Таксист из Forbes

Глава 17

Я помнил, где эта заправка.

Свернул.

Знакомая вывеска «Лукойл». Знакомый запах бензина и кофе. Народу никого. За стойкой стояла она.

Все та же россыпь веснушек на носу, все тот же хвост, стягивающий волосы до боли в корнях. Но если в прошлый раз она фонила ужасом, то теперь палитра изменилась.

Я остановился у полки с шоколадками, делая вид, что выбираю «Сникерс», а сам сузил фокус.

«Интерфейс» моргнул и, настроив резкость, выдал картинку.

Вокруг нее висело плотное, грязно-серое марево. ОБРЕЧЕННОСТЬ. Оно было статичным, как бетонная плита. Но из-под него, словно ядовитые споры, пробивались тонкие, пульсирующие нити багрового цвета. ВИНА. И совсем глубоко, у самого солнечного сплетения — ледяной, колючий сгусток. ОЖИДАНИЕ БОЛИ.

Не физической. Хуже. Она ждала наказания.

— Добрый вечер, вторая колонка, девяносто пятый, до полного, — я подошел к кассе, положив карту на прилавок.

Она подняла глаза. Взгляд загнанный и тусклый. Как у собаки, которая привыкла к пинкам и уже не скулит, а просто вжимает голову в плечи.

— Здравствуйте… — голос ломкий и как будто бы стеклянный.

Я приложил карту. Пик. Оплата прошла. Чек пополз из аппарата.

Но я не уходил.

— Аня, — прочитал я на бейджике, хотя прекрасно помнил имя.

Она вздрогнула всем телом, дёрнула рукой, словно я ее ударил. Чашка с леденцами на стойке звякнула.

— Да?

Я смотрел ей прямо в глаза, игнорируя социальные нормы. Включая тот режим, которым когда-то давил конкурентов на переговорах по слиянию. Режим «Рентген».

Это не долги. Не больная мама.

Там, в структуре её страха, сидел человек.

Силуэт мужчины. Я чувствовал привкус её эмоций — кисловатый и металлический. Это был вкус манипуляции высшей пробы. Крючок, на который насаживают эмпатичных девочек. «Я без тебя умру», «Ты меня довела», «Кому ты такая нужна», «Ты сама виновата». Классические качели: сначала бьют (морально или физически), потом целуют колени и клянутся в вечной любви.

Она была в капкане. И капкан этот держался не на силе, а на её собственной жалости и страхе быть «плохой».

— Страшно возвращаться домой после смены? — спросил я тихо. Не с сочувствием, а с хирургической точностью.

Ее зрачки расширились. Рот приоткрылся, но звук застрял в горле. Серый туман вокруг неё пошел рябью.

— Вы… вы о чем?

— Я таксист, Аня. Я вожу людей и вижу то, что они прячут.

Я наклонился чуть ближе, понизив голос до доверительного шепота.

— Ты думаешь, что если будешь вести себя тише, правильнее, если будешь стараться еще больше, то он успокоится? Что он снова станет тем парнем, которого ты полюбила в начале. Так?

Она замерла. По щекам поползли красные пятна. Я попал в точку.

— Это ложь, — жестко припечатал я. — Это математика, Аня. График, который идет только вниз. С каждым прощением ты даешь ему разрешение зайти дальше. Сегодня он кричит, завтра толкнет, послезавтра ударит. А ты будешь винить себя. Думать, что «спровоцировала».

Её губы задрожали. Из глаз брызнули слезы — мгновенно и беззвучно.

— Я не могу… — прошептала она, и это было признание, которое она, возможно, не делала даже себе. — Он говорит… он сделает что-то с собой. Или придёт сюда. Я боюсь.

— Конечно, боишься. На это и расчет. Страх парализует. Ты кролик перед удавом.

Я взял со стойки маркер. Схватил салфетку и быстро, размашисто написал на ней несколько слов.

— Послушай меня внимательно. Кролики не договариваются с удавами. Кролики бегут. Но бежать нужно грамотно.

Я положил салфетку перед ней.

— «Не разговаривай» с ним. Не объясняй. Любые переговоры он выиграет, потому что у него нет совести, а у тебя есть. Ты проиграешь в тот момент, когда начнешь оправдываться.

Я ткнул пальцем в бумажку.

— Твоя стратегия — «исчезновение». Сегодня же. Прямо сейчас, пока ты на работе, а он думает, что контролирует ситуацию. Смени сим-карту. Удали соцсети. Не «заморозь», а удали. Или хотя бы напиши, что уехала к тетке в Воронеж. Вещи? К чёрту вещи. Твоя жизнь стоит дороже старых джинсов. Есть подруга, о которой он не знает? Дальняя родственница в другом городе? Езжай к ней. Нет? Сними койку в хостеле на другом конце города. Но главное — полная информационная тишина. Если негде остановиться или нет на это денег — обратись в кризисный центр помощи — они укроют и помогут.

Она смотрела на меня как на сумасшедшего пророка, спустившегося с небес в дешевой куртке.

— Он будет искать…

— Он будет беситься неделю или месяц. Это ломка власти. Потом его эго начнет искать новую жертву, потому что ты станешь «неблагодарной сукой», недостойной его внимания. Это его защитный механизм. Используй это. Стань для него недоступной, мертвой зоной. Как только ты перестанешь давать ему эмоциональную пищу — страх и оправдания — он отвалится, как пиявка от соли.

Я выпрямился, убирая давление.

— Ты не спасатель, Аня. Ты жертва. А у жертвы задача одна — выжить. Перестань жалеть палача.

Я забрал чек и развернулся к выходу. У самой двери я почувствовал, как спину прожгло изменение фона.

Бетонная плита обреченности дала трещину. Сквозь неё пробился тонкий, дрожащий, но яростно-яркий зеленый росток. ЗЛОСТЬ.

Наконец-то.

Злость — это топливо. На злости можно уехать куда дальше, чем на надежде.

— И заблокируй карту, на которую он знает пароль, — бросил я через плечо, толкая дверь. — Пусть учится зарабатывать сам.

Я вышел в холодную ночь, чувствуя странное удовлетворение. Я не дал ей денег, не подвёз. Я дал ей оружие. А нажать на спуск она должна сама.

Я продолжал чувствовал, как меняется её фон. Обреченность треснула. Сквозь серый бетон пробился робкий, тонкий росток решимости. Возможно, она не сделает это прямо сейчас. Но зерно посеяно.

Мелочь? Да. Но почему-то от этой мелочи на душе стало чуть легче. Словно я немного искупил свою вину перед… кем?

Домой я добрался уже затемно. У сто третьей квартиры, я услышал, что Барон у двери скребется когтями, повизгивая от нетерпения. Я постучал, дверь открыла хозяйка. Барон радостно гавкнул.

— Добрый вечер, Тамара Ильинична. Я за Бароном.

— Здравствуй, Гена. А он уже ждет тебя. Как только ты машиной подъехал сразу же к двери побежал, извелся весь.

— Идем, бродяга, идем, — я нацепил поводок.

Ночной двор, желтые круги света под фонарями, хруст снега под лапами. Мы ушли на пустырь, в мою «зону тишины».

Я отпустил пса, и он растворился в темноте, оставив меня наедине с мыслями.

Две жизни.

Я стоял, глядя на черное небо, где из-за городской засветки не было видно звезд.

В одной жизни я был Максимом Викторовым. Меня убили из-за четырех миллиардов долларов, яхт и заводов. Мой партнёр, которого я считал братом, хладнокровно перерезал шланг (метафорически и буквально), чтобы забрать мою империю.

В другой, в этой жизни, был Гена Петров. Его уничтожили из-за куска земли под гаражом и дешевой шиномонтажки. Мелкий князек Дроздов сжег его дело и его друга, чтобы построить очередной автосервис.

Масштаб разный. Нулей на счетах разное количество.

А суть одна.

Человек — это ресурс. Если он мешает — его убирают.

Каспарян и Дроздов — они из одного теста. Просто один жрет омаров, а второй — шашлык в «Чайхоне». Но челюсти у них устроены одинаково.

Я пнул ледышку. Она со звоном отлетела в темноту.

Я думал, что я другой. Что я «созидатель». Но чем я отличался? Я тоже шел по головам. Я тоже не замечал людей, считая их функциями. Просто я не убивал физически. Я убивал своим равнодушием, не замечая чужих проблем.

Может, поэтому меня и засунули в шкуру Гены? Чтобы я увидел изнанку? Чтобы понял, каково это — быть муравьем под подошвой?

— Гав! — Барон вынырнул из тьмы, и сделал несколько кругов вокруг меня.

Я присел, потрепал его по холке.

— Ты прав, пес. Философия на пустой желудок — дело гиблое.

Мы вернулись к подъезду. Дверь сто третьей открылась мгновенно, стоило нам только войти в тамбур.

Тамара Ильинична в неизменном сиреневом халате в цветочек стояла у открытой двери.

— Вернулись, родные! — она расцвела, увидев нас. Барон тут же начал нарезать круги вокруг ее ног. — Спасибо тебе, Геночка. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Она сунула мне в руки теплый сверток. Опять.

— Вот, возьми. С картошкой сегодня, и с грибами. Ты же любишь?

Я держал пакет, чувствуя его тепло сквозь перчатки.

— Тамара Ильинична, да не надо… Вам самой нужно…

— Бери, не спорь! — она погрозила мне пальцем, но глаза её лучились. — Ты мне как сын стал, честное слово. Барон, он же умный, он плохих людей не любит. А тебя ждет. Скулит у двери, когда ты по лестнице поднимаешься. Я ему говорю: «Идет наш Гена, идет».

Я замер.

«Интерфейс»… Нет, не молчал. Он пел.

От нее шла ровная, мягкая волна света. Искренность. Абсолютная, кристалльно чистая, без примесей выгоды или расчета. Она не хотела от меня денег. Ничего не просила. Она просто была благодарна.

Меня это пробило сильнее, чем удар под дых.

Когда в последний раз кто-то был со мной искренен?

Марго? Смешно. Она любила мою кредитку.

Каспарян? Он любил мои возможности.

Партнеры? Они любили мою подпись на контрактах.

Даже Алина, первая жена… там была любовь, но потом она заросла обидами и претензиями.

А здесь… Чужая бабушка. Из чужого города. Которой я помогаю просто потому, что мне самому это нужно для психического здоровья.

Она видела во мне человека. Не кошелек, не функцию. Сына.

— Спасибо, — голос предательски дрогнул. — Очень вкусно пахнет. Вы… берегите себя.

— Иди, иди, отдыхай. Замотался совсем, лица нет.

Я поднялся к себе. Квартира встретила тишиной и запахом бедности.

Я включать свет на кухне. Сел за стол, развернул пакет. Пирожок был еще горячим.

Я жевал, глядя в темное окно, и чувствовал, как внутри что-то тает. Та самая ледяная корка цинизма, которую я наращивал годами.

Телефон пискнул. Смс от Панкратова.

«Ген, вроде есть вариант по жилью. Не фонтан, но дешево. Как всё уточню наберу».

Я улыбнулся.

Есть контакт.

Я доел пирожок, стряхнул крошки и пошел спать.

Десятый день в шкуре Геннадия Петрова начался не с ужаса, как первые три, и не с глухой тоски, как последующие пять. Он начался с будильника.

В 10:00 я открыл глаза, и мир был понятен.

Смена, сон, быстрый душ в обшарпанной ванне. Потом прогулка с Бароном. Затем час за ноутбуком: мониторинг новостей о «моей» (теперь уже викторовской, то есть каспаряновской) империи и поиск дыр в обороне Дроздова. И, наконец, выезд на линию.

Раньше я презирал рутину. Мне казалось, что день сурка — это удел неудачников, бегущих в колесе от зарплаты до аванса и обратно. Я жил рывками, сделками и перелетами. Хаос был моей стихией.

Но теперь я пересмотрел своё отношение.

Рутина перестала быть врагом. Она стала каркасом.

Рейтинг в приложении подрос до 4.91. Цифры радовали глаз перфекциониста. Появились даже свои «постоянники». По субботам я возил Павла Семёновича на кладбище к жене, и мы молчали о том, как важно быть услышанным. По вторникам и четвергам забирал грузную женщину от поликлиники — она пахла корвалолом и смирением, и я уже знал, что ей не нужно включать радио, ей нужна тишина.

Жизнь налаживалась. В рамках заданных координат, конечно.

Вечером я сел сводить дебет с кредитом. Открыл заметки в телефоне, где в столбик были выписаны расходы и доходы.

За десять дней чистого навара — тридцать восемь тысяч рублей (за минусом бензина, аренды авто).

Но математика — наука упрямая.

Минус коммуналка (оплатил просрочку в пятнадцать тысяч, чтобы не отключили свет). Минус та самая шина у Лёхи. Еда, одежда.

Итоговый баланс: ноль целых, хрен десятых.

А ведь еще был кредит. Кредит за бизнес, который оформил Генка. Что там писало в смс? Платеж через две недели?

Я смотрел на эти цифры и, к своему удивлению, не чувствовал раздражения. Наоборот. Я ощущал азарт. Старый, забытый голод игрока.

Когда я управлял миллиардами — это была абстракция. Цифры на счетах, перегоняемые из одного офшора в другой. Я не чувствовал их веса.

А здесь всё было осязаемо. Бюджет Петрова был похож на сломанный кубик Рубика, который нужно собрать, имея всего три грани из шести.

Телефон на столе пискнул, вырывая меня из финансовых медитаций.

Приложение такси загорелось фиолетовым. Заказ.

Я прищурился. Обычно в это время сыпалась мелочь по городу.

«Серпухов — Санкт-Петербург».

У меня брови поползли на лоб.

Расстояние: 750 километров.

Стоимость: 36 000 рублей.

Класс: Комфорт.

Я моргнул. Может, глюк? Петербург? На такси? Из Серпухова? Обычно такие марш-броски совершают либо сумасшедшие, либо те, кому нельзя светить паспорт на вокзале.

Палец завис над экраном.

Тридцать шесть тысяч. Одним махом. Это больше недели работы в обычном режиме «дом-работа-магазин». Вычет комиссии, бензин, и всё равно останется почти тридцатка. Плюс возможность проветрить мозги на трассе, сменить обстановку.

— Была не была, — хмыкнул я и нажал «Принять».

Адрес подачи: улица Чехова, частный сектор.

Я быстро собрался. Бросил в рюкзак бутылку воды, зарядку. Написал Тамаре Ильиничне, что на два дня уезжаю, что выгулять Барона не получится.

Подъезжая к деревянному, покосившемуся домику на улице Чехова, я гадал, кто будет моим пассажиром. Беглый зэк, банкир в бегах или сумасшедшая бабушка с десятью кошками?

У калитки стоял маленький сухой старичок.

На нем было драповое пальто, явно пошитое ещё в те времена, когда качество ткани ценилось выше модного кроя. На голове — фетровая шляпа. В одной руке он держал потертый кожаный портфель, в другой — ручку небольшого чемодана на колесиках.

На вид ему было за семьдесят. Очки в толстой роговой оправе делали его похожим на ученую сову.

Я вышел, открыл багажник.

— Добрый вечер. В Петербург? — уточнил я на всякий случай.

— В Ленинград, молодой человек, в Ленинград, — поправил он меня с мягкой улыбкой, в которой не было ни грамма старческого занудства. — Или в Санкт-Петербург, если вам угодно соблюдать топонимическую актуальность. Аркадий Львович Шульман, к вашим услугам.

Я кивнул, принимая чемодан. Он был удивительно легким. Словно внутри лежала пара рубах и стопка бумаг.

— Геннадий. Прошу в салон.

Старичок устроился на переднем сиденье. Аккуратно положил портфель на колени, погладил кожу.

— Сразу предупреждаю, Геннадий, — сказал он, пристегиваясь. — Я буду говорить. Много. Это мой порок, профессиональная деформация. Тринадцать часов тишины — это для меня слишком роскошный подарок, боюсь не выдержу.

— Говорите, Аркадий Львович, — я вырулил на дорогу. — Я слушатель профессиональный.

— Вот и славно. Еду к дочери. Говорит, папа, хватит сидеть сычом в своей берлоге. Внуки растут, формулы твои их не греют. А я, знаете ли, физик. МИФИ, потом Сахалин, потом вот здесь осел, в институте физики высоких энергий… А теперь — всё. Отставка.

— А почему такси? — не удержался я. — «Сапсан» быстрее, самолет еще быстрее.

Шульман поправил очки.

— Не летаю. С восемьдесят третьего года. Мы тогда на Сахалине в такую болтанку попали на кукурузнике… Нет уж. Я предпочитаю чувствовать под ногами земную твердь, пусть и опосредованно, через колеса вашей замечательной колесницы. А поезда… Там душно. И люди. Слишком много случайных векторов движения в замкнутом пространстве.

Я усмехнулся про себя. Векторов.

Мы выехали на трассу М-2. Впереди лежала лента дороги.

И тут я решил проверить его.

Включил «интерфейс».

Обычно пассажиры перед дальней дорогой фонят. Спектр всегда один и тот же: тревога (как доедем?), сожаление (что оставили дома утюг или кота), раздражение от неудобного кресла, страх перед неизвестностью. Переезд — это всегда стресс. Особенно в таком возрасте. Это разрыв корней.

Я сузил фокус, ожидая увидеть привычную серую муть беспокойства или грязно-зелёные сполохи страха.

И опешил.

Ничего.

Точнее, не так. Не пустота.

Фон Аркадия Львовича был чистым, как горное озеро в безветренный день. Ровный, светло-голубой свет.

Ни капли тревоги. Ни грамма страха. Никакой тоски по оставленному дому, где он прожил много лет.

Только… любопытство.

Яркие, золотистые искорки.

Он смотрел в окно на проносящиеся фуры, на заправки, на лес, укрытый снегом, с таким выражением, с каким ребенок смотрит на витрину магазина игрушек. Ему было интересно. Ему было вкусно жить.

— Удивительно… — пробормотал я.

— Что именно, Геннадий? — тут же среагировал профессор, не поворачивая головы.

— Да так… Дорога дальняя. Обычно люди нервничают.

— А чего нервничать? — он пожал плечами. — Энтропия растет, Вселенная расширяется, мы движемся из точки А в точку Б. Процесс естественный. Знаете, я за свою жизнь понял одну вещь: страх — это иррациональная трата энергии на моделирование событий, которые, скорее всего, никогда не произойдут. Зачем греть воздух?

Я вцепился в руль.

Меня этот дед шокировал. За свои сорок два года жизни Максом Викторовым, и за десять дней жизни Геной, я не встречал никого, кто был бы настолько в мире с собой.

У меня внутри вечно клокотал вулкан. Амбиции, обиды, планы мести, страх потери, жажда реванша. Люди вокруг меня всегда чего-то боялись или чего-то хотели. Дроздов боялся потерять власть. Виталик боялся своей никчемности. Аня боялась парня. Каспарян боялся моего призрака.

А этот сухой старичок в шляпе сидел рядом, смотрел на дорогу и просто был.

— Вы счастливый человек, Аркадий Львович, — сказал я, и это прозвучало не как комплимент, а как диагноз.

— Счастье — понятие относительное, — хихикнул он. — Я бы даже сказал, я сбалансированная система. У меня есть чемодан книг, дочь в Петербурге и билет в первый ряд на спектакль под названием «Жизнь». Что еще нужно старому еврею-физику?