Тяжелое падение

ГЛАВА 22

Трейс

Ничто так не портит оргазм, как неожиданный приезд старшего брата — почти как будто он всё спланировал, чтобы разрушить мою жизнь.

И я бы не стал этого исключать.

— Чёрт. Мой брат здесь. — Лучше бы он был один; если нет, я его убью.

Холлис прижалась своими мокрыми сиськами к моей груди, отходя от оргазма, который мы разделили с моим братом, вопившим из другой комнаты.

Девушка отстраняется от меня и бросает взгляд в сторону двери. Прикрывает грудь руками, на случай если придурок просунет голову внутрь.

— Боже, да что с вами двумя такое? Вы когда-нибудь ведёте себя нормально?

Нормально?

— Что это за слово такое?

— Похоже, нет. — Холлис отстраняется и пытается встать, её киска оказывается в поле моего зрения, отчего у меня слюнки текут, а член снова твердеет. Я хочу этого, очень сильно, но придётся подождать.

Трипп Уоллес в моём доме и не собирается уходить, пока не получит то, за чем пришёл. Украдёт мою еду. Посмотрит пару фильмов. В общем, сделает всё то же самое, что я у Ноя Хардинга, но в гораздо более раздражающей манере. Последние двадцать семь лет я терпел, когда этот придурок совал свой нос в мою задницу. Пора перерезать пуповину.

Холлис берёт одно из полотенец с бортика ванной и начинает вытираться, по одной влажной конечности за раз с довольной улыбкой на лице. Она оглядывается на меня через плечо.

— Может, скажешь ему, что сейчас выйдешь? Я не хочу, чтобы он сюда заходил.

— Не входи! — кричу я. — Я голый, и я не один.

Холлис сверкает глазами.

— Что? Я сказал ему не входить сюда. — Разве не этого она хотела? Боже.

Её рот открывается, потом снова закрывается.

— Дыши.

Я тоже встаю, беру полотенце и обматываю его вокруг талии, чтобы прикрыть свой стыд. Легонько шлёпаю её по заднице. Целую в плечо, потом в щёку.

— Не торопись. Я разогрею ужин.

Её глаза расширяются.

— Ты меня покормишь?

— Детка, я обо всём позаботился. — Я показываю на белый махровый халат с моими инициалами. — Можешь завернуться в него, если хочешь.

Не знаю, что означает это выражение на её лице, но это что-то близкое к оцепенению, или обожанию, или поклонению. Холлис смотрит на меня щенячьими глазками, и я чёрт возьми в восторге от этого.

Это потому, что я назвал её «деткой», или потому, что кормлю и забочусь о ней?

Подарив ей последний поцелуй, я босиком добираюсь до шкафа, снимаю с вешалки свежую футболку и натягиваю её через голову.

— Эй, Трейс? — Я поворачиваюсь. — Спасибо.

Направляясь к двери на кухню, я посылаю ей воздушный поцелуй, чувствуя себя ужасно неловко.

— Чья это машина на улице? — Трипп не теряет времени даром, выпытывая у меня подробности, ковыряясь в еде на моём столе, как будто у него есть открытое приглашение на ужин.

Это не так.

— Холлис здесь.

— Проклятье. Она действительно твоя девушка? Я думал, ты врёшь.

— Чего ты хочешь?

— Ух ты, полегче. Я что-то прервал? — Он засовывает в рот кусок приготовленной на пару брокколи, который я тут же пытаюсь вырвать.

— Это не для тебя, говнюк. Если хочешь чего-то, закажи сам. — Я выхватываю миску из его рук и прижимаю её к груди. — Это для Холлис. У неё был плохой день.

— У меня тоже был плохой день, придурок. Какой-то мудак на «Порше» подрезал меня на зелёный свет. — Мой брат прислоняется к кухонной стойке, воруя ещё кусочек от моего ужина. — А что у неё было плохого?

— На неё напали на парковке возле работы.

— Что? — Трипп выпрямляется, лицо бледнеет. — Ты серьёзно?

— Да.

— Ничего себе, чувак. Ого! Мне так жаль. — Он пользуется моим шоком и тянется за ещё одним кусочком брокколи.

Я бросаю на него вопросительный взгляд. Ему жаль? Я нечасто вижу его таким. Трипп кажется искренне потрясённым — и это человек, у которого по венам течёт лёд и нет человеческих эмоций.

Якобы.

Когда мы были моложе, я называл его роботом: ничто не могло вывести его из равновесия, ничто не могло поколебать его мир. Чтобы вывести Триппа из себя, требовались серьёзные усилия, настолько, что я решил, что у него нет человеческих эмоций.

Разумеется, я подкалывал его по этому поводу. И, очевидно, он повзрослел и превратился в ещё большего придурка, которого легче разозлить.

Я ставлю стеклянные миски с ужином в микроволновку, одну за другой.

— Холлис рано ушла из офиса, какой-то чувак был у её машины, и она спугнула его — он пытался взломать дверь. Когда ему это не удалось, то попытался выхватить её сумку с ноутбуком. Она, слава богу, обрызгала его перцовым баллончиком и вызвала полицию, пока он лежал там.

— Ни хрена себе, она в порядке?

— Да, я забочусь о ней.

Его взгляд пуст.

— Как ты узнал обо всём этом? Разве у тебя не было игры?

Я киваю.

— Пропустил начало. Её лучшая подруга позвонила, пока я был в раздевалке. И обычно я бы никогда не ответил, но по какой-то причине ответил, и слава богу.

— Подожди, ты пропустил половину игры?

— Нет, я пропустил только первый иннинг, и тренер был в бешенстве. Но, чувак, как я мог не пойти в полицейский участок? Мама бы меня убила. — Она воспитывала нас лучше.

— Ладно, но... — Трипп колеблется, понижая голос, словно собирается открыть мне секрет. — На самом деле ты же с ней не встречаешься.

Он прав.

— К чему ты клонишь?

— Э-эм... к тому, что ты с ней не встречаешься.

— Да что с тобой такое? Она мне небезразлична — какая разница, встречаюсь я с ней или нет? Если хочу, чтобы Холлис была в моей жизни, то должен показать ей, что я буду рядом, и не только в межсезонье.

— Ладно, хорошо. — Он кривится. — Но всё же.

Мой брат — идиот.

Я чувствую ярость.

— Во-первых, я расскажу маме. Во-вторых, убирайся из моего дома с таким отношением, придурок.

Он поднимает руки.

— Я просто говорю!

— Вон! — Я указываю в сторону двери. — Я серьёзно. Мне не нужно, чтобы ты здесь выводил меня из себя, не хочу, чтобы ты расстраивал Холлис. И не попадайся мне на глаза, пока не придёшь в себя.

Трипп совершенно не знает, что ответить; он нерешительно направляется к двери, как будто его ноги сделаны из свинца и увязли в смоле. Как будто я собираюсь передумать, что хочу, чтобы он уехал, как будто собираюсь сказать ему: «Шучу!»

А вот и нет. Я искренне хочу, чтобы он ушёл.

Сейчас не время для его пессимистичного бреда.

— Ты серьёзно? — спрашивает он, прежде чем повернуть ручку двери гаража.

Я поднимаю брови.

— Пока, Трипп.

И вот уже нет моего старшего брата, парня, который научил меня бросать мяч. Парень, который сдал меня в старших классах, когда я пытался устроить домашнюю вечеринку. Парень, который не подал мне салфетку после того, как Стейси Блинкивитч бросила меня. Придурок.

Несколько мгновений спустя я слышу рёв двигателя его отвратительного пикапа. Ещё через несколько мгновений звук стихает.

— Трейс?

Холлис стоит в дверном проёме в обрамлении тёмного дерева, выглядя уязвимой и очаровательной.

— Эй! — Я приклеиваю весёлое выражение лица на место мрачного. — А вот и ты.

Свежа, как чёртова маргаритка, и вдвойне великолепна.

Я бы съел её.

Холлис оглядывается по сторонам.

— Я слышала, как отъезжала машина?

— Да. — Я вожусь с мисками на стойке, разогревая содержимое, и достаю из шкафа две тарелки, ставя их на стол.

— Куда поехал твой брат?

— Я попросил его уйти. — Вообще-то, я выгнал его, но если скажу ей об этом, это может вызвать вопросы, а последнее, чего мне хочется, это пересказывать то, что сказал мой старший брат.

Никому не нужен такой негатив.

Только хорошие эмоции, ублюдок. Проваливай.

Холлис молчит, входя на кухню в слишком большом халате, стоит, как ребёнок, одетый в мамину одежду, и теребит длинные рукава.

— Трейс, могу я быть честной?

Мне нравится, когда она произносит моё имя.

— Я думал, мы уже честны.

Это заставляет её улыбаться.

— Я вас слышала.

Вот дерьмо.

— Какую часть?

— Большую часть. — Она придвигается ближе. — Я не знаю, что сказать.

Я улыбаюсь, беря её лицо в свои ладони, пока она стоит передо мной.

— Это впервые.

На её лице отражается шок.

— Ах ты, придурок! — Холлис бросается на меня, но мы оба смеёмся.

— О, пожалуйста. — Я целую кончик её носа и возвращаюсь к еде. — Когда ты когда-нибудь теряла дар речи?

Она упирает руки в бока.

— Много раз.

— Да? — Я зачерпываю немного куриного мяса ложкой и кладу на одну тарелку, затем немного на другую. — Назови хоть один.

Она усмехается.

— Сейчас на ум не приходит ни одного примера.

— Потому что этого никогда не было.

Холлис морщит нос.

— Ты можешь не менять тему?

Я вздыхаю.

— Ладно. Что ты хотела сказать о моём брате-придурке? Я сожалею о том, что он сказал, ясно? Именно поэтому попросил его уйти.

Её хорошенькая головка слегка покачивается.

— Я не собиралась ничего говорить о Триппе, а хотела поговорить о том, что ты сказал.

Я ломаю голову, но не могу вспомнить, что именно вылетело у меня изо рта, потому что был так зол.

Она наклоняет голову.

— Та часть, где ты сказал, что я тебе небезразлична, поэтому неважно, что ты со мной не встречаешься.

— Хм, да. Да, я так и сказал...

Холлис прижимается своим телом к моему, и мне приходится убрать ложку в сторону, чтобы соус не попал ей на волосы.

— И та часть, где ты сказал, что если хочешь, чтобы я была в твоей жизни, то должен показать мне, что ты рядом всё время, а не только в межсезонье.

То, как она трётся об меня — хороший знак. Очень хороший знак.

— Тебе понравилось?

— М-м-м. Это меня возбудило. — Холлис теребит пальцами вырез моей футболки. — Раньше никто никогда не выбирал меня.

Вот дерьмо. Это разбивает моё грёбаное сердце, и я не знаю, что на это ответить — в основном потому, что она ведёт себя игриво. Тем не менее, эти слова — признание, пропитанное глубоко укоренившейся болью, и, не зная, что делаю это... я немного исцелил её сегодня.

Я.

Просто придя к ней, когда она нуждалась в ком-то.

— Холлис, можно тебя кое о чём спросить? — Я убираю прядь волос ей за ухо.

— Хм?

— Почему Мэдисон не пришла сегодня? Почему она позвонила мне вместо этого?

— Это очень хороший вопрос, — говорит она. — И я позвонила ей по дороге домой. Мы поговорили об этом, и... если быть до конца честной... она давала тебе шанс проявить себя.

— Что это значит?

— Ты бесчисленное количество раз говорил, что я тебе нравлюсь. Ты появился у меня после того, как мой отец наговорил мне гадостей, и после моей стычки с Марлоном, и я думаю, что Мэдисон проверяла тебя.

Я выпячиваю грудь, как Супермен.

— Я никогда не пойму женщин.

Но я чертовски уверен, что прошёл тест, если её руки на моей шее — хоть какой-то признак, если её губы на моих — знак, если...

Таймер на моём телефоне срабатывает, и я ахаю.

— Чёрт, у меня же булочки в духовке! — Я должен пойти к ним!

— Булочки? — спрашивает Холлис, сбитая с толку. — Когда это ты успел их испечь? И с каких пор ты печёшь?

Такое впечатление, что она меня совсем не знает.

Эта мысль заставляет меня рассмеяться, и когда я наклоняюсь, чтобы вытащить противень для выпечки из раскалённых глубин — на моей руке перчатка для духовки, — полотенце на моей талии ослабевает и падает на пол. Оставив меня с выпяченной обнажённой задницей и болтающимся членом.

— Упс. — Мне ни капельки не жаль, что я стою здесь в одной футболке, с прихваткой в одной руке и с противнем для выпечки, подвешенным над плитой. — Боже, похоже, поднимается не тесто, а кое-что другое.

Из её горла вырывается смешок, и она прикрывает его ладонью, хихикая.

— Я люблю тебя и всё такое, но иногда ты бываешь невыносим.

Противень с грохотом опускается на твёрдую гранитную столешницу, и мы оба вздрагиваем от этого звука.

— Что ты только что сказала?

Описание того, что её глаза стали огромными, как блюдца — это явное преуменьшение, и, к сожалению, не передаёт выражения шока на её лице. Девушка как будто не может поверить, что слова вылетели у неё изо рта — из диафрагмы, по трахее и через рот.

— Я... я... ничего.

Прищурившись, смотрю на неё.

— Холлис Уэстбрук, разве мы только что не договорились, что будем честны друг с другом? — Если она решит, что сейчас самое время начать скрывать информацию, я, чёрт возьми, сойду с ума.

Я, конечно, с болью осознаю тот факт, что стою здесь с торчащим членом, но это ни к чему не обязывает.

К тому же булочки уже остыли, а они вкусны только тёплыми, с растопленным маслом.

— Прошло всего несколько недель, — бормочет она.

— И что?

— И... никто не влюбляется... ну, знаешь, всего за несколько недель.

— Кто сказал?

— Все.

— Тогда пошли этих всех.

Щёки Холлис становятся пунцовыми, она прижимает халат к горлу.

— Что ты хочешь сказать, Трейс?

— Я говорю то же, что ты раннее произнесла. — Потому что я слабак и тоже не могу этого сказать.

— Нам обязательно делать это прямо сейчас? — Она обходит меня, намереваясь стащить булочку с противня, но я останавливаю её.

— Ни за что. Я тебя так просто не отпущу.

— Я стесняюсь, — отнекивается Холлис.

Я разражаюсь смехом.

— Смешно. Ты такая же застенчивая, как и я. — Хотя мы вовсе не такие.

— Хоть на пару секунд можешь оставить мне моё достоинство? Блин.

Она будет упрямиться? Отлично.

Выдвигаю из-за стойки барный стул для неё и ещё один для себя, и мы сидим бок о бок в приятной тишине и едим. И представляю, как мы занимаемся этим вечер за вечером, и нам никогда не надоедают наши разговоры и подшучивания. И я никогда не устану видеть её милое личико.

Замечаю, как Холлис бросает взгляд на мои колени, и её брови взлетают вверх.

— Ты даже не собираешься надевать штаны?

— Неа.

— Просто положишь свои яйца прямо на этот стул?

— Ага.

Она пожимает плечами.

— Как хочешь.

Мы уже заканчиваем есть, когда раздаётся стук в дверь — не дверной звонок, а просто стук, и я задаюсь вопросом, кто, чёрт возьми, это может быть, потому что все, кого я знаю, врываются сюда, как будто они здесь хозяева.

Это точно не Трипп: его нет уже больше часа — не то, чтобы он долго держался в стороне. Чувак любит бесплатную еду.

Я встаю, оборачиваю банное полотенце вокруг талии, извиняюсь и иду посмотреть, кто стоит у входной двери.

Сказать, что я потрясён, увидев стоящего там Томаса Уэстбрука, значит сильно преуменьшить. Седые волосы, отутюженные брюки, выглаженная рубашка и галстук «Чикаго Стим» — этот напыщенный сукин сын, должно быть, только что пришёл прямо со стадиона. Большинство людей умеют отделять работу от личной жизни, но он, похоже, не из их числа.

Я стою в дверном проёме, прислонившись к косяку.

— Вы опоздали на несколько часов — она была в полицейском участке несколько часов назад, отвечая на вопросы. Кстати, с ней всё в порядке. Никаких травм, просто немного потрясена.

Мне плевать, что он мой босс; я ему не принадлежу, у меня контракт. Насколько знаю, в нём не было пункта о том, чтобы пускать его в мой дом.

Уэстбрук поджимает губы.

— Она здесь?

Я ухмыляюсь.

— Конечно, здесь. Я о ней забочусь.

Он опускает взгляд на полотенце, обёрнутое вокруг моей талии, и его ноздри раздуваются от моего намёка.

— Можно войти?

— Я не знаю. Позволь мне поговорить с боссом, одну секунду. — Я закрываю дверь, так что она остаётся приоткрытой, и возвращаюсь на кухню. Холлис запихивает курицу в свой желудок. — Детка, твой отец здесь.

— Мой отец? — Холлис откладывает вилку и вытирает рот салфеткой, лежащей у неё на коленях. — Почему?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Хочешь, чтобы я впустил его или вышвырнул вон? — Сегодня я проламываю черепа. Не останавливайте меня.

Холлис, как всегда, закатывает глаза.

— Это мой отец. Конечно, ты должен его впустить.

Я ворчу.

— Хорошо, но я буду за ним присматривать. — Я делаю движение двумя пальцами между своими и её глазами, прежде чем направиться к двери. — Она сказала впустить тебя.

Томас Уэстбрук выглядит невозмутимым. Надменным, элитарным и равнодушным, когда проходит мимо меня и входит в дом.

— Так вот где ты живёшь, — говорит он, окидывая взглядом мою прихожую.

— Ага.

— Хм... — Он замечает стопку книг в мягких обложках на боковой тумбе, а сверху — винтажное пресс-папье. — Не то, что я ожидал.

Ни хрена себе.

— А где, по-твоему, я живу? В многоэтажном секс-убежище плейбоя в центре города?

По тому, как он приподнимает брови, я понимаю, что он именно так и думал.

— Не мой стиль, Уэстбрук. Я предпочитаю не заражаться венерическими заболеваниями и не быть отцом незаконнорожденных детей, но спасибо за вотум доверия.

Он идёт за мной на кухню, куда вернулась его милая дочь, быстро сбегавшая переодеться. На ней чёрные леггинсы с серой футболкой «Стим», и она выглядит чертовски привлекательно.

Даже её пальчики на ногах восхитительны.

— Папа, что ты здесь делаешь?

Томас переминается с ноги на ногу и искоса смотрит на меня.

— Мы можем где-нибудь поговорить?

Холлис, благослови её милое сердце, качает головой.

— Всё, что ты хочешь мне сказать, можешь говорить при Трейсе.