Тренировочный День 12

Глава 18

Глава 18

Мяч летел. Жёлтый, яркий, ворсистый — он описывал дугу над белой сеткой, касался красного грунта, поднимая маленькое облачко красной же пыли и взмывал обратно в небо. Лиля бежала за ним, и ноги сами несли её через корт — влево, вправо, вперёд, назад. Она не думала куда бежать. Тело знало.

Удар. Отскок. Удар. Отскок. Это было похоже на танец. Нет, лучше — на разговор по душам, когда нет необходимости обдумывать слова, придумывать новые сочетания, объяснять «что имела в виду» и все такое. Откровенный разговор.

Сорок — тридцать. Её подача. Она подбросила мяч, ударила — мягко, аккуратно, прямо под правую руку Миледи. Та приняла, отбила в угол. Лиля добежала, вернула по центру. Ковалёва ударила сильнее — Лиля снова достала.

Пять ударов. Восемь. Двенадцать.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль: она могла бы закончить этот розыгрыш. Вон туда, в левый угол — Миледи не успеет. Или свечой через голову — она слишком близко к сетке стоит. Или коротким ударом — она слишком далеко отошла, если ударить резко, как Машка над сеткой…

Но мяч явно не хотел останавливаться, он летал между ними стремительной молнией, передавая… даже не мысли, а образы. Осеннее, но все еще теплое солнце над головой, приятное напряжение во всем теле, когда ты точно знаешь, что — сможешь. Когда внутри зудит словно ты съела муравейник или улей и каждая маленькая, ярко-желтая как теннисный мяч пчела — жужжит внутри, подзуживает — ну давай! Ты сможешь! Рвануть через свою половину площадки, на пределе, вырвать мяч из аута, тут же — сменить траекторию, вздымая красноватую пыль из-под ног и в стремительном рывке — взять «мертвый» мяч у самой сетки! Тысячи, десятки тысяч маленьких пчел внутри нее требовали движения, требовали вызова, требовали пройти по грани и обязательно сделать это весело!

Это они развернули кисть, в которой была сжата ракетка «Данлоп Макинрой», из графитового композита, развернули кисть, докручивая мяч так, чтобы тот из угла прилетел точно туда, куда нужно — под правую руку ее партнеру по игре. Кажется ее зовут Наталья? Или Ирина? Десяткам тысяч жужжащих искр внутри было все равно, они напирали изнутри, заставляя ускоряться, заставляя подпрыгивать и двигаться рывками, улыбаться широко-широко… Витька в свое время сказал Машке что «у нее внутри триста грамм взрывчатки, а быть может полкило, должна она бежать и прыгать, все хватать, ногами дрыгать, а иначе она взорвется, трах-бабах и нет ее!».

Витька ее понимал. Маша не всегда понимала, но всегда была доброй, даже если ругалась и подзатыльники делала. Интересно, а что Маша сейчас дома делает?

Лиля отбила мяч — снова по центру, снова удобно. Ковалёва ответила. Криво, нервно. Мяч полетел в сетку.

— Гейм Бергштейн! — объявил судья. — Бергштейн ведёт три — два.

Лиля нахмурилась. Опять она выиграла. Нечестно получается — Миледи так старается, так бегает, а очки почему-то всё время ей, Лиле, достаются. Надо исправить.

— Смена сторон! Короткий перерыв! — Лиля некоторое время стоит и не понимает, что нужно делать, потом видит, как Ковалева идет к краю площадки и понимает, что объявлен перерыв. Или? Она подкидывает мячик в руке, искренне огорчаясь, что играть больше не с кем.

— Лилька! Иди сюда! — подзывает ее Витька с края площадки. Тренерская скамейка была пустой, Теплицкий куда-то ушел, но она не расстроилась. Она этого Теплицкого в первый раз видит, а с Витькой они давно знакомы и тесно.

Она поворачивается к краю площадки, думая о том, что Наташа или Ира почему-то совсем расстроилась, нужно ей дать поиграть как следует… но она и так старается! Тысячи пчел зудели внутри, побуждая сделать колесо или сальто или выкинуть что-нибудь еще, но она сдержала себя и просто побежала к скамейке вприпрыжку, словно школьница, которая спешит домой после уроков, раз-два, два-раз!

— На, вот. Пей. — Витька дает ей уже открытую бутылочку: — опять ты слишком выкладываешься, у тебя сейчас дегидратация пойдет. Обезводишься и начнешь по скорости просаживаться…

— Лилька! Ты чего делаешь⁈ — коршуном налетает на нее Аринка: — ты… я с тобой разговаривать больше не буду! Вот!

— Чего это? — Лиля замирает с бутылкой в руке: — а что ты сейчас делаешь? И как мы общаться будем? Морзянкой? Типа — дай, дай закурить?

— А? — выпадает из реальности Арина.

— Ну это типа тире-точка-точка-тире. — объясняет Лиля: — как ты собираешься со мной морзянкой перестукиваться, когда даже цифру «семь» не знаешь? А если мы будем обсуждать «Белоснежку и семь гномов»? Или «Семерых смелых»? Семь Всадников Апокалипсиса?

— … — Арина смотрит на нее с трудночитаемым выражением на лице.

— Ты пей давай. — говорит Виктор: — будешь так по всему корту прыгать — обезвоживание словишь и молочной кислотой ноги забьешь. Береги силы, у тебя впереди еще несколько матчей… ты же не хочешь прямо сейчас вылететь?

— Нет! Не хочу! — пугается Лиля и срочно присасывается к бутылке с «изотоником», который Витька сам готовит на команду, когда в чай с лимоном добавляется мед, щепотка соли и немного аскорбиновой кислоты.

— И всадников апокалипсиса четверо. — добавляет Виктор: — азбукой морзе это точка-точка-точка-точка-тире. Напев — командир полка. Ко-ма-ан-дир полка…

— Ты почему поддаешься⁈ — наконец отмирает Арин и тут же останавливается, подносит ладонь ко лбу: — нет, погоди. Не о том. Ты кто такая вообще⁈ Ты точно инопланетянка! Ты что творишь⁈ Ты… и все это время скрывала! Главное от меня, своей главной подруги! Мы с тобой семья практически!

— В самом деле, Лиля, побереги себя немного. — говорит Виктор, потом бросает на нее быстрый взгляд и качает головой: — хорошо, значит придется по-другому. Лиля, ты почему Ковалеву обижаешь?

— А? — теряется Лиля: — когда?

— Ты ей под руку все время подаешь. — поясняет Виктор: — думаешь ей не хочется тоже по площадке побегать? А ты ее на месте держишь. Ей тоже поиграть в полную охота.

— Так у нее коленка побаливает, левая. Она прихрамывает. — говорит Лиля: — чего ей бегать, я…

— А если бы у тебя коленка побаливала — тебя бы это остановило?

— Эээ… — Лиля озадачено чешет затылок. На этот вопрос тысячи желтых пчел внутри ответа не знали.

— Перерыв окончен!

Геннадий Павлович Сомов тренировал теннис двадцать три года. Начинал ещё при Сталине, в секции «Динамо» на Петровке, когда ракетки были деревянными, а мячи — дефицитом. Видел всякое. Травмы, истерики, допинговые скандалы, которые замяли, интриги в федерации, которые не замяли. Троих учеников довёл до сборной. Одного — до сотни мирового рейтинга. Если точнее — до восемьдесят девятого номера.

Но такого он не видел никогда.

Он стоял у края корта, сжимая в руке полотенце, и смотрел, как его Наташка — третий номер посева, надежда московского «Динамо», девочка, которую он вёл с двенадцати лет — разваливается на глазах.

Не проигрывает, а именно разваливается. У Наташки всегда была проблема с домашними матчами в «Динамо», то ли, потому что в своем отечестве нет пророков, то ли, потому что дома тебя критикуют сильнее и ожидают большего. В то же самое время она была довольно техничной и скоростной, порой совершала ошибки у сетки, но на дальней линии и в игре на выносливость могла показать себя во весь рост. Она вполне могла взять хорошие места на будущем чемпионате Европы, а уж на Кубке Дружбы Народов и вовсе в числе фаворитов была, сразу за Соколовой и Гавелковой.

Но сейчас… сейчас на корте происходило что-то странное. Счёт был 5:3 во втором сете. В пользу этой… как её… Бергштейн. Девушка от «Буревестника» из Подольска, без посева, без рейтинга, без единого официального матча в карьере.

И она играла с Наташкой как кошка с мышью.Как сытая, довольная своей жизнью кошка с несчастной мышкой, кошка, которая знает, что в любой момент может выпустить когти. Кошка, которая наслаждается каждым мигом, в то время как для мыши это совсем не игра, это борьба за собственную жизнь.

Каждый удар этой новенькой был идеален. Не сильный. Не хитрый. Просто… точный. Математически точный. Выверенный. Безошибочный. Все время под правую руку своей сопернице, и не просто под правую руку, а так, чтобы Наташка с места не сходила, просто отмахивалась стоя на одном месте. Казалось бы — идеальная ситуация для игрока в теннис, тебе всегда подают в одно и то же, удобное для тебя место, дают возможность погонять соперника по всему корту, приготовиться к удару… но как бы Ковалева не старалась, как бы не пыталась выдавать мячи в разные углы корта, подавать «свечи», резать и крутить — все было бесполезно. Ее соперница, невысокая блондинка с коротким каре — словно по волшебству оказывалась там, где было нужно и неизменно возвращала мяч в одну и ту же точку. Словно издеваясь. Показывая свой класс. Играя как кошка с мышкой. Все знают ответ на простой вопрос — что происходит с мышкой, когда кошке наскучит с ней играть?

Глядя на это, Геннадий Павлович стиснул зубы. Игра была проиграна, проиграна, как только жребий столкнул Наташку с этой никому неизвестной девчонкой из «Буревестника» и откуда они такую выкопали? Впрочем, выкидывать полотенце было рано, все еще было возможно… хотя он отчетливо видел, что те очки, что Наташка умудрилась все же взять — были ей щедро подарены ее соперницей. Как шубу с барского плеча, как объедки нищим бродягам, как кость собаке — на, жри. Самым противным было то, что все это видели. К их площадке начали подтягиваться зрители, останавливаться тренеры и другие игроки, следя за тем, как девчонка из «Буревестника» всегда возвращает мяч в одно и то же место, успевая при этом широко улыбаться и то «колесом» пройтись, то сальто изобразить.

А потом, после перерыва — что-то изменилось. Невысокая блондинка по-прежнему улыбалась, но теперь начала гонять Наташку по всему корту. Влево, вправо, к сетке, к задней линии. Кошка выпустила когти.

Наташка хромала уже открыто. Левое колено — старая травма, недолеченная — отказывало на каждом рывке. Она падала. Вставала. Снова падала. Лицо — мокрое, и Сомов не мог понять: пот или слёзы.

— Гейм Бергштейн! — объявил судья. — Бергштейн ведёт пять — три во втором сете.

Сомов посмотрел на Наташку. Она стояла у задней линии, опираясь на ракетку как на костыль. Плечи тряслись. Потом посмотрел на эту Бергштейн. Та подпрыгивала на месте, разминая голеностопы, и — Господи Боже — улыбалась. Широко, открыто, радостно. Как можно так улыбаться, ломая судьбу другого человека? Она, что не замечает, что Наташка сейчас сломается⁈

И в этот момент Сомов понял: она действительно не замечает. Это было страшнее всего. Не злость, не расчёт, не тактика. Просто… пустота. Счастливая, солнечная пустота на месте нормальных человеческих эмоций. Эта девочка не издевалась над Наташкой. Она с ней играла. Как ребёнок играет с жуком, отрывая ему лапки — не со зла, а из любопытства. Девочка — психопатка.

Он вспомнил слова своего первого тренера, Льва Яковлевича, умершего в шестьдесят восьмом: «Генка, самые опасные противники — те, кому всё равно. Ты не можешь их сломать психологически. Нечего ломать».

Сомов сделал три шага к судейской вышке и поднял руку.

— Прошу остановить матч, — сказал он громко. — Травма спортсменки. Снимаю Ковалёву.

Наташка повернулась к нему. В её глазах была благодарность — и стыд. Сомов отвернулся. Двадцать три года. Троих довёл до сборной. Но сейчас он чувствовал себя так, словно только что похоронил четвёртого.

На той стороне корта девочка с короткой стрижкой перестала подпрыгивать. Нахмурилась. Посмотрела на Наташку, потом на него, потом снова на Наташку.

— Эй! — крикнула она через сетку. — А мы ещё поиграем? Я только разогрелась!

Сомов не ответил. Молча пошёл к своей ученице — поднимать с колен то, что осталось от третьего номера посева.

Илзе откинулась от перил и повернулась к Нине.

— Как я и говорила. В первом сете она её сломала. Во втором ей надоело играть. Тренер увидел это и убрал Ковалёву. Он еще надеется ее на чемпионат Европы вывезти, а если этой блондинке дать еще парочку сетов у нее на нервах поиграть, то… — она качает головой: — я бы остановила матч еще в первом сете.

— Моветон. — говорит Нина. Действительно, лучше проиграть, выдержать поражение, в конце концов это спорт, нельзя все время выигрывать, а сниматься с матча в первом сете по травме, когда все понимают, что не в травме дело — признак дурного тона. Одно дело турнирные таблицы и совершенно другое — мнение общества. Не всего общества, а именно того, которое значимо, того, что вокруг тенниса и рядом с ним — тренера, болельщики, чиновники от Госкомспорта, министерство и федерация тенниса…

— Какой к черту моветон, это белобрысая только что разорвала Ковалеву в клочки. Как тренер ее потом собирать будет — ума не приложу. — говорит Илзе: — уверенность в себе перед матчем — ключевой момент подготовки спортсменов. Мы тут все в высшей лиге, все, кто выходит на теннисный корт в отличной физической форме, Нин. У всех такие же мышцы и нервы, все тренировались до упаду, но кто-то верит в себя и пройдет через огонь, воду и медные трубы, а кто-то — сломается на первом сете. Знаешь какая проблема с переломами? Второй раз обычно ломается там же…

Внизу, на корте, Бергштейн уже добежала до скамейки. Высокий парень — тот самый, что давал ей воду в перерыве — поймал её в объятия, приподнял над землёй. Рядом прыгала еще одна девчонка, что-то кричала, размахивала руками. Бергштейн смеялась, болтая ногами в воздухе.

— Посмотри на неё, — сказала Илзе. — Только что уничтожила человека. И радуется.

— Илзе Яновна!

Она обернулась. По проходу между рядами к ним поднималась женщина лет пятидесяти — сухощавая, подтянутая, с короткой седой стрижкой и цепким взглядом. Спортивный костюм с эмблемой ЦСКА, свисток на шнурке, планшет с бумагами под мышкой.

— Ирина Михайловна, — Илзе кивнула. — Давно не виделись. Как ваша подопечная?

— Растёт. — Соколова остановилась рядом, тоже глянула вниз, на корт. — В полуфинале должна быть, если Гавелкова не преподнесёт сюрпризов.

— Не преподнесёт. Гавелкова — машина. Стабильная, предсказуемая.

— Посмотрим. — не стала загадывать Ирина.

Нина молча подвинулась, давая Соколовой место у перил.

— Кофе? — предложила она.

— Спасибо, не пью после обеда. — Соколова положила планшет на перила и некоторое время смотрела вниз, где троица — Бергштейн, парень и рыжая — уже двигалась к выходу. Потом сказала, не поворачивая головы: — Вы тоже заметили?

Илзе не стала спрашивать «что именно».

— Интересная девочка. — кивает она, понимая о чем говорит Соколова.

— «Буревестник», Подольск. На замену Соловьевой — кивнула Соколова. — Никто не знает кто такая…

— Девочка Теплицкого. — говорит Илзе и косится на Нину: — у меня тут источник всех сплетен нашего городка рядом.

— Подопечная Бориса Львовича? — Ирина смотрит вниз на корт: — понятно. Старый динозавр откопал где-то монстра Франкенштейна. Думаю, что турнирная таблица может измениться… если она продолжит играть в том же духе.

— Тоже следила за матчем?

— Так они затянули. — пожимает плечами Соколова: — у них розыгрыши по тридцать ударов были… на других кортах уже все закончилось, а они все еще играли. Вот и подошла посмотреть. Но девчонка и правда интересная… — она задумчиво смотрит на невысокую блондинку, которая о чем-то разговаривает со своей подругой: — Наташку Ковалеву жалко немного.

— Вот почему нельзя полотенце выкидывать. — говорит Нина: — люди же не дураки, все видят, что она сдалась.

— Генка все верно сделал. — возражает ей Ирина Соколова: — я бы в первом сете полотенце выкинула, что угодно придумала бы, но Наташку с корта сняла. Все равно проиграла бы, только в процессе… — она слегка кривит рот: — эта Бергштейн сломала бы ее окончательно. И чем их там в Подольске кормят? Допинг-пробы у нее брали?

— Она не из Подольска, а из Колокамска. — говорит Нина: — это на замену в команду из Подольска втиснули, по команде из министерства.

— Неудивительно. Наверное, ее в Сибири в секретном комплексе сделали. На вид девочка девочкой, а внутри — сталь. Железо.

— Об этом я и говорю. — кивает Илзе: — эта девочка Теплицкому не по зубам, он даже на матче не сидел, убежал куда-то… пойду-ка я с ней побеседую…