Тиран в шелковых перчатках

8

В Павильоне де Марсан перед скорым открытием выставки царила лихорадочная суета. Модельеры добавляли последние штрихи к своим диорамам. Большинство манекенов были готовы: красивые куклы в безупречных, уменьшенных на их рост туалетах были расставлены так, что образовывали интригующие жанровые сценки. Диор использовал в своих нарядах шелк, за которым они ездили на «симке». Купер оставила его доводить свои творения до совершенства, а сама отправилась бродить с фотоаппаратом по залу, подмечая интересные детали в царящем хаосе, который дополняли стрекот швейных машинок и грохот инструментов.

Все величайшие кутюрье Парижа собрались здесь. Купер уже узнавала их в лицо и научилась отличать стиль каждого. Тут был и молодой, хрупкого сложения Жак Фат: несмотря на то что ему было едва за тридцать, в мире моды на него взирали с восторженным трепетом. Эльза Скиапарелли, вся в черном, аристократичная и загадочная, выискивала пристальным взглядом несовершенства в своих моделях. Неподалеку от нее Баск — Баленсиага, смуглый и мрачный, как и она, трудился с той же одержимостью. А за ним склонялась над своей платформой Жанна Лане — дружившая с ней и носившая ее наряды Сюзи говорила, что война сломила ее и она умирает.

Пока Купер осматривалась вокруг, кто-то радостно окликнул ее. Это оказался Кристиан Берар, с головы до ног, включая его густую спутанную бороду, заляпанный голубой краской. Его глаза, почти такой же яркой голубизны, как краска, сияли озорством. Под мышкой он, как обычно, держал свою белую болонку, а в другой руке — кисть, которой работал.

— Купер! А где твоя Анактория[44]?

— Привет, Бебе! А кто моя Анактория? — с опаской спросила она: мыслил Бебе своеобразно, и шутки у него были замысловатые.

— Кто-кто, Сюзи Солидор, конечно!

— Я тебя не понимаю.

— Ах да, я и забыл, что тебя воспитала волчья стая, — весело сказал он. — Если бы у тебя было приличное образование, ты бы знала, что Анактория — подруга Сапфо с острова Лесбос. Особая подруга. — И он картинно закатил глаза, чтобы до нее точно дошел намек. — Сегодня день рождения моей маленькой Гиацинты. — Он взлохматил кудрявый мех собаки. — В субботу я устраиваю вечеринку у себя в студии. Ты, конечно, приглашена.

— В субботу вечером я уже приглашена на свидание.

— Своим русским? Ну да. Я слышал, он большой весельчак, — заметил он со странным выражением. — Я настаиваю на том, чтобы ты привела его с собой.

Идея показалась Купер не слишком удачной. Ей не хотелось смешивать Генри со своей богемной компанией. Но и отказывать она тоже не хотела: Берар был ближайшим другом Кристиана Диора.

— Я спрошу у него. Обещаю.

— Приводи заодно и свою подружку-кокни — порнозвезду. Она очаровательна.

— Хорошо.

— Благослови тебя Господь, дитя мое. — Он перекрестил ее кистью, как кардинал, кропящий паству святой водой. Купер не удалось быстро отскочить в сторону от окативших ее голубых брызг.

— Бебе, ты просто невозможен! — сердито вскрикнула она.

Раскаты смеха еще долго неслись ей вслед, когда она убегала смывать краску.

Купер предупредила Генриха, что субботняя вечеринка у Бебе начнется поздно, поэтому они явились после одиннадцати. Генрих, как всегда, был одет формально: во фрак с шелковым шейным платком. Купер волновалась, ожидая момента, когда два ее мира пересекутся. Что подумает Генри о приятелях Бебе, что они подумают о нем, предсказать было невозможно.

Перл пришла с ними, но была на взводе, и все ее раздражало, это означало лишь одно: укол она не сделала.

В студию Бебе, которая напоминала пещеру и находилась в одном из старых зданий в районе Монпарнаса, уже набилась толпа народу. Берар натопил помещение до невыносимой духоты. Большинство гостей по случаю обрядились в экстравагантные наряды, но сам Бебе был, как обычно, в обсыпанном сигаретным пеплом халате поверх пижамы. Купер редко видела его в чем-то другом. Он живо протолкался к ним, как всегда, держа под мышкой Гиацинту.

— Добро пожаловать, гости дорогие! — вскричал он. — А вот и Перл! Какой ротик! Такая пампушечка! Дорогая, так бы тебя и съел! А это… — Он вытаращил глаза и шутовски присел в книксене перед Генрихом. — Несомненно, сам Аполлон, спустившийся к нам с Олимпа. Приветствую тебя, о солнцеликий Феб! А это — Гиацинта, ради которой вы спустились к смертным. У нее день рождения. Можете ее поцеловать. — Он протянул Генриху лохматую собачку.

Купер гадала, как Генри отнесется к этому толстому, неряшливому художнику с его экстравагантными выходками и нечесаной бородой, который к тому же был совершенно пьян. Но она зря беспокоилась. Генрих, очевидно, забавлялся его поведением и торжественно поцеловал Гиацинту.

Бебе утянул их в гущу людей и начал представлять всем подряд. На вечеринку явилось множество кутюрье: даже Баленсиага — высокий, темноволосый, красивый, прекрасно одетый и казавшийся полностью оглушенным шумом и хаосом, творящимися вокруг.

Здесь же был важный Пуленк вместе с крупным, крепко сложенным мужчиной, как выяснилось, Дариусом Мийо. Берар познакомил Генриха со своим хмурым любовником, балетным танцовщиком Борисом Кохно. Они разговорились на русском, а Купер пошла бродить по студии.

Рабочий стол был заставлен бутылками с алкоголем всех возможных цветов и крепости. Кто-то налил ей рюмку любимого ею мятного ликера, и она ходила среди гостей, прислушиваясь к обрывкам разговоров. Вдоль стен студии повсюду лежали и стояли работы Берара — и готовые, и неоконченные наброски. Среди них были десятки модных иллюстраций, которые он с легкостью рисовал в огромном количестве для кутюрье и модных журналов. Поскольку его работы обладали неизменным модным лоском, которого не могли добиться другие художники, он был любимчиком Коко Шанель, как, впрочем, и Эльзы Скиапарелли, и Нины Риччи, закрывавших глаза на его ужасающую ненадежность и частые загулы, которыми он славился.

Над собравшимися нависали огромные декорации к балетам театра «Шанз-Элизе», в создании которого он принимал участие вместе с Борисом Кохно, и к выставке «Театр де ла Мод». Среди множества работ почти терялись живописные полотна, которые он писал исключительно для себя. Купер застыла перед блестяще выполненным портретом Бориса. Берар был невероятно одаренным художником, чей талант безудержно изливался сразу во всех направлениях. Купер задумалась, долго ли он сможет выдерживать такой бешеный ритм с его пагубным пристрастием к алкоголю и опиуму. Память о Джордже Фритчли-Баунде, у нее на глазах загнавшем себя до смерти, была еще свежа.

Далеко за полночь, когда вечеринка была в самом разгаре, наконец явилась Сюзи Солидор. На ней был красный с золотом длинный китайский жакет с воротничком-стойкой. У Купер захватило дух — так та была красива. Влекомая точно магнитом, она пробралась к Сюзи через толпу. Голова приятно кружилась от нескольких рюмок мятного ликера.

— Cherie! — обрадовалась ей Сюзи. Они не виделись несколько дней. — Я так по тебе скучала!

— Пойдем, я познакомлю тебя с Генри!

Сюзи изменилась в лице:

— Я не хочу знакомиться с этим человеком. Он шпион, тебе ведь это известно?

— Он хороший человек.

— Хороших мужчин не бывает. Зачем ты вообще его сюда привела?

— Его пригласил Бебе. Не ревнуй.

— Конечно я ревную! Я рассчитывала побыть с тобой наедине.

Купер рассмеялась:

— Сюзи, это же вечеринка.

Сюзи разглядела в толпе разговаривающих друг с другом Генриха и Бориса.

— Тебе нравятся такие грубые красавцы. Неужели ты не понимаешь, что их привлекает лишь власть над тобой? Может, именно это тебе и нравится? Толстые губы, чтобы целовать, и ботинки на толстой подошве, чтобы пинать тебя…

Ты хотя бы подойди и поговори с ним. Вот увидишь, он очарователен.

— Я не желаю, чтобы он меня очаровывал.

Купер сдалась:

— Хочешь выпить? Тут целая коллекция самых удивительных напитков.

— Нет. У меня есть кое-что получше. Идем. — Сюзи взяла ее за руку и потащила прочь из студии по лестнице в комнаты наверху. Они очутились в пустой неосвещенной спальне тихой квартиры.

— Не включай свет, — попросила Сюзи.

Она закрыла дверь и раздернула шторы. Отсюда, с Монпарнаса, открывалась панорама Парижа. В ярком небе светила полная ледяная луна.

— Волшебно! — воскликнула Купер.

— Полночь, — сказала Сюзи. — Одна половина Парижа занимается любовью с другой его половиной. — Она достала золотой портсигар. В нем лежала единственная сигарета. — Марокканский гашиш. Самый лучший.

Купер убрала руки за спину:

— Мм… Я, наверное, не буду. Я никогда не пробовала гашиш. Но ты кури.

— Он божественен, уверяю. Почему ты колеблешься?

— Ну я же здесь с Генри…

— И при чем тут это? Он что, властен над твоей жизнью?

— Нет, он никогда не указывает, что мне делать.

— Скоро начнет. Не доверяй ему. Эти люди слишком высокомерны, слишком привыкли властвовать.

Купер чем-то задело это высказывание.

— Да, он немного деспотичен.

— Ненавижу таких. Они считают, что все им должны. Он уже просил тебя стать его любовницей?

— Он просил меня стать его женой, — ответила Купер. И тут же пожалела о своих словах.

Сюзи пришла в ярость:

— Да как он смеет!

— Если честно, мне это польстило.

Сюзи надвинулась на нее:

— Ты же не думаешь согласиться?

— Пока нет.

— Пока?! Что значит — пока? Возможно — да? Возможно всё, — ответила Купер с улыбкой.

— Что касается выбора мужчин, вкус у тебя отвратительный, — резко бросила Сюзи.

— Давай сегодня не будем это обсуждать.

— Тогда покури со мной гашиша.

— Я бы предпочла этого не делать.

— Ерунда! — Сюзи прикурила сигарету, глубоко затянулась и набрала дыма в легкие. Затем медленно выдохнула, повернувшись к окну, откуда открывался прекрасный вид. — Подойди, любовь моя. Покури со мной.

Купер неохотно взяла сигарету в надежде, что это успокоит Сюзи, затянулась и тут же подавилась густым, едким дымом. Сюзи зажала ей рот, не давая выдохнуть. Купер вырвалась и закашлялась.

— Меня сейчас стошнит!

— Не стошнит. Давай еще. — И она заставила Купер сделать еще несколько затяжек.

— Больше не могу, — давясь, проговорила Купер. — Хватит!

Сюзи загадочно улыбнулась и забрала сигарету:

— Но ведь божественно, правда?

Купер сконцентрировалась на необычных ощущениях — как будто ее мозг начал расширяться внутри черепа.

— Я как-то странно себя чувствую.

— Мне он достался от одного немецкого офицера, который раньше ходил в мой клуб. Я приберегала его для особого случая.

— А что, если чистильщики узнают? — хихикнула Купер. В голове образовалась невероятная легкость, и это ее слегка тревожило. — Подарок от нациста.

— А кто говорит, что это был подарок? За него пришлось заплатить.

— Чем? — спросила Купер, не удержавшись.

— Я оказала услугу.

— Хватит темнить. Какую услугу?

— Я тебе покажу — если покуришь со мной.

Вопреки здравому смыслу Купер взяла протянутую сигарету и затянулась еще раз. Теперь у нее лучше получалось вдыхать густой дым. Даже легкие перестали болеть. Они передавали сигарету друг другу, наполняя комнату дурманящим, как благовония, дымом. Купер чувствовала, что все тревоги и запреты уплывают прочь. В какой-то момент ее чувства обострились: каждый звук гудящей внизу вечеринки отдавался во всем теле, прохладный воздух ласково касался кожи. А потом реальность отодвинулась на задний план. Купер молча, воздев руки, кружила в танце по комнате, будто у нее выросли крылья.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Сюзи, потемневшим взглядом наблюдая за ее танцем.

— Как принцесса в волшебной сказке. Или птица. Или ангел.

— Показать, какую услугу я оказала немецкому офицеру?

— Если хочешь.

Сюзи медленно начала расстегивать чёнсам[45], не сводя глаз с Купер, и та вдруг почувствовала, как сильно забилось сердце. Сюзи откинула полу красного с золотом одеяния и обнажила половину тела. Под шелком на ней ничего не было. Лунный свет посеребрил изгиб груди, твердые очертания живота, оставляя в тени пупок и лоно. Одна половина ее лица сияла как жемчуг, другая также пребывала в тени.

— Подойди, — тихо приказала она.

Купер почувствовала, как ее потянуло вперед, словно она утратила контроль над своим телом.

— Я заставила его опуститься передо мной на колени. Прямо в форме и начищенных ботинках. Сотте да[46]. — И она надавила Купер на плечи.

Та послушно опустилась на пол, подняв к ней лицо. Красно-золотые драконы на чёсам, медленно сладострастно извиваясь, изрыгали в нее огонь и казались пугающе живыми. Сюзи полностью распахнула платье и прижала Купер к своим бедрам — жесткие волоски коснулись губ.

— Cet officier allemand — void ce qu’il voulait, tu comprends?[47]

— Oui, — прошептала Купер.

— Я посмеялась над ним. Но над тобой смеяться не стану. — Сюзи нетерпеливо раздвинула бедра. — К тебе я испытываю совсем другие чувства. Я хочу тебя. Хочу отдаться тебе. — Она опустилась на колени напротив Купер и прижалась к ней обнаженным телом. — Я тебе отвратительна?

— Нет.

— Даже когда говорю, что мне нравилось играть в putain[48]

— Мне не противно.

— Правда? Иногда я сама себе противна. — Долгим поцелуем она прижалась к губам Купер. На этот раз, когда Сюзи толкнулась языком глубже, Купер не сопротивлялась. Она почувствовала, как язык Сюзи, упругий и сильный — как и все в ней, — исследует ее рот, находится везде одновременно. Ладони Сюзи стали мять ее груди, скользнули под одежду, ища бедра. От ее прикосновений по телу прошла дрожь возбуждения, будто другой дракон, намного сильнее нее, обвился вокруг своими кольцами, обжигая жадным желанием. Ощущение собственной слабости было приятным, и тело начало растекаться медом.

Как сквозь сон, она слышала, что кто-то зовет ее. Голос Перл где-то на лестнице. Купер нашла в себе силы оторваться от Сюзи.

— Меня ищут, — сказала она дрожащим голосом.

— Пусть ищут, — прошипела Сюзи.

— Мне нужно идти.

— Нет! Останься со мной.

— Не могу. — Купер поднялась и, нетвердо стоя на ногах, начала трясущимися руками приводить в порядок одежду. — Прости.

Плотно сжав губы, Сюзи тоже встала и застегнула чёнсам.

— Трусиха.

— Не начинай, пожалуйста.

Сюзи взяла в ладони ее лицо и страстно, причиняя боль, поцеловала в губы.

— Ты моя, моя!

Но Купер слышала, что Перл зовет ее. Она вырвалась из объятий и покачала головой:

Я не могу остаться. Я выйду первой, ты — после меня.

— Вот ты где, Медный Таз! — воскликнула Перл, перехватив ее на лестнице.

Они вместе вернулись в студию, где стоял оглушительный шум.

— Где ты была? — требовательно спросила Перл. — Я искала тебя повсюду.

— Я выходила подышать воздухом.

— В такой мороз? — удивилась Перл. — Хочешь простудиться насмерть? Слушай, мне необходимо вернуться домой. Мне нужна доза. — Она взяла Купер за руку, которая и вправду была холодна, как лед. — Да что с тобой такое?

— Ничего, — невнятно ответила Купер, чувствуя себя потерянной и испуганной. Наркотик действовал все сильнее, и она пыталась скрыть его эффект.

— Тебе плохо?

— Мне нормально.

Вечеринка была в самом разгаре — карнавал музыки и цвета. Бёрар облачился в один из балетных костюмов, развешанных по стенам, — вычурно яркий, желто-оранжевый костюм Петрушки — и танцевал под громкие аплодисменты. К его лицу прилила кровь, глаза были полуприкрыты — он пребывал в каком-то своем мире.

Генрих протолкался к ним сквозь публику. Он заглянул в лицо Купер:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да.

— Ты очень бледна.

— Просто устала.

— Она была с той женщиной, — заявила Перл и указала на Сюзи Солидор, стоявшую в другом конце комнаты: с платиновыми волосами и в красно-золотом наряде та являла собой потрясающее зрелище. Их с Купер взгляды на секунду пересеклись, но Сюзи тут же отвернулась к своему собеседнику. Ее орлиный профиль выражал полнейшее равнодушие.

Купер покачнулась. Генрих обхватил ее за плечи.

— Возможно, тебе следует вернуться домой, дорогая.

Купер ответила по-прежнему невыразительным голосом:

— Ты прав. Пожалуй, теперь я готова уйти домой.

Купер спотыкалась всю дорогу, пока они втроем не вышли на улицу. Генриху пришлось поддерживать ее. На лице его читалась озабоченность. Ночь была морозной, и все металлические предметы покрылись инеем. Им пришлось спуститься вниз по крутому, мощенному булыжником переулку, чтобы выйти на широкую улицу, где они смогли бы поймать такси. Хотя Генрих крепко держал Купер под руку, она дважды поскользнулась на обледеневших камнях и чуть не упала, но не проронила ни слова. Шум вечеринки Берара растаял позади них, город тонул в тишине.

— Лучше бы вообще не ходили, — сердито проворчала Перл.

Генрих промолчал, поддерживая Купер.

Им повезло: они наткнулись на таксиста, который только что заступил на утреннюю смену и готов был отвезти их домой.

Купер лежала на заднем сиденье с закрытыми глазами, бледная, как полотно. На вопросы она не реагировала.

Перл была в ярости:

— Она что-то ей дала.

— Кто что ей дал? — нахмурился Генрих.

— Эта лесбиянка!

— Вы имеете в виду мисс Солидор? Она что-то сделала с Купер?

— Она ей что-то дала. Какой-то наркотик. Поверьте, я знаю признаки.

К тому времени как они добрались до площади Виктора Гюго, Купер стало совсем плохо. Она бросилась к раковине в углу спальни, над которой висели проявленные пленки, вцепилась в фарфоровые края так, что побелели костяшки пальцев, и ее несколько раз сильно вырвало. Кожа у нее стала липкой и холодной на ощупь, а лицо белее слоновой кости. Генрих положил ей руку на лоб, второй придерживая за талию. Перл взяла полотенце и промокнула лицо Купер.

Когда тошнота прошла, Генрих и Перл уложили ее в постель. Странные ощущения в голове почти исчезли, и паника начала отпускать Купер. Генрих поцеловал ее и ушел, все еще встревоженный.

Перл злилась:

— Ты же ни черта для нее не значишь! — Она щелкнула пальцами. — Или ты и вправду думаешь, что она к тебе неравнодушна? Забудь! Посмотри на нее трезво: она всего лишь бессердечная актриса, которая из своего извращения устраивает шоу за деньги. А вот Генри…

— Не надо про Генри.

— Он хороший человек, Купер.

— Да ты-то что о нем знаешь?

— Я умею отличить бриллиант от фальшивки. Ты его потеряешь, если не бросишь Сюзи.

— Я не брошу Сюзи. Скорее, брошу Генри.

— О, да ради бога!

Купер перекатилась на бок.

— Уходи. Я буду спать. — Она отключилась почти мгновенно и, пока спала, выглядела совсем юной: спутанные рыжие волосы упали на лицо, припухший рот приоткрылся.

На следующий день Купер проснулась с жуткой головной болью. Весь день ее мучило похмелье, и она не находила себе места. Генрих заглянул справиться о ее самочувствии, но она была едва способна говорить. Она сидела сгорбившись, глядя в пол, и на все вопросы отвечала односложно.

— Что произошло между тобой и Сюзи Солцдор прошлым вечером? — тихонько спросил он.

— Ничего, — пробормотала она.

— Тогда почему ты так себя чувствуешь?

— Похмелье. Слишком много выпила. И…

— И что?

— И еще я курила гашиш.

— Кто его тебе дал? — спросил Генрих. — Молчи. Сам догадаюсь.

— Вот и молодец.

Он оглядел ее своими темными глазами:

— Эта женщина для тебя неподходящая подруга, Купер.

— Ты ревнуешь, — огрызнулась она.

— Я беспокоюсь.

— Не стоит. Я прекрасно справляюсь со своей жизнью без твоей помощи.

— Это добром не кончится, — мрачно предрек он.

После того как Генрих ушел, она попыталась сосредоточиться на работе. Гашиш, решила она, не ее наркотик. Она, конечно, простила Сюзи за этот эксперимент, но повторять его не собиралась.

А вот другой опыт — тот, в котором Сюзи прижималась к ней обнаженным телом, — оставил ее в замешательстве и странном возбуждении. Перл, конечно, отвлекала тем, что дулась на нее и ворчала при каждом удобном случае. Но тело Купер будто ожило и испытывало чувственное томление.

Спустя несколько дней к ним на площадь Виктора Гюго явился Диор.

— Бебе уже несколько дней не появлялся дома. С самой вечеринки. В Павильоне уже разыскивают его с фонарями. Нам нужно его найти. Я одолжил автомобиль. Ты сядешь за руль?

— Как ты думаешь, что с ним случилось? — спросила она, когда они отъехали от дома.

— То же, что и всегда, — ответил Диор. — Запой, переходящий в загул, а потом в оргию. А потом он исчезает.

— И где он может быть?

— Сначала поищем под мостами. Обычно он в конце концов оказывается там.

— Ты шутишь?

— Нет, — печально ответил он, — не шучу.

Они ехали вдоль набережных Сены, останавливаясь у каждого моста. Под сводами некоторых из них находились целые поселения клошаров — бездомных, дезертиров, бродяг, почти все они были алкоголиками. Стояли морозы, и Купер заметила по крайней мере одно тело, слишком неподвижно лежавшее у кромки воды. Диор оставлял ее дожидаться в машине, а сам быстро переходил от одной группы клошаров к другой, заглядывая в угрюмые бородатые лица.

— Здесь его нет, — сказал он, возвращаясь в машину в третий раз. — В Париже тридцать семь мостов. Поиски могут занять много времени, Купер.

— Неважно, — откликнулась она. — Располагай мной по своему усмотрению.

— Я так тебе признателен. — Щеки Диора раскраснелись от мороза. Он всегда умудрялся выглядеть безупречно, даже при малом количестве денег. Вот и сегодня на нем были тоненький английский плат и шляпа.

— Едем к речному вокзалу Гренель. Это одно из его любимых мест.

Когда они отъехали, он плотнее запахнулся в плащ, нахохлившись, как птица.

— А как у тебя дела с Генри?

— Он давно не объявлялся.

— Я слышал, что на вечеринке произошла какая-то неприятность, — осторожно заметил Диор.

— Я перепила мятного ликера, — небрежно ответила Купер. — Только и всего.

— Смотри, не потеряй его.

— Тиан!

— Больше ничего не скажу… Осторожно, та ре-titel — внезапно воскликнул он.

Она ударила по тормозам. Толпа мужчин перегородила улицу, вынуждая ее остановиться. Они направлялись маршем к реке, в руках у них были плакаты. В последние недели Париж охватили политические волнения, сопровождающиеся регулярными забастовками, из-за которых движение в городе останавливалось на много часов. Но эта демонстрация была самой многолюдной из всех, что она видела.

— Я сделаю несколько снимков, — сказала она, потянувшись за фотоаппаратом, который повсюду брала с собой.

— Будь осторожна, — заволновался Диор. — Они могут быть опасны — посмотри, как отвратительно они одеты!

«Это высказывание, — подумала Купер, — вполне можно использовать в качестве анекдота и рассказывать его после ужина в ресторане».

Она вышла из машины и двинулась в сторону бастующих, на ходу наводя объектив. Мужчины с мрачными лицами громко скандировали лозунги. Купер заметила на многих плакатах серп и молот. Как и отметил Диор, это были рабочие в простых комбинезонах и кепках. Грохот деревянных башмаков становился тем оглушительнее, чем больше их выходило из подворотни на широкую улицу. Какое-то время они игнорировали фотографирующую их Купер, но затем двое или трое начали злобно выкрикивать что-то в ее адрес.

— Купер, — дрожащим голосом окликнул ее из машины Диор. — Уезжаем!

Над толпой колыхался огромный транспарант, растянутый на двух шестах. Она хотела его заснять.

— Минуту! — крикнула она Диору.

— Купер!

Что-то просвистело рядом с ее головой. Но только когда позади раздался звон разбитого стекла, она поняла, что в нее запустили бутылкой. Купер испуганно выглянула из-за объектива, и как раз вовремя: она успела заметить, как другой мужчина замахивается на нее булыжником. Она ловко отпрыгнула в сторону, и камень проскакал по мостовой, не причинив ей вреда.

— Эй! — крикнула она рабочим. — В чем дело, придурки? Я на вашей стороне!

В ответ понесся целый шквал ругательств. Еще несколько человек замахнулись, собираясь метнуть в нее импровизированные снаряды.

Купер развернулась и бросилась к машине, в которой Диор сидел ни жив ни мертв от страха.

— С ума сошла?! — выдохнул он. — Нам нужно убираться отсюда!

Она вцепилась в руль и развернулась так быстро, как только сумела, заехав в спешке колесами на тротуар.

Еще несколько камней прилетело в их сторону и угодило в корпус автомобиля.

— Они немного нервные, ты не находишь? — задыхаясь, выпалила она, сражаясь с коробкой передач. — Я не против оскорблений на французском, но летающие булыжники — это уж слишком.

— Просто поехали!

Пока машина набирала скорость, что-то врезалось в заднее стекло, по которому тут же разбежалась паутина трещин.

— Святой Моисей! — воскликнула Купер, разглядывая в зеркало заднего вида урон, нанесенный машине. — Да что мы такого сделали?

— Мы ведь на машине, — дрожа, ответил Диор. — Sr Они коммунисты. Они считают богачом любого, у кого есть машина. Бога ради, никогда больше так не делай. Едем, поищем под мостом Пасси.

Они доехали туда без дальнейших происшествий и вместе вошли подарку моста, обходя кучи мусора. Бездомная собака зарычала на них, прежде чем отбежать в сторону; несколько клошаров, скорчившихся, чтобы спастись от ветра, проводили их мутными подозрительными взглядами. Кое-кто жег дымные костры и, несмотря на ранний час, уже держал в руках бутылку дешевого вина. Над головой, осыпав их черной пылью, медленно прогромыхал поезд метро, направляющийся к станции «Пасси». В этом месте царили грязь, холод и запустение.

Внезапно Диор вскрикнул и бросился к куче тряпья, валяющегося под одной из металлических опор моста. Трясясь от холода, Купер последовала за ним. Куча тряпья оказалась на поверку человеком, а человек — Бераром.

По щекам Диора текли слезы, пока он помогал другу сесть.

— Mon pauvre ami[49] , — произнес он сдавленным голосом. — Бебе! Ти m’entends?[50] Господи, да он совсем окоченел! Купер! Помоги мне!

Купер опустилась на колени рядом с Бера ром и в ужасе уставилась на него. Его почти невозможно было узнать. Лицо раздуло, одна половина полностью превратилась в синяк — от удара или падения. Борода, ив лучшие времена спутанная, сейчас свалялась от грязи; от него несло перегаром и кое-чем похуже. Он чуть приоткрыл заплывшие глаза, когда они попытались его поднять, но ни на что не реагировал.

— Бебе! — Голос Диора дрогнул. — Peux-tu m’entendre[51]

Берар только простонал в ответ. Идти нормально он не мог, и, при том что он был тяжелым мужчиной, прогулка до машины их полностью вымотала.

— Никогда не видел его в таком плохом состоянии, — задыхаясь, проговорил Диор. Он закинул на плечо руку Берара, оседая под грузом его тела. — Бедный мой друг! Это я виноват. Я был так занят своими чертовыми куклами, что совсем его забросил.

— Ты не виноват! — возмутилась Купер. — Зачем он сам с собой так поступает?

— Он доработался до нервного истощения с этим проклятым «Театр де ла Мод». Это его способ бегства от действительности.

Они погрузили Берара на заднее сиденье. Диор, продолжая тихо плакать, обшарил карманы его замызганного пальто и извлек оттуда несколько закопченных опиумных трубок, шприц и бутылку с чем-то, похожим на растворитель.

— Merde![52] — сказал он, выбрасывая все это.

Купер заметила, что маленькие, грязные руки Берара до сих пор заляпаны небесно-голубой краской, с которой он работал несколько дней назад. Эта незначительная подробность почему-то заставила ее тоже разреветься.

— Куда нам его отвезти? — спросила она.

— В Питье-Сальпетриер. Там есть врач, который знает, как вывести Бебе из этого состояния.

— Что с ним будут делать?

— То, с чем не справится никто из нас, — мрачно сказал Диор. — Его запрут в палате и не станут обращать внимания на его вопли.

Дома ее дожидался Генрих.

— Мне не нравится быть с тобой в ссоре, — заявил он. — Прости, если расстроил. Я просто волнуюсь за тебя. Давай помиримся?

— Иногда ты ведешь себя по-хамски, ты это знаешь?

— Знаю и прошу прощения. — Он поцеловал ее в щеку. — Ты плакала. Что случилось?

— Мы с Тианом ездили искать Бебе Берара. — Купер рассказала ему об утренних событиях. — Самое ужасное началось, когда мы приехали в Сальпетриер. Когда его заносили внутрь, он пришел в себя. А потом до него дошло, что происходит, и он начал нас умолять, чтобы мы не оставляли его там. Он плакал. Кристиан тоже. Когда они закрыли Бебе в палате, он начал орать, как младенец. Это было невыносимо. Я заткнула уши и сбежала.

— Он сам себя довел до такого.

— Генри, мне было его так жалко!

— Прибереги свою жалость для кого-нибудь другого. Если он сам себя доводит до животного состояния, пусть страдает, как животное.

— Ты жестокий! — воскликнула она.

— Нет, просто я дисциплинированный. И ненавижу, когда кто-то не в состоянии себя контролировать, особенно если этот человек умен.

— Пока мы его искали, у нас вышла стычка с демонстрантами. Я остановилась, чтобы сделать фотографии, а они забросали нас бутылками и камнями. Даже разбили заднее стекло в машине.

Он посерьезнел:

— Купер, эти люди опасны. Пожалуйста, держись от них подальше.

— Я журналистка, — напомнила она, — и обязана такое снимать.

— Они этого не знают. Они видят фотоаппарат и думают, что ты из тайной полиции.

— Я что, похожа на секретного агента? — спросила она, вздернув бровь.

Он мрачно покачал головой:

— Да нет, не особо. Ты не получала вестей от мужа?

— Только одно письмо несколько недель назад. Он писал, что добрался до немецкого концлагеря и испытал шок. Где он сейчас и чем занимается, не имею ни малейшего представления. Я написала ему, но он не ответил.

— Ты не скучаешь по нему?

Генриху она не могла соврать. Они всегда говорили друг другу правду.

— Иногда мне почти удается убедить себя, что боль прошла. Но временами я чувствую себя полной развалиной. Мы ведь были счастливы вместе.

— Конечно.

— Тогда почему он не ценил этого счастья? — спросила она. — Почему не мог научиться хранить верность? Неужели одной меня ему было недостаточно?

— Думаю, он просто не сознавал ни своего счастья, ни того, что имеет.

— А ты тоскуешь по своей жене?

— Да. Иногда я думаю, что внезапная смерть милосерднее, чем медленное угасание. Я бы хотел запомнить ее сияющей и полной жизни, а не страдающей от болезни калекой, в которую она превратилась.

— Вы столько пережили вместе. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь когда-нибудь сможет занять ее место?

— Никто не может занять место другого человека. В любви все иначе. Любить можно не один раз, и каждая любовь прекрасна по-своему.

— Согласна.

— Что ты станешь делать, если муж захочет к тебе вернуться?

— Между нами все кончено, — произнесла она твердо. — Назад дороги нет. — Она взглянула Генриху в лицо. — Если я пока не ответила «да» на твое предложение, то это не из-за Амори.

— Я и не требую немедленного ответа, дорогая. Я человек терпеливый.