Таксист из Forbes

Глава 15

К вечеру «интерфейс» решил напомнить, что за все надо платить.

Смена выдалась длинной. Пятнадцать заказов. Двенадцать часов за рулем. Пятница, вечер — город сошел с ума.

Я впитал в себя истерику опаздывающего на поезд студента. Ревность мужика, который ехал следить за женой. Пьяную агрессию компании, которую я вез из сауны. Липкий страх девочки-подростка перед экзаменом.

К полуночи голова превратилась в чугунный котел, в котором кто-то бил молотком.

Виски пульсировали. Перед глазами плыли радужные круги. Меня мутило, как при сильном отравлении.

Я остановился на обочине, открыл дверь и вышел, жадно глотая холодный воздух.

— Твою мать… — простонал я.

Внутри меня был коктейль Молотова. Чужие эмоции, которые я нахватал за день, не выветрились. Они застряли во мне, как осколки стекла в ране.

Я чувствовал злость, но это была не моя злость — я не знал, на кого злюсь. Я чувствовал обиду, но повода не было. Я хотел плакать, смеяться и кого-нибудь ударить одновременно.

Меня переполнило. «Буфер обмена» забит, и система зависла.

Я попытался поставить блок, как учился. Закрыться, представить стену.

Не работало. Стена рассыпалась в пыль.

Я сидел в сугробе на обочине, обхватив голову руками, и меня трясло.

— Эй, мужик, ты живой? — притормозил рядом какой-то таксист на желтом «Солярисе».

Я поднял на него глаза.

И тут же пожалел.

От него пахнуло усталостью и раздражением. «Развелось алкашей, проехать негде».

Этот импульс ударил меня, как хлыстом.

— Живой, — прохрипел я, вставая. — Спасибо, всё нормально.

Так вот какова цена. Вот он, счет за использование суперсилы.

Перегрузка.

Если я не научусь сбрасывать это, я сдохну. Или сойду с ума, закончив в дурке, пуская слюни и рассказывая врачам про чужую тоску.

Мне нужен был Барон. Срочно. Или же просто абсолютная и максимально стерильная тишина.

Но в Москве тишины не бывает.

Домой добрался на автопилоте. Хотел было взять Барона погулять, чтоб оградить себя от всего, но за дверью соседки была тишина. Только два пятнышка рядом друг с другом. Спят. Ну, значит не судьба.

В голове гудело, как после сложнейших переговоров, затянувшихся до утра, но оставить всё как есть я не мог. Хаос требовал структуры. Мой внутренний управленец, привыкший раскладывать бизнес-процессы по полочкам, сейчас вопил о необходимости создать хоть какую-то инструкцию к этому чертову прибору, вживленному в мой мозг без наркоза и мануала.

Я открыл заметки в телефоне, перечитал свои хаотичные наблюдения, сделанные в машине, и грифель с сухим шуршанием, оставляя жирный след, пошел гулять по бумаге.

Никаких списков. Списки расслабляют. Мне нужна была логика эксплуатации.

Первое и главное — фокус. Эта штука работает как Bluetooth. Есть четкая зона уверенного приема — метров пять, не больше. Дальше сигнал слабеет, картинка сыпется, превращаясь в белый шум. Зато в замкнутом пространстве, вроде салона машины, эффект усиливается. Железяка работает как резонатор, не выпуская эмоции наружу, и там я читаю человека, как открытую книгу с крупным шрифтом.

Второе открытие стоило мне мигрени и чуть не вывернутого наизнанку желудка: толпа — это яд. Вокзал наглядно показал, что без ментального блока соваться в людские муравейники нельзя. Сотни фонящих сигналов перегружают систему за секунды. Значит, в метро или торговые центры я теперь хожу только «застегнутым на все пуговицы», максимально сужая канал восприятия.

Третий пункт пугал и манил одновременно. Контакт. Стоило мне случайно коснуться или задеть кого-то, как синхронизация подскакивала до критических значений. Если обычный взгляд — это просмотр профиля в соцсетях, то прикосновение — это взлом всей переписки за десять лет. Ощущения настолько яркие, что можно захлебнуться. Опасно. Использовать только в крайних случаях, когда нужно вывернуть душу наизнанку.

Четвертое — гигиена. Здесь всё просто: без Барона пока никак. Рыжий пес оказался моим единственным заземлением. После смены, когда в голове гудит чужая злость и тоска, собака работает как защита, вычищая токсины. Прогулки обязательны, как инсулин для диабетика.

Пятое вытекало из четвертого — сброс. Эмоции имеют свойство накапливаться в каком-то ментальном кэше. Если его не чистить, система начнет тормозить. Пока спасали только прогулки, но нужно искать альтернативы. Спорт? Хороший вариант, железо выбивает дурь. Алкоголь? Рискованно, можно спиться. Медитация? Смешно представить таксиста в позе лотоса, но почему нет.

Шестое наблюдение было самым полезным с практической точки зрения. Мой внутренний детектор лжи. Вранье ощущалось физически — как мерзкий, царапающий по стеклу звук, диссонанс между картинкой и фоном. Человек улыбается, говорит «всё хорошо», а от него фонит серым маревом. Этот скрежет ни с чем не спутать.

И, наконец, седьмое. Намерение. Оно идет впереди действия. Прежде чем ударить, закричать или побежать, человек вспыхивает. Это происходит за долю секунды до реализации, но этого мига мне хватит, чтобы уклониться или ударить первым. Намерение ярче, чем сама эмоция. Оно горит, как сигнальная ракета.

Я поставил жирную точку, чуть не сломав грифель. Перечитал написанное.

Получилось похоже на технический регламент к опасному станку или боевому роботу. Ну что ж, я всегда любил разбираться в новинках техники, особенно если эта техника теперь — я сам.

Я с хлопком закрыл блокнот и положил ладонь на обложку. Теперь, по крайней мере, я представлял правила игры.

И тут случилось странное.

Я моргнул и на периферии зрения, где-то на границе бокового обзора, пошла мелкая рябь и… мне на секунду показалось, что появилось и сразу же исчезло СЛОВО! Как всплывающий тег.

АДАПТАЦИЯ.

Я повернул голову к стене и там мелькнула цветная вспышка.

За стеной жил сосед, дядя Коля. Тихий алкоголик, который вечерами смотрел телевизор.

Обычно я «слышал» его как глухое, ватное бормотание эмоций: скука, желание выпить, сонливость или лень.

Но сейчас…

Я не просто почувствовал. Я увидел.

Сквозь обои, сквозь бетонную перегородку просочилось тусклое, грязно-бурое пятно. Оно пульсировало в такт раздражению.

Я сосредоточился на этом пятне.

Оно стало ярче. Приобрело очертания. Бурое с красными прожилками.

РАЗДРАЖЕНИЕ.

Это слово мелькнуло так же быстро и исчезло, как и предыдущий раз. Что это, мать его⁈

Додумать не успел, от пятна за стеной пошла информация. Жена не дала выпить пива. Он злится, но вяло и бессильно.

Выходит, мой мозг (или интерфейс?) адаптировался? То, что я систематизировал по старинке в блокноте с карандашом, каким-то образом усвоилось и адаптировалось. «Прописалось» у меня в башке?

Интерфейс начал создавать… визуализацию. Дополненную реальность.

HUD. Heads-Up Display. Как в компьютерной игре или в шлеме пилота истребителя.

Система построила графический интерфейс для «интерфейса». Да, в виде тегов, «всплывающих подсказок», но это позволит более точно интерпретировать ту или иную эмоцию.

Я смотрел на стену и улыбался.

Пятно пульсировало. Я видел эмоцию, идентифицировал её по цвету (бурый — вялая бытовая злость), но еще и мелькнуло СЛОВО.

Это меняло всё.

Я погасил свет на кухне.

В темноте бурое пятно за стеной стало виднее.

— Спокойной ночи, дядя Коля, — прошептал я. — Не злись на жену. Печень целее будет.

Я пошел спать. Сил таксовать в ночь не было. Завтра будет новый день. И новая калибровка приборов.

Утро началось не с кофе и даже не с традиционного собачьего лая. Оно началось с физики. Точнее, с нарушения геометрии кузова моей «ласточки».

Я вышел из подъезда, на ходу застегивая куртку. В голове уже тикал калькулятор: утро, коэффициенты горят, люди опаздывают в офисы, надо успеть перехватить жирные заказы до девяти утра.

Пока не увидел «Шкоду».

Машина стояла криво, накренившись на левый бок, как подбитый танкер.

Я замедлил шаг. Предчувствие было мерзким.

Переднее левое колесо не просто спустило. Оно лежало на диске, расплющенное и жалкое, похожее на черную резиновую тряпку.

Я присел на корточки. Провел пальцем по боковине.

В верхней части, чуть ниже протектора, я нащупал маленькую, аккуратную дырочку. Едва заметную.

Это не яма. Не саморез, пойманный на дороге. На бордюры я не наезжал.

Это шило.

Тонкое, длинное сапожное шило. Удар был нанесен точно — в самую мягкую часть боковины, чтобы резина не лопнула сразу, а стравливала воздух медленно, всю ночь. Чтобы утром владелец вышел и охренел.

Внутри Гены Петрова что-то вскипело. Душная злоба неудачника, которого опять пнули. Захотелось заорать, ударить по крылу, побежать бить морду соседу.

Но Макс Викторов перехватил управление.

Щелк.

Тумблер упал, отсекая эмоции. Мир стал четким, серым и понятным.

Я медленно выпрямился, отряхивая перчатку. Посмотрел на окна второго этажа. Шторы у Виталика были плотно задернуты. Спит, боец. Или, скорее всего, делает вид.

Враг обозначил себя. Мелкий и пакостный враг. Мотив понятен — ему скучно. Ему нужно показать, кто в этом дворе хозяин тайги, а кто — терпила. Он ждет, что я сейчас начну бегать вокруг машины, материться, звонить в полицию или стучать к нему в дверь.

Он хочет шоу.

— Не дождешься, — тихо произнес я. — Шоу отменяется.

Я пикнул брелком, открывая багажник.

Запаска.

Я вытащил ее на свет божий и скривился. Это было не колесо, а лысый бублик. Протектор стерт до индикаторов, резина задубела еще при Ельцине. На такой только до шиномонтажа доехать, и то, если молиться всем автомобильным богам.

Домкрат скрипел, поднимая кузов. Я крутил рукоятку, чувствуя, как немеют пальцы на морозе. Гайки поддавались неохотно, с противным визгом.

Минус три тысячи рублей. Минимум.

Это был не просто прокол. Это был прямой удар по моему бюджету. Боковой порез не лечится, корд поврежден. Покрышка — в утиль.

Придется покупать новую. Или искать б/у. Да еще угадать чтоб подходило парой.

Убитое колесо с глухим стуком упало на дно багажника. Я выпрямился, разминая затекшую поясницу, и потянулся за запаской.

В этот момент двор наполнился низким, бархатистым рокотом дизеля.

Белоснежный двухсотый «Крузак» плыл по ледяным кочкам с грацией океанского лайнера. За рулём сидел парень — ухоженный, в модной парке, с выражением небрежной сытости на лице. Он даже не подумал сбросить скорость. Широкие протекторы его внедорожника, обутые в дорогую резину, смачно чавкнули в яме с грязной жижей.

В меня полетел веер серых брызг.

Холодная каша, пропитанная реагентами, залепила куртку, обожгла холодом щеку. Я дернулся, инстинктивно прикрывая лицо локтем.

Первая реакция — вскипеть. Заорать, швырнуть баллонный ключ вдогонку, высказать всё, что я думаю об этом слепом ублюдке…

Но слова застряли в горле.

Потому что он не был слепым. Он просто не смотрел.

Для него, сидящего в теплом кожаном салоне, под защитой климат-контроля и трех тонн японской стали, меня не существовало. Я был частью ландшафта. Серым пятном на фоне сугроба. Досадной текстурой, которую нужно объехать.

Меня словно ледяной водой окатило второй раз, только теперь изнутри. Я узнал этот взгляд. Взгляд сквозь людей.

Господи, да я же был точно таким же.

Сколько раз я проносился на своем «Майбахе» мимо вот таких же работяг, копошащихся в грязи? Сотни? Тысячи? Я никогда не притормаживал, чтобы не обрызгать пешехода — мне было важно лишь успеть на встречу. Я никогда не думал о том, что чувствует водитель раздолбанной легковушки, которого я подрезал. Нижний мир для меня был просто фоном, декорацией для моего успеха. Я не презирал их, нет. Это было бы хоть какое-то чувство. Я их просто не замечал. Как не замечают муравьев под подошвой ботинок от «Loro Piana».

И вот теперь кармический бумеранг вернулся, шлепнув меня по лицу мокрой химической грязью.

Я медленно вытер щеку рукавом. Злость ушла, оставив после себя привкус стыда и запоздалого понимания.

Молча вернулся к колесу. Прикрутил запаску. Лысая, убогая покрышка на фоне кузова смотрелась как кроссовок «Абибас» на ноге джентльмена в смокинге.

Сел в салон, завел двигатель. Печка начала нагонять тепло, но меня бил озноб. Не от холода. От злости.

Взял телефон. Открыл Авито.

«Шины R16 зима б/у Серпухов».

Ценники кусались. Пять тысяч за пару. Три с половиной за одиночку в хорошем состоянии. У меня в нычке миллион, но тратить его на это не хотелось. Тот миллион — это мой стратегический резерв, мой билет на войну, на лекарства бабушке. А текущие расходы должен покрывать Гена.

Гена нищ. У Гены в кармане пять тысяч рублей наличкой и полбака бензина.

Я начал обзванивать местные шарашки.

— Алло, разборка на Северном? Зима шестнадцатая есть? Одна нужна.

— Есть «Кама», почти новая. Четыре рубля.

— Дорого. Мне бы что попроще. На докатку.

— Есть «Нордман» старый, шипов почти нет. Два пятьсот.

— За полторы заберу.

— Дядя, ты цены видел? За полторы щас только камеру купишь. Две. Край.

— Еду.

Я сбросил вызов. Две тысячи.

Это выручка за пол дня в неудачный день. Виталик одним движением шила лишил меня рабочего дня и ужина.

Я тронулся с места, аккуратно переваливаясь через ледяные надолбы во дворе. Лысая запаска проскальзывала, машину немного виляло. Каждый удар подвески отдавался в позвоночнике унизительной вибрацией. Я чувствовал себя инвалидом.

Ехать пришлось через весь город, в промзону. Мимо мелькали витрины магазинов, где нормальные люди покупали нормальные вещи. А я, бывший владелец холдингов, полз на аварийке покупать чей-то мусор.

Шиномонтаж «У Ашота» представлял собой грязный вагончик, окруженный горами старых покрышек.

Внутри, за столом, заваленным грузиками и золотниками, сидел мужик в замасленном комбинезоне.

Лёха. Не тот, который сгорел, а другой. Бывший конкурент Гены. Когда у Гены был свой сервис, они часто пересекались на оптовке, брали расходники.

Он поднял глаза от телефона.

— О, какие люди! — расплылся он в улыбке, обнажая желтые от курева зубы. — Генок! Живой, курилка! А я слышал, ты того… закрылся.

Я кивнул, стараясь держать лицо.

— Привет, Лёх. Было дело. Сейчас таксую.

— Таксуешь… — протянул он. В его взгляде мелькнуло что-то неприятное. Жалость.

Он не злорадствовал. Он искренне сочувствовал. «Вот был мужик, бизнес имел, а теперь баранку крутит, шестерит». Эта провинциальная жалость была хуже плевка в лицо. Она принижала. Она фиксировала мой новый статус: неудачник.

— Резину ищу, — сухо сказал я, прерывая его мыслительный процесс. — Звонил, сказали, есть «Нордман» за две.

— А, это тебе… — Лёха потерял интерес. Он встал, шаркая стоптанными берцами. — Пойдем, глянем. Вон там, в куче валяется.

Мы вышли на улицу. Он пнул покрышку, лежащую с краю.

— Вот она. Протектор еще есть, сезон отходит. Грыж нет, я смотрел.

Резина была уставшая. Шипы торчали редко, как зубы у старого зэка. Но выбора не было.

Я достал две мятые тысячные купюры. Протянул ему.

— На, держи.

— Переобуть надо? — спросил он, пряча деньги в карман комбеза. — С тебя еще пятихатка, по-братски.

Пятьсот рублей.

Да ну нафиг.

— Сам перекину, — буркнул я. — Станок дашь?

Лёха хмыкнул.

— Ну давай, чо, по старой дружбе. Руки-то помнят?

— Помнят.

Я закатил колесо в бокс. Снял с диска свою убитую покрышку. Вонь старой резины, визг монтажной лапы, шипение воздуха. Руки делали все сами. Гена был хорошим механиком, его мышечная память работала безупречно.

Лёха стоял рядом, курил, облокотившись на пыльный верстак. Интерфейс кольнул легким, желтоватым импульсом. Вроде как просто любопытство, но с хитрецой, с гнильцой внутри.

— А че Маринка-то? — спросил он вдруг, выпуская струю дыма в потолок.

Я на секунду замер, прижимая диск к станку, но тут же продолжил работу. Монтажка со скрежетом подцепила край резины.

— Что Маринка? — спросил я, не оборачиваясь.

— Да видел я ее тут на днях. У «Плазы». С Андрюхой, ну этим, что строймаг держит, — Лёха говорил якобы между прочим, но я кожей чувствовал, как он внимательно следит за моей спиной. Ему хотелось реакции. Хотелось увидеть, как дернется этот лох, потерявший и бизнес, и бабу. — Говорят, она с ним теперь? Слышал, по заграницам катаются. Турция там, Египет…

В груди Гены что-то шевельнулось. Старая, ноющая боль ущемленного самолюбия мужа-рогоносца. Но Макс Викторов лишь усмехнулся про себя.

Я нажал на педаль, станок зажужжал, проворачивая колесо.

— Люди ищут, где глубже, Лёх, — спокойно ответил я, снимая старую покрышку и швыряя ее в гору утиля. — А рыба ищет, где червяк жирнее. Закон природы. Пусть катаются. Чем дальше уедут, тем чище воздух.

Лёха хмыкнул, явно не ожидая такого философского пофигизма. Желтоватый фон его любопытства сменился на серое недоумение. Шоу не удалось.

Я накинул «новую» резину, смазал края монтажной пастой.

— Ну ты даешь, Генок. Кремень, — протянул он уже без ехидцы. — Я б на твоем месте этому хмырю рожу набил.

— Руки пачкать, — отрезал я, накачивая колесо. — Балансировочник включи.

Я отбалансировал колесо, повесил грузики, и чувствовал, как внутри меня сжимается холодная пружина. Не от слов Лёхи, нет. От общей убогости ситуации.

— Ну ты заезжай, если чо, — сказал он на прощание, когда я уже грузил докатку в багажник. — Может, клиенты будут, подкину заказ.

— Угу. Бывай. Спасибо.

Я выехал из промзоны, чувствуя себя оплеванным. Новая (старая) шина гудела по асфальту чуть тише, чем запаска, но этот гул был напоминанием.

Напоминанием о том, где я нахожусь. На дне.

Я остановился на первой же заправке, чтобы купить кофе.

Сидя в машине, я смотрел на серый бетонный забор.

Виталик.

В голове складывалась схема атаки. Самым простым решением было бы вернуться во двор ночью и проколоть ему все четыре колеса. Или залить монтажной пеной выхлопную трубу. Или сахар в бензобак.

Это методы Гены. Методы войны в песочнице. Око за око, пакость за пакость.

Это принесет удовлетворение на пять минут. А потом начнётся война на уничтожение. У Виталика больше свободного времени, он агрессивнее, и ему терять нечего. У меня есть цель. Мне нельзя ввязываться в затяжные бои местного значения.

Нужен другой подход. Ассиметричный.

Я вспомнил тот вечер. Темный двор, сутулая фигура на лавочке. «Даш, ну возьми трубку…».

Вот оно.

Его ахиллесова пята. Его единственная, настоящая боль. Не машина, не место на парковке, а дочь, которая его презирает.

Я могу использовать это.

Я могу достать информацию о ней. Найти её соцсети. Узнать, чем она живет. И в нужный момент… Нет, не шантажировать. Это грязно и ненадежно. Шантаж рождает ненависть. А мне нужна лояльность.

Я должен стать тем, кто поможет ему наладить контакт. Тем, кто даст ему надежду.

Если я смогу это сделать, этот бывший вояка будет есть у меня с рук. Он будет охранять мою машину, как зеницу ока. Он сам порвет любого, кто косо на меня посмотрит.

Сделать врага вассалом. Вот это уровень Макса Викторова.

— Ладно, сосед, — прошептал я, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. — Я тебе этот должок запишу. С процентами.

Я включил передачу. День был испорчен, но не потерян.