачное, слегка осязаемое облако их эмоций. Я чувствовал раздражение женщины так, словно она все ещё сидела у меня за спиной и буравила затылок взглядом.

Я открыл окна, впуская морозный сквозняк.

— Проветриваем, — буркнул я. — А то следующие пассажиры подумают, что я тут детей пытал.

Это было открытие. Эмоции оставляли след. Как запах одеколона или прокуренной одежды.

Я вспомнил Игоря, того самого, с диагнозом. После него в машине минут сорок стоял такой могильный холод, что печка не спасала. Я тогда списал это на свою впечатлительность. А после Димы с Настей, той парочки, что помирилась на заднем сиденье, еще долго держалось что-то теплое, уютное, как плед.

Значит, я не просто радиоприемник. Я — губка. Я впитываю и держу в себе.

Это не телепатия. Телепаты в кино читают мысли: «Купить хлеба», «Убить соседа», или «Как же чешется нога». Я мыслей не слышал. Я чувствовал состояние. Это эмпатия, выкрученная на максимум, доведенная до абсурда, и зачастую до физической боли.

Так себе суперсила, если честно.

Телефон звякнул, вырывая меня из философских размышлений.

Серпухов, ул. Советская. Конечная: Кладбище «Борисовское». Комментарий: «Помощь при посадке».

Я вздохнул. Кладбище. Веселое местечко для субботнего утра. Но заказ есть заказ.

Клиент ждал у подъезда старой «сталинки».

Павел Семенович. Я узнал его имя из приложения, оно ему удивительно подходило. Высокий, сухой старик в пальто с каракулевым воротником. Такие пальто носили партийные бонзы в восьмидесятых, но на нем оно смотрелось не как старье, а как винтаж. В руке он сжимал букет. Четыре крупные, пушистые белые хризантемы, завернутые в простую газету.

Я вышел, открыл дверь.

— Доброе утро, отец. Давайте помогу.

Он глянул на меня выцветшими глазами.

— Благодарю вас, молодой человек. Очень любезно.

Он садился долго, кряхтя, аккуратно занося ноги, словно боялся рассыпаться. Я терпеливо ждал, и — о чудо! — не чувствовал раздражения.

Обычно старики фонят. Болезнями, обидой на пенсионный фонд, страхом перед немощью, запахом лекарств и старческой вредностью. Это тяжелый, затхлый фон, от которого хочется поскорее отмыться.

Но здесь было чисто.

«Интерфейс» поймал волну, как только я сел за руль.

Тоска.

Но это была не та черная, рваная тоска, от которой хочется выть на луну или лезть в петлю. Это было что-то другое. Светлое и прозрачное, как осенний воздух, когда листья уже опали, и в лесу стало просторно.

Мы тронулись. Старик бережно прижимал цветы к груди, глядя в окно на проплывающие пятиэтажки.

— К супруге еду, — вдруг сказал он. Просто, без предисловий. — Лидия Максимовна. Сегодня три года как…

— Соболезную, — дежурно отозвался я.

— Да что уж там… — он слабо улыбнулся. — Она, знаете, цветы любила. Хризантемы особенно. Говорила: они стойкие. Как мы с ней.

От него шла волна тепла. Я, Макс Викторов, циничный ублюдок, привыкший измерять людей по их полезности, вдруг поймал себя на том, что слушаю. Не просто фиксирую звуки, пока думаю о курсе биткоина, а реально слушаю.

— Сама она маленькая была, Лида моя, — продолжал Павел Семенович, глядя куда-то сквозь стекло «Шкоды». — Шустрая. Работала в столовой при заводе. Ох, какие она пирожки с капустой пекла! Со всей улицы к нам ходили. Бывало, напечет таз, поставит на стол и смеется. Смех у нее был такой… Как колокольчик. Дзинь-дзинь.

Я молчал. Старик говорил, и каждое его слово, подкрепленное эмоцией, рисовало в моей голове картину. Я видел эту Лиду и их кухню, чувствовал запах теста, слышал этот смех. Это не причиняло боли. Наоборот. Это лечило. Словно кто-то приложил подорожник к моей воспаленной психике.

— Сорок восемь лет мы вместе прожили, — он повернулся ко мне. — Представляешь, сынок? Сорок восемь. Почти полвека. Ругались, конечно. И тарелки били, и уходил я ночевать к другу Валерке… А все равно возвращался. Потому что без нее — как без воздуха. Дышать можно, а надышаться не получается.

В прошлой жизни я бы прервал его. Вежливо, но твердо. «Извините, мне нужно сосредоточиться на дороге». Или врубил бы музыку погромче. Чужие сопли меня не интересовали. У меня были совещания, дедлайны, любовницы с ногами от ушей и пустотой в глазах. Я жил в режиме монолога. Я вещал, остальные лишь записывали.

А сейчас я вел машину аккуратно, объезжая каждую яму, чтобы не растрясти старика, и боялся спугнуть его рассказ.

Мы подъехали к воротам «Борисовского».

— Вот здесь останови, пожалуйста, — попросил он. — Дальше я сам. Тут недалеко, по аллейке.

Я заглушил мотор. Вышел, помог ему выбраться. Подал букет.

Старик опирался на трость, но спину держал прямо. Старой закалки человек. Таких сейчас не делают, матрицу потеряли.

— Спасибо тебе, сынок, — он посмотрел мне в глаза. И в этом взгляде было столько же тепла, сколько в моем «Интерфейсе». — И за то, что довез. И за то, что выслушал. Давно мне никто не давал договорить. Все бегут, спешат… А старикам ведь много не надо. Просто чтобы услышали.

Эти слова упали в меня, как камни в глубокий колодец. Глухо, на самое дно.

«Никто не давал договорить».

Я стоял у машины, глядя, как он медленно уходит по заснеженной аллее, маленькая фигурка в пальто с каракулевым воротником.

Я. Это про меня. Я никогда никого не слушал.

Алина пыталась сказать мне, что ей одиноко. Я откупался шубами.

Бабушка пыталась рассказать про свои суставы и кота. Я кивал и смотрел на часы.

Партнеры, сотрудники, друзья… Они были для меня фоновым шумом. Радиопомехами на пути к цели.

В этом новом мире, в теле таксиста Гены, у меня не осталось ничего из моего арсенала. Ни денег, ни власти, ни связей. Ничего.

Но у меня появились уши. И чертова способность чувствовать чужую душу.

— Пожалуйста, Павел Семенович, — прошептал я в пустоту. — Вам спасибо.

Обратный путь до города я проделал в тишине. Даже радио не включал. Мне нужно было переварить это ощущение. Ощущение того, что я впервые за долгое время сделал что-то правильное, не получив за это ни копейки выгоды.