Тренировочный День 12

Глава 14

Глава 14

Лиля проснулась от запаха кофе. Сильный и в то же время нежный аромат витал в воздухе, заставляя втянуть утро полной грудью и открыть глаза в предвкушении. Она перевернулась на спину и открыла глаза. Рядом что-то зашевелилось, засопело, буркнуло «спи, рано еще».

Она привстала на локте и посмотрела на спящую Арину Железнову, отметила, что во сне та выглядит удивительно беспомощной и милой, совсем не похожей на себя дневную. Зевнула и сладко потянулась, вытягиваясь во всю длину. Откинула одеяло и почесала голову. Свесила ноги с кровати, нашла тапочки на паркетном полу, натянула на себя большую футболку с надписью «Олимпиада-80» и изображением того самого Мишки, который улетел в свой таинственный лес. Все еще зевая во весь рот, направилась в туалет, отметила там что плитка в ванной комнате у Арины действительно итальянская, а вот мыло обычное, земляничное.

Умывшись и почистив зубы дорожной щеткой и пастой «Жемчуг», она вытерлась розовым полотенцем и вышла в коридор. Потянулась вслед за ароматом кофе.

— О, ты уже встала! — приветствовал ее Виктор на кухне, одетый только в трусы и кухонный фартук с изображением овощей: — и уже умылась! Отлично. Садись, я тут завтрак сварганил.

Лиля села и подперла голову ладошкой, изучив взглядом мускулистую спину Виктора, когда тот отвернулся к плите, потом ее взгляд опустился ниже…

— Классная задница. — сказала она и Виктор замер. Повернул к ней голову.

— Непривычно получать такие комплименты. — сказал он: — но спасибо. У тебя тоже. Ээ… давай я тебе кофе налью.

— Давай! — она еще раз зевает и потягивается: — удивительно, но я выспалась. Аринка еще спит.

— То, что она спит как раз неудивительно. — говорит Виктор, наливая кофе: — сливки? В смысле — молоком забелить? Сахар? Вот сахарница.

— Аринка вчера очень старалась. — кивает Лиля: — вот и устала. Сколько в ней энергии… — она делает круглые глаза: — но мне все понравилось. Она классная. Иногда ершистая, но прикольная. Кстати, а кто вчера выиграл? Я заснула, так и не поняла.

— Победила дружба. — твердо говорит Виктор: — ты яичницу будешь?

— Буду. Вить, а ты чего с утра такой счастливый? В лотерею выиграл?

— А чего кукситься? Отличное утро! Москва за окном, турнир твой через полтора часа начнется, выиграешь всех там. А не выиграешь — вылетишь с турнира, и мы на ВДНХ пойдем, в парк культуры и отдыха. У Яны рак нашли наконец. Предтечу, но нашли, не зря я раннюю диагностику в школе рекомендовал. Кофе у Арины хороший, настоящий. И турка есть и мельница, вкусно же?

— Погоди! — Лиля моргает: — стой. Как — рак⁈ И кто такая Яна⁈ Столько информации с утра!

— Яна Баринова, ученица из моего класса, ну когда я еще в школе работал. — поясняет Виктор и поворачивается к Лиле со сковородкой: — осторожно, горячее. — он аккуратно выкладывает глазунью на тарелку: — вот, кушай.

— У нее рак? Но это же плохо! Очень плохо! — от волнения Лиля даже про яичницу забывает.

— Ну… да, но вообще-то нет. — пожимает плечами Виктор: — если на ранней стадии диагностировали, то там есть куча вариантов, химиотерапия, облучение и наконец самый надежный — удаление хирургическим путем. Раз и все. И впереди у Яны долгая-долгая и счастливая жизнь. Хотя… — он на секунду замирает: — насчет счастья в жизни она пусть сама разбирается. Но я в нее верю. Она девочка умная, справится.

— То есть это можно вылечить. — делает вывод Лиля и возвращается к своему кофе и яичнице на тарелке: — Вить, не пугай меня так с утра. И… вообще разве ж это повод для радости что у кого-то рак обнаружили?

— … доброе утро… — на кухню выползла Арина, она зевнула и протерла глаза кулаком.

— Ты бы оделась, Леди Годива. — заметил Виктор: — вон на Лильку посмотри, она одетая.

— Нечестно. — говорит Арина и снова зевает: — Лилька в вашей футболке Виктор Борисович, а она одна возле кровати валялась.

— Интересно, что после всего того что вы с ним делали ты его на «вы» и «Виктор Борисович» зовешь. Как по мне так после того, как вы друг друга без одежды видели то можно уже на «ты» переходить. — заявляет Лиля: — Вите же неудобно. Вить?

— Да не, мне нормально. Как говаривал Азазелло — не переживайте я видел не только голых женщин, но и женщин с совершенно снятой кожей. Хорошо хоть наряд на тебе выглаженный.

— Какой еще наряд? — Арина опускает взгляд вниз: — тапочки что ли?

— Это анекдот такой есть. — говорит Виктор: — идет Красная Шапочка по лесу, вот как ты голая совсем и в тапочках. Навстречу ей Баба Яга и такая — ты что, говорит, сдурела Шапка, чего голая по лесу рассекаешь? А Красная Шапочка ей отвечает — ничего ты не понимаешь, старая это эротический наряд! И побежала дальше корзинкой размахивая, пирожки раскидывая и песню про «долго-долго-долго» напевая. Баба Яга ей вслед посмотрела, подумала-подумала и тоже с себя всю одежду скинула. Идет по лесу и встречает Серого Волка. Тот на нее смотрит и говорит — ты чего, старая, совсем кукухой поехала? Почему голышом по лесу ходишь, зверье все распугала? А Баба-Яга… — Виктор быстро накрыл на стол — поставил тарелку, вилку и нож, налил кофе в чашку: — а Баба-Яга ему отвечает — ослеп, Серый⁈ Это эротический наряд! Ну Серый Волк на нее посмотрел и так задумчиво — ты бы хоть его погладила что ли…

— Так и запишем. — говорит Лиля: — наряд на Аринке глаженный. Потому что Витька сам его всю ночь наглаживал. Вот этими самыми руками, а потом ими же яичницу сделал.

— Господи, это мой дом, как хочу так и хожу. — заявляет Арина: — кроме того, вы все уже видели. И, кстати, Лиль — я выиграла.

— Никто не победил. — твердо заявляет Виктор: — победила дружба, это был товарищеский матч. Без занесения в таблицы рейтинга. Арина, кушай давай, а то опоздаем. Нам еще одеваться, на мне хоть трусы есть…

Через час они уже стояли у подъезда. Утро выдалось прохладным — начало осени давало о себе знать. Лёгкий туман висел над дворами, пах прелой листвой и бензином. На лавочке у соседнего подъезда сидели две старушки в одинаковых серых пальто, провожали их внимательными взглядами. Одна что-то шепнула другой — наверняка та самая тётя Зина, местный «ТАСС».

— Наверняка нас проститутками назвала. — сказала Арина: — сейчас пойду и скажу, что ты мой престарелый любовник, а Лилька — престарелая любовница и что у меня вообще геронтофилия.

— Престарелая? Тебе везет, Железнова, что Машки с нами нет! — возмущается Лиля: — кто тут престарелый, так это Витька! Ему уже… двадцать семь?

— Двадцать пять. Лиль, как твое запястье? — спрашивает Виктор. Лиля крутит правой кистью, разминая ее.

— Нормально. — говорит она: — да не переживай, пару матчей сыграю. Мне теннис нравится.

— Ты как собака. — откликается Арина: — тебе все нравится, где мячик есть.

— А ты как кошка. — откликается Лиля: — когда в тебя водой брызнуть то шипеть начинаешь и мордочка лица вечно недовольная.

— И вместе вы как кошка с собакой. — говорит Виктор: — но утро все равно прекрасное.

— Чему он так радуется? — спрашивает Арина у Лили: — подозрительно как-то…

— Я тоже сперва удивилась, но потом все разузнала. — отвечает Лиля: — он с утра такой был. Счастливый и довольный как не в себя. У его ученицы рак обнаружили.

— Серьезно⁈

— Ага.

— Ну… — Арина покосилась на Виктора: — нет, я предполагала, что маска «доброго тренера» у него лишь на поверхности, но…

— Сама не ожидала. — говорит Лиля: — вот такой он человек. На твоем месте Ариночка, я бы сделала выводы.

— Ну тебя в пень, Бергштейн, не подкалывай меня! — сердится Арина: — мне все нравится! Виктор Борисович — мрачный мизантроп, который ликует от того, что маленькая девочка заболела раком. В этом есть какая… ну что-то мрачно-притягательное, понимаешь? Он как Кощей! Тебе что. Финист Ясный Сокол нравится?

— А? — Лиля не находит что ответить.

Тем временем к ним подкатывает жёлтая «Волга» с черными шашечками такси на боку. Водитель — пожилой мужчина с прокуренными усами и газетой «Правда» на приборной панели — высунулся в окно:

— Кто вызывал на Петровку?

— Мы, — Виктор открыл заднюю дверь. — Корты «Динамо». Эх… такая фраза. Надо было «Кто заказывал такси на Дубровку»!

— Так вы на Дубровку? У меня заказ…

— Нет, нет, все верно, на Петровку… — вздыхает Виктор, огорчаясь тому, что его попытку пошутить не оценили по достоинству. Они садятся в машину.

В салоне пахло табаком и ёлочкой-освежителем, болтавшейся на зеркале заднего вида. На приборной панели, рядом с газетой — фотография женщины с ребёнком, выцветшая, с загнутыми уголками.

Водитель крутанул ручку радио. Из динамика захрипел голос Софии Ротару: «…лаванда, горная лаванда…»

— Переключить? — спросил он, заметив взгляд Арины.

— Не надо. Нормально. — Арина повернулась к Лиле: — ну так что? Ты за Финиста или за Кощея? Или вон, «Рокки» смотрела? Там же надо за нашего болеть, за Ивана Драгу, который Дольф Лундгрен! Или вон в «Терминаторе» я за терминатора переживала, они его под пресс кинули, капиталисты проклятые!

«Волга» тронулась, выруливая со двора на улицу. Песчаная улица вывела на Ленинградский проспект — широкий, залитый утренним солнцем, с потоком машин в обе стороны. «Жигули», «Москвичи», редкие «Волги», грузовики с брезентовыми кузовами. Троллейбус полз по своей полосе, собирая пассажиров на остановках — люди втискивались в двери, кто-то бежал следом, стучал по борту. Мимо проплывали витрины магазинов — «Продукты», «Хлеб», «Овощи-Фрукты». У гастронома уже выстроилась очередь — человек двадцать, в основном женщины с авоськами. Что давали — непонятно, но раз очередь, значит, что-то стоящее.

— … болеть за протагониста — скучно и банально! — продолжала говорить Арина: — в злодеях есть мрачная сила, энергия и сексуальность!

— Ты еще скажи, что в «Следствие ведут Колобки» ты за Карбофоса переживала. — хихикает Лиля: — тили-тили-тесто, Аринка и Карбофос!

— Дура ты, Бергштейн, — обижается Арина: — я под Виктора Борисовича морально-этическую базу подвожу, а ты как третьеклассница, ей-богу. Вот как его любить теперь, если он с утра раку у маленькой девочки радуется?

Такси свернуло на Садовое кольцо. Здесь было ещё оживлённее — машины, автобусы, толпы людей у переходов. Мелькнула вывеска кинотеатра «Россия» с афишей: «Любовь и голуби. Скоро на экранах!» Рядом — огромный плакат: «Решения XXVII съезда КПСС — в жизнь!»

— Во-первых она не маленькая девочка, — рассеянно замечает Виктор: — Яне Бариновой уже почти шестнадцать. Или уже шестнадцать? Неважно, раньше в шестнадцать или замуж выходили или на войну уходили, а сейчас все носятся с ними…

— Фух! — Арина вытирает со лба воображаемый пот: — ну конечно! Сразу легче стало, ей же шестнадцать. Можно радоваться, что у нее рак нашли. Совсем забыла, что после четырнадцати можно этих мелких говнюков уже не жалеть.

— А ты умеешь в сарказм… — Лиля с уважением посмотрела на Арину: — прямо круто.

— А, во-вторых, я не раку радуюсь, а тому, что его обнаружили, Железнова.

— Он тебя по фамилии назвал! Все, ты попала, Аринка, отлучена от тела, бессрочная ссылка в земли воздержания и платонической любви. И на остров Лесбос. — снова хихикает Лиля: — тили-тили-тесто…

— Лилька! И… какая разница, чему вы радуетесь, Виктор Борисович! Это не хорошо, радоваться такому! Нет, ну я понимаю, что взрослые бывают странные, некоторым нравятся босые ноги или чулки до колен или белые трусики… — на этих словах Арины таксист стал бросать в зеркальце обеспокоенные взгляды: — или там подмышки лизать, но радоваться такому⁈ Всему есть предел.

— Я радовался тому, что если рак обнаружили на такой ранней стадии, то его можно излечить. Эта микроопухоль операбельна. С утра я уже пару звонков сделал, попросил Соломона Рудольфовича поспешествовать. И… кое-кому еще. В течение ближайшего месяца сделают операцию, вырежут ее и все. — говорит Виктор: — и я этому рад, а когда ее вырежут так вообще просто счастлив буду.

— А… — говорит Арина и некоторое время они едут молча. Потом она толкает Лилю локтем: — а ты мне чего сказала⁈

— Я так и сказала. — моргает Лиля.

— Ты сказала, что он доволен, потому что у его ученицы рак обнаружили!

— Ну так и есть.

— Бергштейн! Как ты меня бесишь порой!

Такси свернуло с Тверской, нырнуло в переулки — старые дома, облупившаяся штукатурка, дворы-колодцы с бельём на верёвках. Потом снова выехали на широкую улицу, и впереди показалась зелень парка.

— Петровский парк, — объявил водитель. — Вам куда именно?

— Корты «Динамо». Главный вход.

— Понял.

Машина проехала вдоль чугунной ограды с витыми вензелями — старой, дореволюционной ещё, выкрашенной в чёрный цвет. За оградой — аллея лип, уже тронутых осенней желтизной, скамейки, фонари на чугунных столбах. Где-то в глубине парка виднелись белые колонны — то ли беседка, то ли ротонда.

— Красиво тут, — сказала Лиля, прижавшись носом к стеклу.

— Это ещё что, — отозвался водитель. — Вот раньше, до войны, тут вообще сказка была. Фонтаны, оркестры, танцплощадки. Мой батя сюда маму на свидания водил. А потом война, потом восстановление… Сейчас уже не то. Но всё равно — место хорошее. Историческое.

Такси остановилось у главных ворот — массивных, с гербом спортивного общества «Динамо»: ромб с буквой «Д» внутри, по бокам — лавровые ветви. Над воротами — красная растяжка: «Кубок Дружбы народов СССР. Добро пожаловать участникам и гостям!»

— Приехали, — водитель щёлкнул счётчиком. — С вас рубль сорок.

Виктор расплатился, и они вышли из машины. Пахло осенью — прелой листвой, влажной землёй, чем-то горьковатым и свежим. И ещё — краской. Где-то недавно что-то подкрашивали, готовились к турниру. Издалека доносился мерный стук мячей — пок-пок-пок — как метроном, как сердцебиение.

У ворот — будка охранника, выкрашенная в бело-синие динамовские цвета. Внутри — пожилой мужчина в форменной куртке, перед ним на столе — термос, бутерброд в промасленной бумаге, журнал регистрации и транзисторный приёмник, из которого бубнил «Маяк».

— Документы, — сказал он, не отрываясь от приёмника. Передавали футбол — «Спартак» играл с кем-то, судя по интонациям комментатора, проигрывал.

Виктор протянул приглашение. Охранник долго изучал бумагу, сверял с каким-то списком, потом нехотя оторвался от футбола:

— Бергштейн?

— Это я, — сказала Лиля.

— А эти двое?

— Тренер и группа поддержки.

Охранник посмотрел на Арину — та стояла в своей джинсовке с нашивками, жевала жвачку и разглядывала ворота с видом скучающей принцессы.

— Группа поддержки, значит, — хмыкнул он. — Ладно, проходите. Административное здание — прямо по аллее, белое с колоннами. — он отдал документы и снова прильнул к шипящему приемнику.

Они прошли через ворота и оказались в другом мире. Аллея была выложена красным кирпичом — ровным, аккуратным, ни единой выбоины. По бокам — скамейки с чугунными ножками в виде львиных лап, урны, выкрашенные в белый цвет, фонари с матовыми плафонами. Клумбы с астрами и хризантемами — жёлтыми, бордовыми, белыми — ещё цветущими, несмотря на сентябрь. Газоны подстрижены так ровно, будто их линейкой выверяли.

— Это «Динамо», — сказал Виктор. — Тут иностранцев принимают. Делегации всякие, турниры международные. Конечно, всё вылизано. Витрина социализма.

— А у нас в Колокамске на стадионе трава по колено и трибуны деревянные, — вздохнула Лиля. — Несправедливо как-то.

— Москва — столица. Тут всё лучшее. По определению. Например — ты.

— Ай! Ты чего щипаешься⁈ У меня на попе синяк будет!

— Виктор Борисович! Не на людях же!

Слева, за невысокой оградой из сетки-рабицы, открылись корты. Лиля остановилась, разглядывая их и поглаживая себя по попе.

Их было восемь — грунтовых, с терракотовым покрытием цвета кирпичной пыли. Белые линии разметки — свежие, яркие, будто только что нарисованные. Сетки натянуты идеально, ни провиса, ни морщинки. Вокруг каждого корта — невысокие трибуны в три-четыре ряда, скамейки для игроков под навесами, судейские вышки с белыми зонтиками от солнца.

На ближнем корте разминались двое — мужчина и женщина в белом. Перекидывались мячами легко, расслабленно, почти лениво.

— Смотри, — Арина толкнула её локтем. — Вон те, в синих костюмах. Видишь надпись на спине?

Лиля присмотрелась. Группа молодых людей шла по соседней аллее — четверо, в одинаковых спортивных костюмах. На спинах — белые буквы: «DDR».

— Немцы, — сказала Арина. — Восточные. ГДР.

— Вижу.

— Конкурентки твои, наверное. Ну, или конкуренты. Хотя нет, турнир же женский…

Один из немцев — высокий, светловолосый, с квадратной челюстью — заметил их взгляды. Что-то сказал товарищам, кивнул в сторону Лили. Те посмотрели, заулыбались. Один показал большой палец — то ли одобрительно, то ли насмешливо, не поймёшь.

— Что это было? — спросила Арина.

— Не знаю. Может, форма им моя понравилась.

— Ты в джинсах и кроссовках. Какая форма?

— Вот именно.

Они двинулись дальше по аллее. Навстречу прошла женщина — лет тридцати, в белом платье и с ракеткой в чехле через плечо. Высокая, загорелая, с короткой стрижкой. На чехле — нашивка: «ČSSR».

— Чехословачка, — прокомментировала Арина. — Или чешка? Как правильно?

— Не знаю. Наверное, и так и так можно.

— А она симпатичная. Ноги длинные.

— Арина, ты на чьей стороне вообще?

— На твоей, конечно. Но ноги у неё всё равно длинные. А у тебя — короткие.

— Я просто ростом не вышла!

Административное здание показалось за поворотом — двухэтажное, белое, с колоннами и широким крыльцом. Сталинский ампир во всей красе: лепнина, барельефы, высокие окна с полукруглыми арками. Над входом — мозаичное панно: атлеты с факелами, лавровые венки, олимпийские кольца. И надпись золотыми буквами: «Динамо».

У крыльца толпились люди — человек двадцать, в основном в спортивных костюмах. Разные цвета, разные нашивки. Слышалась речь на нескольких языках — русский, немецкий, что-то славянское, но не русское.

— Народу-то, — сказала Арина. — Как на вокзале.

— Это участники, наверное, — предположил Виктор. — И тренеры. И группы поддержки вроде тебя.

— Я уникальная группа поддержки. Таких больше нет.

— В этом я не сомневаюсь. Таких как ты еще поискать…

— И почему мне кажется, что это не комплимент?

— Потому что это так и есть.

У входа, чуть в стороне от толпы, стоял Теплицкий. Всё тот же серый костюм, всё те же очки в роговой оправе. В руках — папка с бумагами и пластиковый пакет. Он смотрел на часы — большие, на кожаном ремешке, явно не советские.

— Не опоздали, — констатировал он вместо приветствия, когда они подошли. — Хорошо. Две минуты в запасе. Идёмте.

— Доброе утро, Борис Львович, — сказал Виктор. — Как спалось?

Теплицкий посмотрел на него поверх очков — долгим, оценивающим взглядом.

— Нормально, — сказал он наконец. — Идёмте. Жеребьёвка через пятнадцать минут.

— Душка, — прошептала Арина. — Прямо лучик света в тёмном царстве.