Тиран в шелковых перчатках

6

Следующие несколько дней Купер помогала Перл справиться с ломкой. Перл непрерывно тряслась и рыдала: у нее болело все тело. Есть она не могла и только постоянно пила чай с молоком — за несколько дней Купер стала специалистом по приготовлению этого английского напитка, и само это действие странным образом ее успокаивало.

Она больше узнала о детстве и юности Перл. Как и сама Купер, та выросла в бедном районе — в лондонском Ист-Энде.

— Перл — мое прозвище. По-настоящему меня зовут Уинифред Тредголд[34]. Но золота под ногами я так и не нашла, — лукаво добавила она.

Она была хорошенькой девочкой, и это не осталось незамеченным. Еще до ее двенадцатого дня рождения взрослый мужчина, называвший себя «дядей Альфом», начал с ней «баловаться». К тринадцати она сделала нелегальный аборт, и на том ее детство — каким бы оно ни было — закончилось.

Работа стала спасением. Она устроилась в прачечную, трудилась по десять часов в сутки и спала там же, рядом с лоханями для стирки, вместе с другими девчонками, дыша парами щелока в обмен на тепло. За «дядей Альфом» последовали другие мужчины. Она поняла, что тоже может использовать их, как и они ее.

Гитлеровские люфтваффе непрерывно бомбили Ист-Энд в ходе операции «Блиц»; люди гибли тысячами, и большая часть Лондона превратилась в руины. Перл приехала в Париж сразу после его освобождения; ее приманили яркие огни, которых в разбомбленном Лондоне не осталось, и мечты о карьере модели или хористки, но вместо этого она тут же попала в лапы негодяя. Всего за несколько недель умудрилась стать рабой наркотиков и падала все ниже, следуя по пути, уготованному ей Петрусом.

— У него были другие, — жаловалась Перл Купер. — Поначалу я отказывалась в это верить. Не очень-то я разбираюсь в мужчинах, да?

— Так же как и я, — уныло заметила Купер.

От Амори пока не было ни слова. Будто его никогда и не существовало. Полтора года брака бесследно испарились за одну ночь, а она словно застряла в лимбе. Несомненно, Амори уже и думать о ней забыл. Даже открытки ни разу не прислал.

Зато ей пришло два письма из Америки. Первое, от отца Амори, было очень длинным: в нем он уговаривал ее дать разводу обратный ход и как можно скорее помириться с Амори по причинам, перечисление которых вылилось в длинный список. Она очень удивилась, так как и не предполагала, что представляет какую-то ценность для семьи Хиткот.

Другое письмо, от старшего брата, Майкла, было коротким и по существу: «Ты правильно сделала, что развелась. Ни за что не позволяй ему вернуться. Возвращайся домой. Я вышлю тебе билет, если ты на мели». Никаких «я же тебе говорил», за что она была безмерно благодарна, — правда, и никакого сочувствия.

Она знала, что Майкл выразил мнение всей семьи: никто из них не любил Амори, и ни один не одобрял ее замужества. Из всех братьев с Майклом у нее сложились самые близкие отношения, но он никогда не отличался многословием. Она ценила его поддержку, но возвращаться домой пока не собиралась. Поэтому она отложила оба письма, чтобы ответить на них позже.

Ей прислали бракоразводные документы. Она расписалась в положенном месте, и через некоторое время бумаги, доставленные военной почтой, вернулись к ней с подписью Амори. Она снова стала свободна. Жаль только было бездарно потраченных лет.

И наконец-то ей ответили из «Харперс базар». Ответ пришел в форме полушифрованной телеграммы, доставленной на дом, в которой говорилось: «ПОЗВОНИТЕ ГЕНРИХ БЕЛИКОВСКИЙ ELY-2038». И подпись: «СНОУ ХАРПЕРС».

Она смотрела на подпись с бешено колотящимся сердцем. «Сноу Харперс» могла быть только грозной Кармел Сноу — главным редактором журнала. Но кто такой Генрих Беликовский? Неужели это оно? Неужели ей наконец повезло?

Купер побежала к телефону и набрала номер. Префикс ELY — код района Елисейских Полей. Ей ответил низкий мужской голос с легким иностранным акцентом.

— Здравствуйте, — сказала Купер, у нее перехватывало дыхание. — Я только что получила телеграмму от миссис Сноу — точнее, я думаю, что от миссис Сноу, — с просьбой позвонить вам. Ну то есть я думаю, что вам.

— Вполне возможно, что мне, — вежливо ответил голос. — И вполне возможно, телеграмму отправила госпожа Сноу. В этом уравнении только одно неизвестное — и это вы. Могу я узнать, как вас зовут?

— О, простите. Я Уна Райли.

— Ну конечно. Вы сможете завтра освободиться, чтобы вечером поужинать со мной в отеле «Риц»?

— В «Рице»?

— Да. За грехи мои я живу именно там. В восемь вам будет удобно?

— Я приду, — выдохнула Купер и положила трубку.

В комнату вошла Перл, выглядела она намного лучше, чем в последние несколько дней.

— С кем ты разговаривала?

— Со мной хочет встретиться кто-то из «Харперс базар», — все еще толком не придя в себя, ответила Купер. — Ужин завтра в «Рице».

— Что ты собираешься надеть? практично поинтересовалась Перл.

— Диора! — воскликнула Купер, округлив глаза. — Мне срочно нужно увидеть Кристиана Диора!

Когда Купер в розовом шелковом платье вошла в фойе отеля «Риц», она почувствовала себя одной из тех шикарных женщин, что красуются на страницах журналов, уверяя, что использование товаров рекламируемой марки полностью изменило их жизнь. За свои двадцать шесть лет ей ни разу не приходилось надевать такого платья. Лиф плотно охватывал верхнюю часть тела, а юбка свободно обвивалась вокруг колен. Оно было не просто прекрасно — оно было подогнано безупречно, точно по фигуре, как будто сшито именно для нее, — впрочем, так оно и было. Кристиан Диор сумел увидеть и подчеркнуть все достоинства ее фигуры. Моделируя платье прямо на ней, он работал как скульптор, и оно облегало ее, словно вторая кожа. Он даже простил ей недостаточную пышность бюста: углубил вырез горловины до ложбинки между маленьких грудей и тем самым подчеркнул изящные линии шеи и плеч, а над сердцем разместил шелковый бант, каким перевязывают коробки с шоколадными конфетами. Она чувствовала обращенные на нее взгляды и шла по фойе с высоко поднятой головой, точно была не Уной Райли из Бруклина, а королевой, почтившей «Риц» своим визитом.

— У меня встреча с господином Беликовским, — сообщила она метрдотелю у входа в ресторан.

— Граф Беликовский ожидает вас, — высокомерно поправил тот. Он придирчиво оглядел платье и, видимо, решил простить ее оплошность. — Следуйте за мной, мадемуазель, — сказал он, отвесив снисходительный поклон.

Купер проследовала за ним в чуждый мир завитков рококо, золотых драпировок, белоснежных скатертей, приглушенного освещения и негромкой музыки. Потолок над головой был расписан облаками, а ступала она по павлинам, вытканным на ковре, устилающем пол. И повсюду — цветы, благоуханием которых был пропитан воздух. Ресторан оказался переполнен, и официант повел ее кружным путем между столиками, явно с целью продемонстрировать свою красивую спутницу.

Тот, с кем у нее было назначено деловое свидание, сидел за столиком в одной из ниш и читал журнал. Это был высокий мужчина в облегающем смокинге и черном галстуке. Он поднялся ей навстречу и протянул руку:

— Здравствуйте, мисс Райли.

— Мне сообщили, что вы граф, — взволнованно ответила она. — Как мне к вам обращаться?

— О, вся эта чепуха исчезла после Октябрьской революции, — сказал он, любезно склоняясь над ее пальцами. — Но вам ведь известно, какие снобы эти официанты. Сейчас я просто «месье». — Он предложил ей сесть. — Если хотите, можете называть меня Генри.

— А я так хотела использовать обращение «ваша милость», или как там правильно. Простите мое невежество. У нас в Америке нет графов.

— Зато у вас есть Каунт Бейси[35] и Дюк Эллингтон[36], — заметил он. — Их «титулы» производят большее впечатление.

Купер села и принялась его рассматривать. Она решила, что ему немного за сорок и он обладает поразительной внешностью, хотя красавцем в общепринятом смысле его не назовешь. Чуть раскосые глаза с приподнятыми наружными уголками — видимо, татарское наследие, — широкий нос и улыбчивые полные губы. Он был довольно загорелым, как человек, много времени проводящий на природе. Волосы зачесаны назад в той манере, что не свойственна ни французам, ни американцам.

— Вы русский? — спросила она.

— Да. Это создаст какие-то сложности?

— Только если вы пожираете младенцев и поджигаете церкви.

— Очень редко. Я из белых. Мы с отцом в тысяча девятьсот семнадцатом году сражались против большевиков саблями. К несчастью, они против нас применяли пулеметы, так что нам пришлось хуже.

— Рада это слышать. Я сама немного большевичка.

Его темные глаза блеснули.

— Вы не похожи на тех большевиков, с кем мне доводилось сталкиваться.

— Ну, мы хитры и ловко маскируемся, знаете ли.

— Понимаю. Может, закажем коктейли? Я, конечно, питаю слабость к водке, но не стану настаивать, если вы предпочитаете более цивилизованные напитки.

— Знаете, я ни разу не пила водки. Закажите и мне тоже.

— Тогда два «грейхаунда», — скомандовал он официанту, который тут же послушно исчез. Беликовский рассматривал ее с интересом. — Ваша маскировка — в числе лучших из тех, что я видел. Роша?

— Если честно, это платье сшил мне друг. Кристиан Диор из Дома Лелона.

— Диор? Где я слышал это имя? Ах да… Говорят, за ним будущее.

— О, я так рада, что о нем заговорили! Мы все пытаемся подтолкнуть его к открытию собственного дома моды.

— В самом деле?

— Он боится подвести месье Лелона, но сразу сколотил бы целое состояние, если бы решился на такой шаг.

— Посмотрим, что можно будет сделать, чтобы подбодрить его, — ответил Беликовский. — Похоже, у вас неплохие связи в мире парижской моды.

— Меня восхищает эта тема. — Она больше не могла сдерживаться и задала волнующий ее вопрос: — Вы состоите в штате «Харперс базар»?

— Боюсь, мои занятия не столь определенны. Я всего лишь помещаю небольшие суммы денег в разные предприятия.

— Только не говорите, что торгуете бразильскими нефтяными скважинами. Или продаете драгоценные кольца, случайно найденные на улице. — В ее голосе прозвучало разочарование.

Это его позабавило.

— Нет, я не мошенник.

— Какое облегчение!

— Кармел Сноу и ее муж Джордж — мои друзья. Я вместе с ними сделал кое-какие вложения в нью-йоркскую недвижимость. Госпожу Сноу заинтриговала ваша статья, и она попросила меня встретиться с вами.

— Она ей понравилась? — Глаза у Купер загорелись.

— Очень. Она собирается опубликовать ее в следующем номере. На самом деле, одна из причин нашей сегодняшней встречи заключается в том, что она попросила передать вам гонорар за статью. Это, конечно, не целое состояние, зато в американских долларах… Дорогая, что с вами?

Купер не смогла сдержать слез.

— Простите, — всхлипнула она, — для меня это так много значит.

Перед ее затуманенным взором материализовался белоснежный носовой платок, протянутый ей Генрихом Беликовским.

— Пожалуйста, дорогая. Вытрите слезы. Люди подумают, что я наговорил вам жестокостей, и моя репутация доброжелательного господина будет разрушена.

Купер высморкалась в платок, украшенный монограммой и, вероятно, очень дорогой.

— Спасибо! Это лучшая новость за много недель.

Он откинулся на спинку стула.

— Это вы — хорошая новость для Кармел Сноу. «Харперс базар» не собирался посылать журналистов во Францию до конца войны. Ваше положение уникально. Сейчас вы — единственная американская журналистка в Париже. Кармел попросила меня выяснить, есть ли у вас еще материалы.

— Да, — горячо отозвалась она, — есть! Прямо сейчас я освещаю замечательное грядущее событие. — Она начала рассказывать ему про «Театр де ла Мод», торопясь, потому что слова не поспевали за мыслью. Рассказала, что уже взяла интервью у Кокто и многих модельеров и собрала целую серию фотографий. — Я сказала им, что работаю на «Харперс базар», — призналась она. — Боюсь, с этим я немного забежала вперед.

— Совсем чуть-чуть. — Его экзотические раскосые глаза внимательно следили за выражением ее лица и жестикуляцией, но было видно, что все это его забавляет.

Купер вдруг почувствовала себя типичной беспардонной американкой.

— Вы смеетесь надо мной! — заявила она обвиняющим тоном.

— Вовсе нет. Так приятно наблюдать за кем-то, полным энтузиазма. После стольких лет войны мир устал. Он нуждается в юности, свежести, уоге de vivre[37]. А. у вас этих качеств в избытке.

— Правда?

— Правда.

Принесли коктейли — интригующую смесь водки и грейпфрутового сока.

— Этот коктейль потому и называется «грейхаунд», что делает тебя стройным и борзым?[38] — спросила Купер.

— Точно. Я подал идею Гарри Крэддоку из «Савоя» в Лондоне еще до войны. Это и есть мой основной вклад в западную цивилизацию.

— Те «небольшие суммы», которые вы помещаете то туда, то сюда, должно быть, не такие уж небольшие, если вы можете позволить себе останавливаться в «Савое» и «Рице», — заметила она.

— Я предпочитаю приятную обстановку. Уверяю вас, я был беден — даже нищ — и никогда не принимаю роскошь как должное.

— Эрнест Хемингуэй, случайно, не ваш сосед?

Его лицо озарилось улыбкой:

— По правде говоря, он живет в номере прямо надо мной. Я периодически слышу, как он палит из пистолета. Он жалуется на мышей, но я подозреваю, что речь скорее идет о зеленых чертях. Вы замужем? — спросил он, как бы между прочим.

— Я только что развелась с мужем.

— Мне жаль, простите.

— Не стоит. Это оказалось лучшим решением в моей жизни.

То ли «грейхаунд» развязал ей язык, то ли на нее так подействовал теплый и умный взгляд собеседника, но она рассказала Беликовскому все о своем неудавшемся браке с Амори, разводе и планах на будущее.

Он внимательно слушал, отложив меню и полностью сосредоточившись на ее рассказе.

— Вас и вправду ожидает блестящее будущее, — сказал он. — В «Харперс базар» высоко оценили вашу статью. В вас видят новый и многообещающий талант.

— Серьезно?

— На Кармел сильное впечатление произвели фотографии. Она видела сотни фотографий женщин с обритыми головами, но в вашей есть нечто особое. Мать и дитя как символ трагического Рождества. Она сказала, это — откровение, и оно задевает за живое.

— Позвольте мне это записать, — просияла Купер.

— А ваша будущая статья о «Театр де ла Мод» — как раз такой материал, который ищет Кармел. — Он помолчал. — Как бы вы отнеслись к тому, чтобы стать штатным репортером «Харперс базар» с контрактом на весь следующий год?

Сердце Купер заколотилось в горле. Она почувствовала, как краснеют щеки, и попыталась сдержать радостное возбуждение.

— Это чудесное предложение.

— Однако я слышу какое-то «но».

— Но я пока не готова его принять.

Он приподнял брови:

— Вы не хотите быть журналисткой?

— Хочу. Вы даже не представляете, до какой степени. Я не желаю заниматься ничем другим. Но пока мне хотелось бы остаться на вольных хлебах.

Беликовский потянул себя за мочку уха — его, по-видимому, мучили сомнения, и он пытался подобрать верные слова:

— Могу я спросить, сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Вы ведь понимаете, что немногим двадцатишестилетним женщинам делают такое предложение?

— Понимаю. Возможно, я кажусь вам слишком гордой или сумасшедшей. Но я только что освободилась от уз брака. И не спешу связать себя новыми. Мне не хочется подписывать контракт с каким-то одним изданием, пусть даже таким престижным, как «Харперс базар». Если я останусь вольнонаемной журналисткой, я сохраню свою свободу.

— Ваша свобода так важна для вас?

— Да. Очень.

— Даже если работа в штате обеспечит вам постоянный кусок хлеба?

— Даже если она обеспечит масло с икрой на моем хлебе, — решительно заявила она. — Я люблю журналистику и собираюсь добиться успеха в этой профессии. Но на своих условиях. Я счастлива, что миссис Сноу понравилась моя статья, — и очень надеюсь, что следующая понравится еще больше. Но я просто хочу быть свободной в выборе тем и следовать своей дорогой, чтобы никто не указывал мне, о чем писать.

Беликовский медленно кивнул:

— А как вышло, что вы написали эту статью?

— Неловко в этом признаться, но я в некотором роде написала ее вместо умершего коллеги. — И она рассказала ему об Ужасном Прохвосте, о том, как тот, сам того не желая, преподал ей азы ремесла, о развязке в виде его некрасивой смерти и невероятных похоронах на кладбище Пер-Лашез при участии сюрреалистов.

Ее рассказ рассмешил Беликовского до слез, и он долго хохотал.

— Но дело-то серьезное. Простите, — извинился он. — Мне не стоило смеяться.

— Почему нет? — улыбнулась она, радуясь, что ей удалось рассмешить мужчину, который был намного старше и сложнее ее. — Даже сам Джордж посмеялся бы. — Она помедлила, припоминая. — На самом деле, тогда-то я и видела своего мужа в последний раз. Так что в тот день мы похоронили не только беднягу Джорджа, но и наш брак.

Официант, которому, вероятно, надоело ждать, пока они наговорятся, подошел, чтобы принять заказ, но Купер запуталась в меню.

— Закажите, пожалуйста, и мне, — попросила она. — У вас в этом больше опыта.

— Вы мне льстите, — ответил он. — Впрочем, мои вкусы в еде весьма непритязательны. Как давно вы не ели хорошего стейка?

— Очень давно, — вздохнула Купер.

— С картофелем фри на гарнир? И бокалом доброго каберне совиньон?

— Звучит божественно! — Она смотрела, как Беликовский диктует заказ.

Он выглядел моложе своих лет — элегантный, подтянутый. Жилет не топорщился на плоском животе, руки были сильными, ногти ухоженными. Она заподозрила в нем истинного денди: фрак сидел идеально, углы воротничка тщательно накрахмалены, узел галстука завязан мастерски. Он или очень много времени уделял своей внешности, или за этим следила преданная ему женщина.

— Вы женаты? — сорвалось у нее с языка.

— Был когда-то.

— Вам не понравилось?

— Жена покинула меня, в полном смысле этого слова.

— Вы имеете в виду — она умерла? О, простите, мне жаль.

Он слегка пожал плечами:

— Это было давно. Мы познакомились в юности. Бог дал нам несколько счастливых лет, прежде чем забрать ее к себе.

— Вы поженились молодыми?

— Мы все делали, будучи молодыми, — сказал он. — Я сбежал из школы в Санкт-Петербурге, чтобы сражаться с немцами в Первую мировую. Мне было пятнадцать. Я хотел быть как отец, а он был генералом. Несколько недель я провел на фронте, пока он не отыскал меня и не отправил домой. Через два года началось большевистское восстание. К тому времени мне уже исполнилось семнадцать, и мы с отцом сражались бок о бок. К несчастью, как вам, наверное, известно, мир позволил коммунистам отобрать у нас нашу страну. Настала зима — и с ней все кончилось. Я похоронил отца на заснеженных склонах Кавказа и отступил вместе с остатками нашей армии в Константинополь. Во время отступления я встретил Катю. Как и я, она была из дворянской семьи. Во время революции они потеряли все. Она ухаживала за нашими ранеными. Мы поженились, как только приехали в Париж.

— Это самая романтическая история любви из всех, что я слышала, — промолвила Купер.

— Она страдала белокровием, и это было уже не так романтично, — сказал он. — Эта болезнь неизлечима, даже если бы я нашел деньги на лечение.

— Мне так жаль…

— Да. В двадцатые пришлось туго. Но я вдруг вспомнил, что неплохо знаю математику, даже несмотря на то, что бросил школу, чтобы убить кайзера. Я сколотил небольшой капиталец и стал в каком-то смысле финансистом. Я работал день и ночь, лишь бы заглушить свою скорбь. Однако мы встретились не для того, чтобы обсуждать мою жизнь, дорогая. Мы здесь, чтобы узнать вас.

— Моя история не столь романтична. Муж нашел другую женщину.

— Это не делает ее менее трагичной. Но мне кажется, вы потеряли его, а нашли — себя.

— Похоже на то, — согласилась она.

— И теперь вам не на кого рассчитывать, кроме себя самой?

Купер кивнула:

— Вы, наверное, считаете меня чокнутой, раз я отказываюсь от щедрого предложения миссис Сноу?

— Чокнутой? Нет. Кармел страстно желает заполучить вас в штат, и мне еще придется столкнуться с ее гневом за то, что не смог уговорить вас подписать контракт. Но я понимаю ваше желание остаться свободной. Я сам такой же. Ситуация сейчас нестабильна, и вы сможете мгновенно отреагировать на любую внезапную новость. Вы сможете писать о чем захотите. И продавать свои материалы кому захотите. Брать заказы у кого угодно. — Он снова потянул себя за мочку уха. Купер заметила за ним эту привычку: он так делал, когда подыскивал слова. — Конечно, всегда есть опасность умереть с голоду. Париж — единственный город на земле, где уморить себя до смерти все еще считается искусством. Но думаю, с голоду вы не помрете. Вы хорошо пишете, что редкость, и у вас необычный взгляд на вещи, что встречается еще реже. Вы не просто одна из многих.

— Какое облегчение.

— Вы обладаете характером, твердостью духа и умом.

Принесли стейки — сочные, как он и обещал. После разрыва с Амори Купер питалась довольно скудно, поэтому на стейк набросилась, как голодная львица.

— Вы такой понимающий, месье Беликовский.

— Генри. И могу я звать вас Уной?

— Пожалуйста, но обычно все зовут меня Купер.

— Купер? Мне нравится. Моей первой крупной сделкой был фьючерсный контракт на медь.

— Правда? Вы, наверное, заглянули в хрустальный шар?

— Не нужно быть ясновидящим, чтобы понимать: мир перевооружается и готовится к новой войне, которая будет масштабнее предыдущей. А медь используют для изготовления пуль.

— Да вы прямо Папочка Уорбакс!

— Кто такой Папочка Уорбакс, скажите на милость?

— Никогда не читали комиксы «Сиротка Энни»? Правда, они американские. Папочка Уорбакс — финансист, наживающийся на войне, который покровительствует сиротке Энни.

— Действительно похож.

— И где вы находились во время этой «большей и лучшей» войны?

— В разных местах, не все они были так же комфортабельны, как «Риц». Приятно снова вернуться в Париж.

— Вы нарочно темните.

— Не нарочно. Война еще не окончена, так же как и моя работа.

— Не вижу вашей сабли.

Он улыбнулся:

— Войны выигрываются не только саблями, но и умом. Моя работа заключается в том, чтобы сабли появились в нужное время в нужном месте.

— И как вы это организуете?

— Влезаю на деревья и наблюдаю за теми, кто проходит мимо.

— Рискованно.

— Иногда, — легкомысленно ответил он.

— Значит, вы — тайный агент?

— Если бы и был, неужели я бы рассказал вам об этом?

— Просто интересуюсь.

— Если вы думаете о том, чтобы включить меня в одну из ваших статей, — забудьте. Моя работа не обсуждается.

— А что будет, если вас поймают?

— Зависит от того, кто поймает: герр Гитлер или товарищ Сталин. В любом случае придется несладко.

— А вы не можете уйти в отставку сейчас? Ведь война почти выиграна.

— Вот когда она будет выиграна, тогда и уйду, — сказал он. — Хотя, возможно, война так и не окончится, просто враг изменится.

— Вы имеете в виду русских?

— Я имею в виду коммунистов.

— Это удручает.

— Меня — нисколько. Я бы не знал, чем занять свободное время, если бы не война. На мои нужды денег мне давно хватает, и я легко впадаю в скуку. Вы, как я понимаю, тоже. — Он снова наполнил ее бокал. — Могу я спросить, почему вы называете себя большевичкой?

Она улыбнулась:

— Сама себя? Нет. А вот другие часто нас так обзывали.

— Вас?

— Мой отец был тем, кого вы, плутократы, назвали бы профсоюзным заводилой. Он возглавлял забастовки против плохих условий труда в тридцатые годы.

Так и вижу: малышка Купер дрожит под серыми тюремными стенами.

— В общих чертах так все и было.

В таком случае у вас больше опыта в пожирании младенцев и поджогах церквей, чем у меня.

— С тех пор у меня сложились свои взгляды. Но я всегда буду выступать против несправедливости.

— Это хорошо. Я попрошу вас лишь об одном, Купер: чтобы с этого момента вы всегда оставались со мной на связи. Согласны? Предлагаю сделать наши встречи регулярными — если я в Париже, встречаемся здесь, в «Рице», раз в неделю.

— Каждую неделю? Здесь?

— У меня, конечно, есть пыльная маленькая контора на Елисейских Полях, но здесь нам обоим удобнее, или вы так не думаете? И хотя я много нахожусь в разъездах, к выходным постараюсь возвращаться в Париж.

— Я могу съесть очень много стейков, — предупредила она.

— И это одна из причин, по которой я хотел бы упрочить нашу дружбу, — приглядывать за тем, чтобы вы не умерли с голоду.

— А остальные причины?

— Я смогу наблюдать за вашим прогрессом. Когда вы напишете очередную статью для «Харперс базар», я прослежу, чтобы ее оплатили. Более того, если у вас вдруг закончатся деньги между заказами, я помогу вам.

Она с опаской взглянула на него поверх бокала.

— Вы как паук, который заманивает упрямую муху в свои сети. Если я начну брать у вас деньги всякий раз, как окажусь на мели, не сделает ли это меня автоматически наемной работницей?

— Нет. Вы просто проявите здравомыслие.

— И что вы получите взамен?

— Удовлетворение оттого, что взращиваю подающий надежды талант, — не задумываясь, ответил он.

— Интересно вы это называете, — резко бросила она.

— Вы подозреваете иные мотивы?

— Скорее да, чем нет.

— Вы ранили меня в самое сердце, — сказал он, прижав ладонь к атласному лацкану. — Я просто хочу вам помочь.

— Вы просто «наполнены благостным млеком»[39], я слышу, как оно плещется у вас внутри.

Он расхохотался второй раз за вечер:

— Хорошо, признаюсь: вы мне нравитесь. Я бы хотел проводить с вами больше времени.

— Вы мне тоже нравитесь, — ответила Купер. — Вы очень интересный мужчина. Но я не готова выставить себя на торги.

— На какие именно торги?

— На любые. Я не хочу усложнять себе жизнь. Не хочу себя связывать ни рабочими, ни личными обязательствами. Поэтому если вы намерены…

— Я намерен предложить вам дружбу.

Она помолчала, потом протянула руку через стол и скрепила их договор по-американски кратким рукопожатием.

— Я принимаю вашу дружбу. При условии, что дружбой она и останется.

— Отлично! Значит, увидимся здесь в следующую субботу, в то же время?

— Буду с нетерпением ждать встречи.

И действительно, еще до того, как они расстались, Купер, сытая и довольная, поняла, что и вправду приобрела друга в лице Генриха Беликовского. Он был старше ровно на столько, чтобы спокойно воспринимать его как защитника и покровителя, и достаточно хорош собой, чтобы пробудить в ней сердечный интерес. Кроме того, его окружала атмосфера таинственности и опасности, а это способно заинтриговать любую женщину.

Перед тем как встать из-за стола, он передал ей пухлый белый конверт. Треугольный клапан был помечен монограммой с его инициалами, а внутри конверт был заполнен хрустящими долларовыми купюрами.

Купер обрадовалась:

— Поверить не могу, что они настоящие.

— Конечно настоящие. Я сам их напечатал.

— Не дразните меня. Это первые деньги, которые я заработала своим сочинительством.

— Но не последние. — Он проводил ее на улицу и вызвал такси. — Если что-то срочное, вы всегда можете позвонить мне по номеру на Елисейских Полях. Если меня не будет в Париже, секретарь передаст мне ваше сообщение.

— Спасибо большое, Генри. И спасибо за то, что слушали меня весь вечер. Мне уже давно не доводилось говорить с умным собеседником.

— Отнеситесь ко мне как к поверенному ваших тайн, дорогая Купер. Я могу быть полезен.

Они пожали друг другу руки, и она села в такси. По дороге к площади Виктора Гюго Купер мысленно отметила, что впервые за долгое время чувствует себя совершенно счастливой.

Когда она вернулась домой, Перл еще не спала, Но стоило Купер, взор которой по-прежнему туманился от счастья, пересказать ей события вечера, как та с отвращением воскликнула:

— Ты отказалась от работы в «Харперс базар» и отвергла симпатичного миллионера — все это за один вечер, — и сидишь тут, довольная собой?

Купер радостно рассмеялась:

— Я никому окончательно не отказала. Просто обеспечила себе возможность для маневра.

— Для какого маневра? Ты что, пароход «Куин Мэри»?

— Нет. Но я смогу продавать им свою работу и каждую неделю есть стейк в «Рице» за его счет. И я свободна. — Она вскинула руки вверх и закружилась по комнате вокруг Перл. — Я свободна!

— Везет тебе, — угрюмо заметила Перл. — А вот мной никогда не заинтересуется такой мужчина, проживи я хоть сто лет.

Что-то в ее голосе насторожило Купер. Она перестала танцевать и внимательнее присмотрелась к своей соседке по квартире. Нездоровая желтизна кожи, сжавшиеся в точки зрачки, помутневший взгляд.

— Перл! — встревоженно вскричала она. — Что ты наделала?

— Ничего я не делала, — начала отпираться Перл.

Купер взяла книжку, которая лежала рядом с Перл. Из нее выпал заложенный между страниц шприц с остатками мутной жидкости. Купер отпрянула от него в ужасе:

— Ох, Перл!

Думаешь, это так легко? — ответила Перл безжизненным голосом, поднимая шприц и снова вкладывая его в книгу.

— Ты же обещала!

— Обещания для того и существуют, чтобы их нарушать.

— Где ты это взяла?

— А сама-то как думаешь — где? — огрызнулась Перл.

Купер пришлось сесть.

— Ты же не вернулась к нему? Ты не могла!

— Могла и вернулась.

— А как же бухгалтерия?

— В задницу бухгалтерию. Я даже складывать не умею.

— Это тебя убьет, — сказала Купер, пытаясь проглотить ком, подкативший к горлу.

— Всего один укол. Просто чтобы поправиться.

— Я разобью шприц.

— Ты что, плохо слышишь? Это был всего один укол! — Перл схватила книгу и прижала ее к груди.

— А когда его действие закончится, тебе понадобится еще один, и еще, и еще.

— Ты не знаешь, каково это.

— Мы могли бы обратиться к врачу…

— Не хочу я ни к какому врачу! Не желаю, чтобы кто-то совал нос в мою жизнь!

— Перл…

— Отстань от меня, Купер. — Она ушла в свою комнату и заперлась на ключ.