Тренировочный День 12

Глава 10

Шесть-шесть. Катя Рокотова, ныне же — Евдокия Кривотяпкина стояла в центре площадки, уперев руки в колени, и пыталась отдышаться. Лёгкие горели. Ноги налились свинцом — тем особенным, тягучим свинцом усталости, который появляется не от одного рывка, а от сотни. От бесконечных бросков к мячу, от прыжков, от приземлений, от снова рывков, снова бросков, снова прыжков.

Третий сет. Всего третий сет, а она уже выжата как лимон. Пот стекал по вискам, по шее, пропитывал футболку на спине. Она чувствовала, как влажная ткань липнет к лопаткам, как солёные капли щиплют глаза. Пластырь на переносице отклеился с одного края и раздражал, но не было сил поправить.

Шесть-шесть. Она вытащила эти шесть очков в одиночку. Два блока. Три атаки. Один приём, который по всем законам физики не должен был получиться — мяч летел в аут, но она всё равно за ним нырнула, вытянулась в невозможном шпагате, достала кончиками пальцев и каким-то чудом подняла.

Шесть очков. И ни одного — от команды. Катя подняла голову и посмотрела на противоположную сторону сетки.

«Птицы» стояли в своём кружке — опять в этом проклятом кружке, — и кто-то из них смеялся. Смеялся. После полутора часов игры, после трёх сетов, после десятков розыгрышей — они смеялись. Маленькая либеро, номер пять, что-то говорила, размахивая руками, и остальные улыбались, кивали, касались друг друга — легко, естественно, как дышали.

Они даже не запыхались. Катя перевела взгляд на их капитана, Волокитину. Та стояла в центре круга, спокойная, собранная, и на её лице не было ни капли пота. Ни одной. Словно она не играла, а наблюдала. Словно всё это — разминка перед настоящей работой.

А потом Катя посмотрела на Железнову. «Гений поколения». Та самая Арина Железнова, о которой писали журналы, которую звали в сборную, которая могла бы в одиночку разнести любую защиту. Она тоже стояла в кругу. Рука на плече соседки. Слушает. Не рвётся вперёд, не требует мяч, не орёт на партнёрш. Просто — часть команды. Один голос в хоре. Да, возможно самый талантливый в этом хоре, возможно лучший, но всего лишь один голос. И ее устраивает такая роль, она поет вместе со всеми. Она могла бы не передавать тот пас, а показать себя во всей красе, не надеяться на свою либеро, а сделать все сама и получить очки личного рейтинга, которые и определяют ценность игрока в конце сезона, его привлекательность для рекрутеров.

Но она предпочла играть в команде и при этом — явно получала удовольствие.

А у Кати…

Она обернулась.

Шарина возилась с кроссовком у боковой линии — уже третий раз за сет. Меркулова смотрела куда-то в потолок, избегая встречаться взглядом. Глебова, капитан, листала что-то в голове — губы шевелились беззвучно, то ли молитва, то ли счёт. Остальные стояли порознь, каждая в своём мире, каждая сама по себе.

Пустота. Вокруг Кати — всё та же пустота. Два метра до ближайшей партнёрши. Три — до следующей. Словно она заразная. Словно от неё можно подхватить что-то опасное. Может, и можно, подумала она. Может, неудача и правда передается воздушно-капельным путём.

Первый матч в лиге, с «Буревестником» она тоже играла одна, без команды. Но вытянула легко, не напрягаясь. «Буревестник» был типичной командой первой лиги — они играли неплохо, страховали друг друга, пытались разыгрывать комбинации и продумывать тактику… Однако их общий уровень заставлял желать лучшего. Комбинации у них не получались, тактика разваливалась на глазах, а командной сыгранности не было, они путались в конфликтных зонах, порой не могли понять чего хочет партнер по команде и быстро выдохлись. И да, в «Буревестнике» не было таких как Железнова или Бергштейн.

Поэтому свой первый матч в лиге Катя вытащила сама. Одна. Да, волейбол — командная игра, но она полагала что с такими трудностями не столкнется в первой лиге… в конце концов «Текстильщик» тоже команда областного значения, ну должны они хотя бы по минимуму свой хлеб отрабатывать⁈ Шарина больше думает о том, как она выглядит со стороны, Глебова хоть и капитан — ничего не решает, предпочитает плыть по течению, Крылова, святая простота «а че такого?»…

Свисток! Мяч в воздухе и Катя снова бросается к нему, берет, передает Шариной, чтобы та просто подвесила его над сеткой со своей стороны, чтобы у Кати была возможность выпрыгнуть вверх и воткнуть мяч в покрытие площадки на стороне соперника сверху-вниз!

Шарина передает мяч обратно ей же, в глазах паника, она не понимает что от нее требуется! Вот тупая курица… правило третьего касания вынуждает Катю отправить мяч на сторону соперников, просто отправить, без удара. И конечно же этим немедленно воспользовалась мелкая либеро, которая не совершает ошибки Шариной и подвешивает мяч над сеткой, давая команде разыграть комбинацию с обманным пайпом.

В воздух взлетают две девушки — Салчакова А. и Чамдар А., обе с азиатскими чертами лица, высокие и стройные, у одной черные волосы заплетены в многочисленные длинные косички, вторая — с конским хвостом. Катя не реагирует на их прыжок, они — обманка. Сейчас за их спиной, невидимая для нее — набирает разгон Кондрашова или Волокитина… вот тогда и нужно будет выпрыгивать в блоке и…

Опасность! Словно яркая лампа вспыхивает в голове, и она дергается к сетке, но уже поздно! Одна из азиаток в полете легко касается мяча рукой и посылает его вниз, вдоль сетки! Скидка! Скидка, но Катя не успевает…

Звонки шлепок мяча о покрытие площадки и тут же — свисток судьи, оповещающий о завершении розыгрыша. Ее провели. Катя встает, упирает руки в бока и смотрит как Птички за сеткой собираются в кружочек, о чем-то довольно щебеча. Наверняка что-то в духе «смотрите как мы ее здорово обманули, дурочку такую».

Она скрипнула зубами. Если бы у сетки стоял кто-то… если бы в ее команде все выполняли свою часть работы…

В её команде? Она оглянулась на партнёрш — на этих пятерых незнакомок в одинаковых футболках, которых она за несколько месяцев так и не удосужилась узнать. Шарина. Меркулова. Глебова. Зубова. Крылова. Пять фамилий. Пять человек, с которыми она делила площадку, раздевалку, автобус на выездные матчи — и о которых не знала ничего, кроме их игровых недостатков.

Шарина — тупая курица, думает о своей причёске и о том, как она будет выглядеть на камеру, уже представляет себя в глянцевом журнале. Меркулова — злится, смотрит волком, она не любит быть на вторых ролях.Женя Глебова — капитан, который не тянет. Так себе капитан. Вон у Птичек Волокитина — та внушает. Она просто на своих смотрит, и они хвосты прижимают, даже эта неугомонная либеро, даже Железнова… они играют на голову выше ее, но все равно слушаются. Вот что значит быть лидером. А Глебова — не тянет.

Катя смотрит дальше. Зубова — серая мышь, трясётся при каждом свистке, как ее в команду вообще взяли? Крылова — деревня, бьёт сильно, думает медленно, постоянно мажет.

Вот и всё. Вот и вся её «команда». А на той стороне сетки… Катя снова посмотрела на «Птиц». Они уже разошлись из своего кружка, но что-то осталось — невидимые нити, которые связывали их даже на расстоянии. Бергштейн бросила короткий взгляд на Волокитину, та едва заметно кивнула. Салчакова и Чамдар, те самые азиатки — даже двигались синхронно, как будто танцевали давно отрепетированный танец. Железнова, эта малолетняя стерва со взглядом убийцы, вписывалась в общую картину — занимала своё место, не больше и не меньше.

Они знали друг друга. Доверяли друг другу. Они были…

Командой. А у Кати — сослуживцы. Нет, даже не сослуживцы. Сокамерницы, которых заперли в одной клетке и заставили вместе играть в мяч.

И кто в этом виноват?

Голос в голове звучал непривычно — тихо, без обычного сарказма. Просто вопрос. Простой, честный вопрос.

— Сходка! — неожиданно для себя говорит Катя-Дуся. Девушки — переглядываются, не веря своим ушам. Никто не двигается с места.

— Сходка! — повышает голос Катя: — ну же! В центр! В круг!

— Тайм-аут! — быстро ориентируется в ситуации Нинка с тренерского места, складывая ладони буквой «Т»: — берем тайм-аут!

— Сходка. — повторяет Катя уже тише и девушки тянутся к центру, переглядываясь и как будто сомневаясь. Это раздражает Катю, так и охота прикрикнуть на них, заорать «Чего вы телитесь как коровы на пастбище, тупые курицы⁈», но она сдерживает себя. Они не виноваты, говорит она себе, они не виноваты, что они тупые курицы, это ивановские девчата, чего от них ожидать? Крылова та вон вообще третий день как с пальмы слезла или где в области таких выращивают?

Они наконец встали в круг. Слишком медленно, слишком долго… тайм-аут это тридцать секунд, а не сорок минут чтобы вот так вразвалочку идти в центр… Катя привычным усилием погасила вспышку раздражения внутри. И потом — кругом это можно было назвать с большой натяжкой. Слишком большие расстояния. Слишком напряжённые плечи. Слишком много пустоты между телами. Скорее встали рядом.

Катя посмотрела на них — на эти пять лиц, пять пар глаз.

Шарина — обиженная, взгляд в пол, красные пятна на щеках. Ждёт окрика.

Меркулова — губы сжаты в линию, руки скрещены на груди. Щит поднят, забрало опущено.

Глебова — в глазах что-то похожее на надежду. Или на страх. Или на то и другое сразу.

Зубова — теребит край футболки, голова втянута в плечи. Мышь, загнанная в угол.

Крылова — единственная, кто смотрит прямо. Жуёт жвачку. Ждёт, когда это закончится.

Ну же, сказала себе Катя. Ты видела, как это делают Птички. Ничего сложного. Просто скажи что-нибудь хорошее. Нужно всего лишь легко пошутить. Боже, помоги мне легко пошутить…

— Так, — собственный голос прозвучал хрипло, и она откашлялась. — Так. Девочки. Мы… мы неплохо держимся. С той стороны Железнова, мать ее. Гений поколения.

Пять пар глаз уставились на неё. Никто не ответил.

Похвали кого-нибудь, подсказал внутренний голос. Волокитина всегда кого-то хвалит. Вспомни.

— Крылова, — Катя повернулась к ней, пытаясь изобразить улыбку. Губы не слушались — получилось что-то среднее между оскалом и гримасой. — Хороший был удар в начале сета. Сильный.

Крылова перестала жевать. Моргнула. Переглянулась с Меркуловой — быстро, недоверчиво.

— Чё? — спросила она.

— Удар, говорю, хороший, — повторила Катя. В горле першило. — Ну, тот, который… в аут ушёл. Но сильный.

Повисла тишина. Где-то на трибунах кто-то кашлянул, и звук разнёсся по залу, как выстрел.

— А вообще, — Катя попыталась добавить лёгкости в голос, — а вообще, чего вы все такие смурные? Хороним кого? Не корову проигрываем, девчата, взбодритесь.

Она замолчала, понимая, что несёт какую-то чушь. Шутка умерла, не родившись. Глебова смотрела на неё с выражением человека, наблюдающего автокатастрофу. Зубова, кажется, вообще перестала дышать.

Ладно, подумала Катя. Ладно. С юмором не получилось. Тогда — тактика. Деловой разговор. Это ты умеешь.

— Значит так, — она выпрямилась, и голос сам собой стал жёстче. — Они бьют в конфликтные зоны. Между мной и Шариной, между мной и Меркуловой. Надо чётче делить площадку. Когда я кричу «мой» — значит мой. Не надо лезть.

Шарина подняла голову. В её глазах что-то мелькнуло — не обида, нет. Что-то острее.

— А когда ты кричишь «мой» и не успеваешь? — тихо спросила она. — Мне что, стоять и смотреть?

Катя почувствовала, как внутри что-то натянулось.

Не срывайся, приказала она себе. Не срывайся. Волокитина никогда не срывается. Она спокойная. Она…

— Если бы ты нормально принимала, — услышала она собственный голос, — мне бы не пришлось за тебя бегать. — сказала она и тут же пожалела о сказанном.

Но слова уже вылетели. Шарина побледнела, потом покраснела. Отступила на шаг — и пустота вокруг Кати стала ещё шире.

— Послушай… — Катя запнулась, пытаясь исправить: — Я не это имела в виду…

— Мы поняли, — процедила Меркулова. — Всё как всегда. Мы тупые, ты одна нормальная.

— Да погоди ты! — Катя почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна раздражения. — Я пытаюсь помочь! Пытаюсь объяснить!

— Что объяснить? — Меркулова шагнула вперёд, и её глаза сузились. — Что мы все бездари? Это мы уже слышали. Каждую тренировку слышим.

— Девочки… — Глебова попыталась встать между ними, но её голос потонул в нарастающем шуме.

— Я не говорила «бездари»! — огрызнулась Катя. — Я сказала — делите площадку!

— Ты сказала, что Рая плохо принимает!

— Потому что она плохо принимает!

— Да пошла ты! — Шарина бросила это через плечо, уже отходя к своей позиции. — Сама играй, раз такая умная! «Терминатор» недоделанный!

Круг распался. Нет — круга и не было. Была кучка людей, которые на секунду собрались вместе, а теперь разбегались в разные стороны, как тараканы от света.

Катя стояла в центре — одна, как и раньше, как и всегда — и смотрела им вслед. Во рту стоял горький привкус. В груди что-то жгло — не от усталости. От чего-то другого.

На противоположной стороне площадки «Птицы» закончили свой кружок. Они расходились — легко, с улыбками, бросая друг другу короткие фразы. Бергштейн показала Волокитиной большой палец. Та кивнула в ответ.

Так просто. Так легко.

Свисток судьи разрезал воздух. Тайм-аут закончен.

Катя медленно пошла на свою позицию. Ноги гудели. Плечо ныло. Но сильнее всего болело что-то внутри — там, где она раньше ничего не чувствовала.

Ты пыталась, сказала она себе. Ты хотя бы пыталась.

Но от этой мысли легче не стало.

Свисток. Игра продолжалась. Семь-восемь. Восемь-девять. Девять-одиннадцать. Катя бегала. Прыгала. Падала. Поднималась. Снова бегала. Тело работало на автомате — мышцы помнили то, что разум уже не успевал осознать. Мяч летит — она бросается. Мяч над сеткой — она выпрыгивает. Мяч на полу — она… опаздывает.

Всё чаще опаздывает. Десять-тринадцать. Лёгкие горели. Не просто горели — пылали, как будто кто-то разжёг внутри костёр и забыл потушить. Каждый вдох давался с трудом, каждый выдох — со свистом. Ноги стали чужими, ватными, они больше не слушались так, как должны были.

Давай, приказала она себе. Ещё немного. Ты же можешь.

Одиннадцать-пятнадцать.

Подача «Птиц». Мяч летит в её зону — точно в её зону, они больше не бьют в конфликтные места, они бьют прямо в неё, потому что видят то, что она пытается скрыть. Усталость. Замедление. Слабость.

Она приняла. Кое-как, коряво, мяч ушёл слишком высоко и слишком далеко от сетки. Зубова — серая мышь Зубова — попыталась спасти, подвесила как могла, но «Птицы» уже выстроили блок, и Крылова, которая должна была бить, вместо этого отправила мяч прямо в руки Железновой.

Железнова даже не напряглась. Просто приняла подарок и в одно касание сбросила мяч вниз, туда, где никого не было.

Одиннадцать-шестнадцать.

Вставай, сказала себе Катя. Она не помнила, когда успела упасть. Вставай, чёрт тебя дери.

Встала. Мир качнулся, потом выровнялся. На противоположной стороне площадки «Птицы» собрались в свой кружок — быстро, привычно, как будто дышали. Кто-то что-то сказал, и Бергштейн рассмеялась, запрокинув голову.

Они даже не устали.

Это нечестно, подумала Катя. И тут же оборвала себя: нет, это честно. Это и есть — честно. Их шестеро, и они играют вшестером. А ты одна, и ты играешь одна. Математика.

Двенадцать-восемнадцать.

Она забила ещё одно очко — каким-то чудом, каким-то невозможным усилием воли. Выпрыгнула выше, чем могла, ударила сильнее, чем должна была, и мяч прошёл между рук блокирующих, как пуля.

Но радости не было. Только усталость. Только свинец в ногах и огонь в груди.

Тринадцать-двадцать.

Где-то на трибунах кричали — кажется, за неё. Кто-то скандировал «Ду-ся! Ду-ся!», но голоса доносились как сквозь вату, далёкие и ненастоящие. Катя не слышала их. Она слышала только своё дыхание — хриплое, рваное — и стук сердца в ушах.

Ещё пять очков, подумала она. Всего пять. Может, я успею. Может, если я буду играть идеально…

Четырнадцать-двадцать два.

Шарина — та самая Шарина, которая «плохо принимает» — вдруг приняла. Чисто, точно, красиво. Мяч лёг прямо на руки Зубовой, та подвесила, и Крылова ударила — не в аут, не в блок, а в площадку.

Катя моргнула. Посмотрела на Шарину. Та отвернулась, но в развороте её плеч было что-то… не совсем враждебное.

Они могут, поняла вдруг Катя. Они могут играть. Просто не со мной.

Эта мысль была такой простой и такой очевидной, что захотелось рассмеяться. Или заплакать. Или и то, и другое сразу.

Пятнадцать-двадцать три.

Ещё два очка, думала Катя. Им нужно ещё два очка.

Подача. Мяч летит в её зону. Она бросается — и понимает на полпути, что не успеет. Тело, которое столько лет слушалось беспрекословно, отказало. Ноги не оттолкнулись так, как должны были. Руки не дотянулись так, как всегда дотягивались.

Мяч упал в полуметре от неё.

Шлепок. Свисток.

Пятнадцать-двадцать четыре.

Один.

Катя поднялась. Медленно. Тяжело. Посмотрела на табло, хотя знала, что там увидит. Посмотрела на «Птиц» — они не праздновали, не кричали, просто стояли на своих местах, готовые закончить то, что начали.

Подача Синицыной. Сильная, крученая, в самый угол. Меркулова бросилась за ней — и достала, каким-то чудом достала, мяч взмыл вверх, Зубова подхватила, Крылова разбежалась для удара…

Блок.

Тройной блок «Птиц» — Железнова, Кондрашова и кто-то ещё, Катя не разглядела — вырос над сеткой как стена. Мяч отскочил назад, закрутился, полетел вниз.

Катя бросилась. Вытянулась. Пальцы коснулись кожаной поверхности — почти коснулись — но мяч проскользнул мимо и ударился о площадку с глухим, окончательным звуком.

Свисток. Длинный, финальный.

Пятнадцать-двадцать пять.

Катя лежала на полу и смотрела в потолок.

Сверху горели лампы — яркие, безжалостные. Где-то играла музыка, кто-то что-то объявлял в микрофон, трибуны гудели, но всё это было далеко, в другом мире, в другой жизни.

Она проиграла.

Не команда проиграла — она. Лично. Потому что команды не было. Были шесть человек на площадке, и пятеро из них старались держаться от шестой как можно дальше.

Катя закрыла глаза.

Над ней склонилось чьё-то лицо — Глебова, кажется. Губы шевелились, но слова не доходили. Потом лицо исчезло. Потом появилось другое — Нина Сергеевна, нахмуренная, встревоженная. Её рука легла на плечо, потянула вверх.

— Вставай, — голос тренера пробился сквозь вату. — Нельзя лежать. Вставай.

Катя встала.

На той стороне площадки «Птицы» выстроились в линию для рукопожатий. Традиция. Ритуал. Победители и проигравшие проходят вдоль сетки, касаются ладоней, говорят что-то вежливое и пустое.

Катя встала в строй — последней, потому что ноги всё ещё не слушались — и побрела вдоль сетки. Чужие ладони касались её руки — мимолётно, формально. Чужие лица мелькали перед глазами — все на одно лицо, все одинаково чужие.

А потом перед ней оказалась Волокитина.

Капитан «Птиц» остановилась на секунду дольше, чем нужно. Её ладонь задержалась в руке Кати — крепкая, сухая, уверенная. И она сказала:

— Хорошая игра.

Не «мы победили». Не «повезло нам». Просто — «хорошая игра». Два слова. И кивок — короткий, уважительный.

Катя открыла рот, чтобы ответить, но Волокитина уже шла дальше, и момент прошёл.

За ней — Бергштейн, маленькая неугомонная либеро. Улыбнулась — не насмешливо, просто улыбнулась — и легонько сжала Катину ладонь.

За ней — Железнова.

«Гений поколения» смотрела прямо, без вызова, без превосходства. В её глазах было что-то, чего Катя не ожидала увидеть. Не жалость — Железнова не из тех, кто жалеет. Что-то другое. Признание, может быть. Одного хищника другим.

— Держись, — сказала Железнова. Тихо, так, чтобы слышала только Катя.

И пошла дальше.