Тяжелое падение

ГЛАВА 16

Трейс

— Он что?

Мне нужно больше разъяснений от Ноя — история, которую он только что рассказал мне о Марлоне и Холлис, не удивляет, но приводит в ярость.

— Я подошёл в тот момент, когда он начал наглеть, называть её снобом и всё такое. Она выглядела так, будто собиралась заплакать, а Марлон был как сумасшедший. Я думаю, он на допинге. Что-то с ним не так. Он разогнался с нуля до восьмидесяти за три секунды.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

Дьявол! Марлон Деймон употребляет? Какого чёрта? Чувак находится на вершине своей карьеры. Один тест на наркотики, и с ним будет покончено. Ну, ладно, может, и не покончено, но это просочится в прессу, и его, скорее всего, отстранят, а потом оштрафуют по полной программе. Тысячи и тысячи долларов штрафа. Ради чего?

Ради более высокой скорости? Большей выносливости? Чтобы выглядеть подтянутым?

Бейсболисты — это не футболисты. Не так уж много их можно увидеть разгуливающими, словно модели с обложек фитнес-журналов.

Я часто слышал, как моя сестра жаловалась на наши мешковатые штаны и рубашки, на то, что у наших игроков нет рельефа. В общем, мы «папаши с пивным животиком» среди профессиональных спортсменов.

Так что, если он всерьёз пытается подкачаться, люди это заметят. И когда они это сделают, будут последствия.

Кроме того, насколько тупым надо быть, чтобы назвать внучку владельца клуба снобом? Назвать дочь генерального директора принцессой? Это дерьмо не пройдёт — у нас в раздевалке есть свой свод правил, наш собственный кодекс поведения, который не имеет ничего общего с общепринятым. Первое: не гадь там, где ешь.

Что означает: не зли босса, оскорбляя его семью.

Второе? Если у тебя есть подружка на стороне, не приводи её на игру.

Третье? Если встречаешься с кем-то новым, не оставляй её в семейном ложе с женами. Слишком много сплетен, слишком много бриллиантов и дорогих сумочек наполняют голову новой подружки неправильными мыслями.

С Холлис мне не придётся беспокоиться ни о чём подобном.

Холлис — это игра. Мне необязательно в неё играть.

— Ты должен ей позвонить, — говорит мне Ной, как будто это неочевидно.

Мы находимся у него на кухне, и я ем кусок оставшейся пиццы, которую достал из его холодильника. И наслаждался ею, но теперь это просто комок теста в глубине моего желудка.

— Обязательно.

Я поступлю лучше; отправлюсь прямо к ней домой от Хардинга, чтобы увидеть её лицо, оценить настроение. Собирается ли она винить меня за это? Будет ли держать это против меня и всех других мужчин, которые придут после Марлона, до конца своей жизни?

Драматично, конечно. Нездорово, да.

Я уже дважды был у неё дома, чтобы забрать её, и знаю дорогу как свои пять пальцев. Сейчас поздний вечер. И я представляю, что она, скорее всего, собирается ужинать — или плачет, или набивает куклу вуду. Я готовлюсь к спору.

Если только у неё нет компании.

Что как раз и происходит, когда я прихожу.

Не Холлис встречает меня у дверей, и на мгновение я отступаю назад, чтобы свериться с номером на внешней стороне здания и убедиться, что нахожусь по нужному адресу.

Семь один пять.

Тот самый дом, но девушка передо мной не Холлис.

— Что тебе нужно? — грубо спрашивает она — её лучшая подруга, полагаю, — всего на несколько сантиметров приоткрывая дверь, на которой натянута золотая цепочка.

Она застаёт меня врасплох, и я колеблюсь. Так непохоже на меня — мне всегда есть что сказать.

— Холлис дома?

— Очевидно. — Подруга закатывает глаза, и мне жаль, что я не могу вспомнить её чёртово имя. Мэдж? Бриттани? Сью?

— Могу я с ней поговорить?

— Зачем? — Симпатичная брюнетка прищуривает свои густо подведённые глаза в щёлочки. — Чтобы насыпать соль на рану её личной жизни?

— Хм?

— Тебя прислал этот твой мудак-товарищ по команде? А?

— Мой мудак-товарищ по команде не знает, что я здесь, потому что он не имеет абсолютно никакого отношения к тому, почему я здесь.

— Значит, ты признаёшь, что он мудак.

— Да.

Она вздыхает и тянется, чтобы снять цепочку, открывая дверь, чтобы я мог войти.

— Отлично, можешь войти.

— Какой был секретный пароль? — спрашиваю я, ступая в прихожую Холлис и снимая обувь. Не знаю, есть ли здесь такое правило, но не хочу выяснять это на собственном опыте. К тому же здесь хороший пол, и мне не хотелось бы портить его своими поношенными кроссовками.

— Секретный пароль? — Теперь девушка выглядит озадаченной.

— Что заставило тебя впустить меня?

— Холлис в ванной, но мы видели, как ты подъехал, через окно. И попросила меня впустить тебя и подождать. Она сейчас выйдет.

Какого хрена? Господи, эта девушка — женская версия...

Меня.

У меня нет никакого желания вступать с ней в битву характеров, пока жду Холлис, засунув руки в карман толстовки с капюшоном и логотипом «Стим» спереди. В ней есть удобный карман-кенгуру, и именно туда я засунул свои лапы.

— Можешь пройти на кухню, — предлагает она, ведя меня в соседнюю комнату.

Мой взгляд мечется по сторонам, осматривая гостиную, когда мы проходим мимо неё. Изучаю стиль Холлис. Рассматриваю необычные картины, висящие на её стенах, окрашенных в белый цвет. Ярко-розовые и голубые подушки на белом диване. Красный квадратный ковёр на деревянном полу.

— Эй, — говорит подруга, щёлкая пальцами. — Смотри вперёд, приятель.

Она не хочет, чтобы я пялился на квартиру Холлис, и не виню её за то, что она мне не доверяет.

Таунхаус Холлис стандартный, узкий и многоэтажный. Гостиная и столовая на первом этаже, кухня, вероятно, на втором, спальни на третьем.

Меня ведут вверх по лестнице. Дерево окрашено в насыщенный вишнёвый цвет, отполировано до блеска. Моя рука скользит по гладкому дереву, пока мы поднимаемся на следующий уровень жилого пространства. Как подрядчик я могу оценить детали дома и архитектурные элементы, и мне интересно, купила ли Холлис дом в таком виде или отремонтировала его.

Мне также интересно, купила ли она его на деньги семьи или на свои собственные. А потом ругаю себя из-за того, что вообще интересуюсь, ведь это не моё грёбаное дело. Да кого это вообще волнует? Какая разница?

Мне просто любопытно. Подайте на меня в суд.

Мы с подругой Холлис приходим на кухню. Здесь есть балкон с видом на небольшой огороженный дворик и на соседский балкон. Вид на весь район и задние дворы — это напоминает мне, почему я не живу в городе.

Никакой приватности.

Бьюсь об заклад, все всегда в курсе её дел.

Странно, что она не живёт в более уединённом и безопасном доме, учитывая, кто её семья. Они богаты. Холлис так и напрашивается на похищение и требование выкупа, и... возможно, не только девочки склонны к драматизму.

Я прочищаю горло, чувствуя себя гигантом в этом женском пространстве. Выдвигаю стул у стола, но тут же задвигаю его обратно. Я жду, пока Холлис выйдет, где бы она ни была, прежде чем сесть или не сесть, оставаясь приросшим к полу возле лестницы, по которой мы только что поднялись.

Её подруга прислоняется к стойке, скрестив руки. Как будто я в этом сценарии — засранец.

Виновен в соучастии или просто тот, кто должен принять на себя удар?

Сейчас я это узнаю.

Из коридора появляется Холлис в джинсовых шортах и безразмерном белом свитере, волосы в беспорядке. Крошечная и милая, и я хочу обнять её, но не имею ни малейшего желания получить по яйцам от телохранителя в углу. Её испепеляющий взгляд выводит меня из себя.

— Привет. — Холлис скрещивает руки и делает это так, будто она обнимает саму себя. Или как будто ей холодно, и та пытается согреться. Девушка смотрит на свою подругу. — Ты представилась?

Подруга поднимает бровь.

— О, он знает, кто я.

Я качаю головой, наполовину от страха, наполовину от смущения. Она реально пугает меня.

— Я не могу вспомнить твоё имя, извини.

— Как ты можешь не помнить моё имя? Мы же встречались.

— Не думаю, что...

— Уф. — Она громко стонет. — Мэдисон! Мы познакомились на том сборе средств.

— Я встречаю много людей, извини.

— Неважно. Что ты хочешь сказать Холлис? Давай побыстрее.

Холлис ахает.

— Мэдисон! Не будь грубой.

— Я думала, мы сегодня ненавидим мужчин.

Она смотрит на меня и гримасничает.

— Да, но ты не должна быть грубой.

— Ну, — не могу не добавить я, — это неловко.

— Базз, хочешь... выйти на улицу и поговорить? На улице всё ещё хорошо.

И светло, и никаких жуков. Хотя я мог бы перекусить. Следую за ней к дверям во внутренний дворик. Он небольшой, но там есть несколько стульев и крошечный столик. Я представляю, как Холлис выходит сюда по утрам, чтобы выпить кофе или посмотреть на восход солнца.

Или, например, потрахаться.

Я представляю, как трахаю её здесь ночью — рискованно, но уединённо, в зависимости от того, насколько темно на улице и сколько огней горит в соседних домах.

Может быть, даже заняться сексом у раздвижной двери? Её ягодицы прижаты к стеклу... Хотите верьте, хотите нет, но я никогда не трахал никого у окна, даже в отеле, хотя вполне мог бы заняться этим.

Это странно?

Холлис начинает разговор, что меня удивляет.

— Полагаю, Ной рассказал тебе, что случилось.

Я киваю, выдвигаю стул напротив неё и сажусь. Оно холодное и неудобное, замысловатая металлическая конструкция, которая выглядит красиво, но ужасно давит на спину.

— Да, и я хотел узнать, как ты себя чувствуешь.

— Я в порядке. Марлон — придурок.

— Придурок. Засранец. Идиот. Мудак. — Выбирай. — Как ты себя чувствуешь?

— Дерьмово. — Она теребит подол своего свитера, возится с манжетами, которые немного длинноваты. — Знаю, что всё это неправда, но всё равно чувствую себя паршиво — вот что делают расставания. Я никогда не чувствовала себя хорошо в наших отношениях, потому что он всегда заставлял меня чувствовать себя неполноценной личностью.

Тогда какого хрена ты тратишь время на переживания по этому поводу?

— Ты всё ещё зациклена на нём?

— Нет! — Она делает паузу. — Думаю, что я... «зациклилась», — Холлис использует воздушные кавычки вокруг слова, — на том, как мной воспользовались, и как легко я ему это позволила.

Я могу это понять.

— Это одна из причин, по которой у меня не было отношений с восьмого класса.

Она поднимает на меня глаза, словно внезапно вспомнив, что со мной ежедневно происходит то же самое: люди хотят чего-то от меня, хотят, чтобы их видели вместе со мной. Автографы, выступления. Некоторые платные, некоторые бесплатные — всё одно и то же, а иногда? Это дерьмово.

— У тебя не было отношений со средней школы?

Я откидываюсь назад, с нежностью вспоминая это время.

— Стейси Блинкивитч. Мы с ней учились в одном классе по алгебре, и я всё время пялился на неё, потому что меня завораживали её брекеты. Она постоянно носила эти комбинезоны, под которыми была футболка, а футболки были разных цветов в зависимости от её настроения. — Холлис смеётся над моими воспоминаниями. — В общем, я подсунул ей в шкафчик записку, потому что родители не разрешали мне иметь мобильный телефон. Сложил её в треугольник и всё такое, попросил её «быть со мной».

Ещё один смех, и Холлис расслабляется, её ужасный день начинает таять.

Я продолжаю.

— И мы были вместе, что на самом деле было просто обменом записочками. Я говорил ей, что она хорошо выглядит в своих закатанных джинсах и джинсовой куртке, или что мне понравились её новые кроссовки, а она спрашивала о моих играх.

— И что случилось?

Я пожал плечами.

— Были танцы, и я помню, как она сказала мне, когда мы танцевали медленный танец под какую-то популярную в то время мальчишескую группу: «Трейс, я думаю, что ты суперкрутой, но у Алана Оуэнса есть машина». — Я бросаю раздражённый взгляд на Холлис. — А у меня не было машины.

— У какого восьмиклассника есть машина?

— Алан был девятиклассником, и его задержали в подготовительном классе, поэтому у него были права. — Я делаю театральную паузу. — И усы.

Это ложь — у парня не было усов, но это забавно и добавляет легкомысленный элемент в историю. У Алана действительно была машина, маленький засранец.

— Вы со Стейси хоть целовались?

— Нет. Меня бортанули.

— Что ты сделал после того, как она сказала, что бросает тебя?

Это, безусловно, худшая часть истории.

— Я плакал. — Затем спешу добавить, — Совсем немного! Это не было похоже на рыдания или что-то в этом роде.

Не совсем...

Трипп нашёл меня в туалете для мальчиков, плачущим в последней кабинке, постучал в дверь и позвонил нашей маме из телефона-автомата в холле, чтобы она забрала нас.

— Ах ты, бедняжка. — Холлис наклоняется вперёд, чтобы погладить меня по щеке, и я делаю нечто совершенно глупое.

Я лижу её ладонь.

— Фу! Трейс! Это отвратительно! — Она вытирает слюну рукавом свитера, но смеётся и улыбается, а разве это не главное?

— Я мог бы тебя съесть.

Она шлёпает меня по руке.

— Я хочу услышать продолжение твоей истории, ту часть, где ты плачешь.

Я начинаю качать головой, чтобы отказаться, но раз уж начал рассказ, то должен его закончить — она должна услышать, какая я киска.

— Мой брат нашёл меня в туалете и позвонил нашей маме, он тоже был огромным неудачником без машины, и она приехала за нами. Я отказался рассказать им о случившемся, поэтому всю дорогу домой, а нам пришлось сидеть на заднем сиденье, Трипп бил меня по ноге за то, что я вёл себя, как ребёнок.

— Это было не красиво.

— В своё оправдание скажу, что у меня из носа текли сопли, и я был безутешен.

— Ты же сказал, что не рыдал.

— Мужчины много чего говорят, чтобы казаться мужественными. Я стараюсь вычеркнуть из своей памяти нытьё и плач в этой истории.

— Продолжай. И что потом?

— Потом... когда мы вернулись домой, я помчался вверх по лестнице, бросился на кровать и продолжал рыдать в подушку. Потом достал свой ежегодник, посмотрел на её фотографию и заплакал ещё сильнее. И слушал диск с песней, под которую мы только что танцевали, той мальчишеской группы, название которой не могу вспомнить.

Ещё одна ложь. Это были Backstreet Boys, песня называлась «The One», и она тронула меня, потому что в ней говорилось о родственных душах, и именно такой была для меня эта лгунья Стейси Блинкивитч.

Якобы.

— Это... очень драматичная история.

Я смотрю на небо.

— Уж мне ли не знать. Попробуй пережить это. — Я поднимаю брови. — Думаешь, мой старший брат позволил мне забыть это дерьмо? Ответ: нет. На прошлое Рождество он уговорил четырёх из пяти участников группы позвонить мне по FaceTime и спеть ту дурацкую песню.

Иногда известность имеет свои плюсы, но в отличие от моей семьи я не думал, что это так весело.

Кучка засранцев. Даже у папы была истерика.

— И ты понятия не имеешь, что это была за песня? — Она не верит, что я не помню.

Я решительно качаю головой. Сжимаю губы.

— Нет.

— Какой же ты врун!

— Нет, Стейси Блинкивитч — лгунья!

Холлис не может перестать смеяться.

— Почему это?

— Она знала, что собирается бросить меня, и дождалась танца, публично унизив меня. Это было преднамеренно. Преднамеренное кидалово.

— Так все делают в младших классах, потому что ни у кого из нас не было яиц.

Я поднимаю подбородок.

— У меня были яйца.

— По умолчанию. — Холлис смотрит вдаль, изучая городской пейзаж. — А ты бы смог? Смог бы порвать с собой? Держу пари, ты был чертовски милым.

Я пожимаю плечами.

— Я был обычным, хотя несколько сердец, вероятно, были разбиты, прежде чем Стейси разбила моё. Но... не знаю, может, ты и права. Расставаться с кем-то нелегко.

— Нет, это ужасно, даже когда они обращаются с тобой как с дерьмом. Потому что, когда всё бурно, расставание заканчивается громким скандалом. С другой стороны, если всё происходит полюбовно или другой человек не ожидает такого развития событий, это также плохо, потому что он или она оказываются застигнутыми врасплох — как ты, когда тебя бросила Стейси.

— Я всё ещё не смирился с этим, — упрямо говорю я, ухмыляясь.

Холлис улыбается.

— Как думаешь, чем сейчас занимается Стейси?

Сжимаю губы в задумчивости.

— М-м-м, наверное, работает репортёром в таблоидах, распространяющим фальшивые новости. Или актриса.

Это заставляет её рассмеяться.

— Серьёзно? Возможно, она медсестра или кто-то в этом роде. Или учительница. Держу пари, она изменилась и больше не разбивает сердца.

— Клуб одиноких сердец, — говорю я.

Кладу руку на столешницу, на её прохладную поверхность, ладонь обращена к небу. Не знаю, почему я положил её туда, но удивляюсь, когда Холлис наклоняется вперёд и протягивает свою руку, вкладывая её в мою.

По моей руке пробегает электрический разряд и устремляется прямо в грудь.

— Спасибо, что пришёл. Ты меня очень повеселил. — Она как бы сияет, глядя на меня, счастливая и радостная, щёки румяные.

Я оглядываюсь назад, на дом, ища взглядом Мэдисон.

— Твоя подруга там не справлялась с работой?

— Мэдди была слишком зла за меня, чтобы сделать что-то хорошее, я бы предпочла улыбаться, а не злиться. Это слишком долго продолжалось, и теперь с этим покончено. Марлон того не стоит. Теперь я это знаю.

Она права, он того не стоит, и, может быть, когда-нибудь чувак не будет таким грёбаным мудаком, за которым слепо следуют женщины, но пока парень токсичен для всех, с кем у него есть отношения. Включая его друзей, я полагаю.

Я ненавижу таких чуваков.

Мне нравится Ной Хардинг, Миранда, мои родители и ещё несколько человек.

Плюс строительство, мороженое и катание на мопедах, когда я в отпуске.

Необязательно в таком порядке.

— Она вообще здесь? — Я не вижу Мэдисон через стекло.

— Кто, Стейси? — поддразнивает Холлис.

— О, как ты меня ранила. — Я хватаюсь за грудь. — Нет, твоя подруга. Куда она делась? Я предположил, что она будет присматривать за мной. Похоже, я ей не очень нравлюсь.

Или вообще.

Холлис вытягивает шею. Достаёт из кармана мобильный телефон и проверяет его.

— Она ушла.

Ушла?

— Как так? — Я ни черта не смыслю в отношениях женщин, но кое-что знаю о них, а её лучшая подруга была очень свирепо настроена.

Холлис скромно пожимает плечами.

— Она написала, что мы выглядим серьёзно, поэтому захотела оставить нас наедине, и я должна написать ей, когда ты уйдёшь.

Так, так, так — это что-то новенькое.

— Значит ли это, что она наполовину одобряет меня?

В ответ — злобный покерфейс.

— Мы тебя не обсуждали.

Кажется, мои глаза чуть не вылезают из черепа, и я чуть не падаю со стула, разразившись хохотом.

— И кто теперь врунишка?! Чушь собачья. Вы, девочки, всё друг другу рассказываете! Не может быть, чтобы Мэдисон не знала обо мне все мельчайшие подробности. Ни за что не поверю! Ты такая лгунья.

Беспристрастное выражение лица Холлис меняется, и из её горла вырывается милое хихиканье.

— Ну... может быть.

Я начинаю подниматься, не в силах вынести этого. Теперь, когда знаю, что мы одни? Я должен поцеловать её.

Поднявшись с кресла, я отодвигаю стол в сторону — это несложно, ведь он, по сути, из фольги — и наклоняюсь, подхватывая визжащую Холлис.

— Что ты делаешь! Посади меня! Ты с ума сошёл?

— Пытаюсь быть романтичным. Перестань извиваться, пока я тебя не уронил, ладно?

Её губы смыкаются. Она кивает.

Ногой я открываю раздвижную дверь, толкая её по направляющей, чтобы мы могли вернуться в дом. Задницей закрываю её и прохожу несколько метров вперёд на кухню.

В дальнем конце есть небольшая зона отдыха с камином и телевизором, и через несколько секунд я уже там, усаживаю Холлис на диван. Опускаюсь перед ней на колени и беру её лицо в свои ладони.

— Мне жаль, что у тебя был дерьмовый день, но я хочу помочь сделать его лучше, — выдыхаю я, понимая, что мой голос понизился на несколько октав.

Она дрожит.

— Как?

Я тянусь к ширинке её джинсовых шорт, оценивая реакцию девушки, пока расстёгиваю молнию. Жду любого признака того, что она этого не хочет.

Холлис откидывает голову назад и раздвигает ноги шире, руками упирается в диванные подушки. Тело погружается в подушки.

Находясь перед ней, я стягиваю шорты с её бёдер, спуская вниз. По её гладким, стройным ногам...

Позволяю им упасть на пол и обращаю внимание на её нижнее бельё. Оно белое, из простого хлопка — не то, что я ожидал, но не менее сексуальное.

Холлис смотрит на меня, краснея.

— Я не ожидала компании. — Не совсем извинение, но близко.

— На тебе могло бы быть термобельё, и я бы всё равно возбудился. — Я наклоняюсь вперёд, прижимаясь ртом к её груди. Целую её живот, продвигаясь вниз. Останавливаюсь между её раздвинутых ног, обдувая горячим дыханием прямо там, где она меня жаждет.

Холлис пальцами сжимает диванные подушки.

— Всё в тебе очень сексуально, Холлис.

Девушка стонет от этого, открывая глаза, чтобы посмотреть на меня, зрачки уже расширились. Прикусывает нижнюю губу зубами.

Я снова приникаю к ней ртом, смачивая языком её белые бабушкины трусики. Сосу, и сосу, и сосу, пропитывая их насквозь.

— О, боже, на мне бабушкины трусы, — жалуется она.

Я смеюсь в хлопковую ткань, наслаждаясь её смущением, румянцем на её лице и затруднённым дыханием, гладкой, шелковистой кожей её бёдер.

— Я куплю тебе столько сексуального белья, сколько захочешь.

Ввожу пальцы в её плоть, ласкаю Холлис, полностью возбуждённый и потерянный в этом моменте. Я теряюсь в созерцании её тела, бабушкиных трусов и всего остального.

Холлис такая чертовски милая, что я мог бы съесть её.

Так я и делаю.