Вечные Пески. Том 4

Глава 94

— Тадар, в стороны!!! — я орал так, что горло засаднило, но, кажется, докричался до ханов.

Вмешательство демонов быстро сменило цели для нашего противника. Да и для меня, если честно. Убить кочевников, пытавшихся взять Мост, стало не таким важным делом, как разобраться с несущимися на нас чудовищами и спасти как можно больше людей.

Да и самим кочевникам стало не до нас и не до Моста. Когда демоны захлестнули стойбище, под угрозой оказалось само существование их родов. А их отчаянная атака на Мост и крепость на той стороне стала логичной и объяснимой. Видимо, понимая, что демоны наступают, а жён и рабов брать больше неоткуда, они пытались уйти, чтобы сохранить хоть что-то из оставшегося… Не успели.

А мы оказались зажаты между ними и их будущим. И если моим копейщикам отходить было бесполезно: мы были слишком медленными для верховых кочевников, то у наших союзников со скоростью всё было отлично. Поэтому и орал я именно им, чтобы быстрее разошлись.

Союзные кочевники прыснули в стороны, оставляя два прохода вокруг: для бегущих от стойбища и скачущих к стойбищу. Я видел, как первые всадники противника влетают в этот коридор, нахлёстывая переханов и не глядя по сторонам. Через мгновение вся масса, которая только что давила на наш строй, хлынула в образовавшиеся проходы, мчась на помощь своим.

Кочевники неслись в сторону демонов, а те преследовали беглецов из стойбища. Но против такой армии тварей и двадцати тысяч воинов было бы мало. К тому же, наши противники, похоже, потеряли всякое управление, и теперь каждый был сам за себя.

А это, как показывает практика, в бою с демонами всегда приводит к поражению. Они чуть-чуть быстрее людей, чуть-чуть сильнее людей, чуть-чуть живучее… И этого «чуть-чуть» обычно хватает для победы в одиночной схватке.

Ну а я всё ещё надеялся прорваться к воротам. Надо было выручать и своих людей, и «своих» кочевников.

— К Мосту! — заорал я. — Слушаем все! Пробиваемся к Мосту!

Мы двинулись. Строй, ещё державший круг, развернулся клином, и я повёл людей туда, где над пропастью темнела арка. Доски на прогибе, башни крепости, ворота — всё это было в полусотне шагов… Десять ударов сердца… Но оттуда по-прежнему изливались чужие кочевники.

Кто-то налетал на наш строй. Напарывался на копья. Гиб под ударами мечей и топоров. Мелькали морды переханов. А над ними — перекошенные страхом и яростью лица. Мы пытались двигаться против этого потока, но выходило слишком медленно.

— Не останавливаться! — кричал я, но мы уже не шли, а стояли на месте, отбиваясь.

Нас толкали, на плотный строй давили. Каждый шаг вперёд стоил крови и невероятных усилий. Обезумевшие от происходящего враги не разбирали обстановки. Они ломились напролом, а мы даже не могли отойти в сторону.

— Ишер! Мы не прорвёмся! — орал Истор, ближе всего из сотников стоявший ко мне. — Они обезумели!..

Они — это про наших недавних противников. И я тут был согласен: прорваться не вышло бы. Оставалось встать намертво и держаться, в надежде проскочить чуть позже.

Мы сомкнули щиты, лишь бы не потерять позиции. А потом и вовсе стало поздно бежать к воротам за Мостом. Демоны толкали всю массу людей обратно к обрыву. Воинам не оставалось ничего другого, кроме как отбиваться уже от них. Однако первыми до нас добрались беглецы, спасавшиеся из стойбища. Кто-то бежал сам, кто-то нахлёстывал перехана…

— Разворот! Сомкнуть щиты! — кричал я, а за мной повторяли командиры.

Каким-то чудом наш строй ещё не разлетелся вдребезги. Видимо, несколько десидолей закалили наёмников и бывших ополченцев, сковав их в единый организм. Во всяком случае, мы по-прежнему сохраняли построение. И даже сумели перестроиться, выставив копья в обратную сторону от Моста.

Вокруг нас выстраивались союзные кочевники, полукругом прикрывая вход на Мост и прилегающие земли. Туда-то и загоняли всех женщин, детей и стариков. Причём как своих, так и чужих, бегущих от демонов.

В этом беспорядке неважно было, кто и с кем дрался ещё недавно. Во всяком случае, нам больше не было до этого дела. Теперь были люди — «свои». И демоны — «чужие». И встречать их лучше было единым строем, что, похоже, и наши недавние противники понимали.

Полукруг встал перед обрывом в последний момент. В центре — мы, копейщики, щит к щиту. По краям — кочевники с луками и мечами, кто на переханах, кто пешие. Там уже все перемешались, и наши союзники стояли бок о бок с недавними противниками. За нами — те, кто не мог держать в руках оружие, включая женщин, детей и пленниц из Рамдуна. А ещё танаки и переханы, телеги и гнуры. Всё имущество, что было у наших кочевников, и остатки имущества противников. Нам было, что и кого защищать плечом к плечу.

А демоны уже выступали из темноты. Песчаные люди, гухулы, дуары… Они бежали на нас, как катит неумолимая волна. И пусть этот бег был обманчиво медленным, недооценивать демонов не стоило. Я только и успел порадоваться, что ахалгов не было. Вот это вышло бы избиение…

Откровенно говоря, если бы у демонов обнаружились летающие бойцы, нам пришлось бы ещё хуже. Может, ахалги и слабые, но неприятностей доставляют бесконечно много. Налетели бы сверху, и пришлось бы смотреть не только вперёд, но и вверх, зарабатывая косоглазие. А если бы ахалги спикировали нам в тыл, туда, где прятались женщины, дети и старики…

Лучше о таком не думать.

Первый ряд песчаных людей ударил, когда мы ещё не успели перевести дух после всех метаний, перестроений и предыдущего сражения. Копья встретили их напор, но не охладили его: демоны лезли, ломали и отводили древки, хватались за щиты… Я рубанул ближайшего прорвавшегося по руке, по плечу, по тому, что было вместо лица — и тварь рассыпалась. А следующая уже молча тянула ко мне корявые когти.

С флангов запели луки. Стрелы уходили в темноту, и я слышал, как они находят цели, слышал шелест рассыпающихся демонов. Но врагов не становилось меньше. Они напирали, и строй, который мы сохраняли из последних сил, начал гнуться.

А потом над головами полыхнуло. Наши бывшие противники испуганно заорали на все лады. Они-то к заклятиям не привыкли. А вот мы воспряли духом.

Я не видел, кто из шептунов постарался. Скорее всего, старый и опытный Ферт отличился, потому что за Ашкуром и Миримом я подобных «эффектов» не подмечал. Свет был белым, режущим. Яркой вспышкой он рассёк темноту перед строем. Даже людям оказалось чересчур: бойцы прикрывали глаза и щурились, чтобы защититься от слепящей белизны.

Однако песчаным людям, пойманным в белую полосу, не повезло больше. На миг они замерли, а потом стали рассыпаться. Жаль, правда, медленно — успевая нанести ещё несколько ударов, кинуться в атаку в последний раз… Гухулы были поумнее и повыносливее: эти твари шарахнулись назад, прячась за погибающими союзниками. И на миг, на одно короткое мгновение, перед нами стало чисто.

А затем из белого света, из пыли, поднятой от рассыпающихся тел, вышли дуары. Чёрные воины шли стеной, сомкнув щиты, ровным строем. И никакой нашёптанный свет им, благодаря защите, не мешал. Наши копья врезали по их щитам, по головам. В ответ взметнулись чёрные мечи.

Первый дуар встретил меня щитом. Я рубанул по нему, затем ударил снова, раньше, чем противник успел ответить мечом. Удачно попал в тело, но мой топор завяз в псевдоплоти, так и не добравшись до средоточия.

— Да чтоб тебя! — не удержался я.

Ответный удар я принял на свой щит. Оттолкнул противника ногой, вырывая обратно свой топор. А дуар снова шагнул ко мне — и получил в бок копьём. Кто-то из моих, что были сзади, постарался. Я добавил топором, и враг упал, теряя псевдоплоть.

Следом шёл новый враг, и снова я рубился, стараясь удержать его подальше от щитов копейщиков. Схватка за схваткой, столкновение за столкновением…

Мои копейщики не сдавались. Союзные кочевники — тоже. А вот наши недавние противники недолго сражались. Видя, как гибнут первые ряды, многие начали паниковать. Это хорошо ощущалось. Особенно по тону криков, прорывавшихся сквозь звон, стук и треск.

А потом кто-то из кочевников рванул обратно к Мосту.

Я увидел краем глаза — всадник, за ним второй, третий. Наступил тот момент, когда решимость защищать своё превратилась в решимость защитить хотя бы себя. Глупо? Да. Но страх и паника — не лучшие советчики. А уж когда первый трус побежал, тогда у многих из тех, кто это видит, испаряются последние остатки смелости.

Они пробивались сквозь толпу женщин, детей и стариков, сбившихся в кучу у обрыва. Они не стеснялись их давить и опрокидывать. Кто-то упал под копыта, кто-то сорвался в Разлом, подталкиваемый толпой. А струсившие уже скакали по Мосту к воротам и что-то кричали. Правда, я не слышал слов.

Вероятно, просили их пустить. Что ещё можно кричать в такой ситуации? Жалкое зрелище. И это не могло закончиться ничем хорошим.

Впрочем, отвлекаться на сбежавших времени не было. Я сражался в первом ряду. И теперь уж точно бился с теми, кого считал своим настоящим врагом. Своим — и всех остальных людей. Я не собирался отступать. И надеялся, что не отступят многие другие. Как минимум, те, кто вместе со мной прошёл Илос.

И всё же обернуться пришлось. В шуме боя я услышал, как с крепостной стены свистнули стрелы. Первый всадник слетел с седла, пронзённый в районе груди. Второй испуганно развернулся, но и его настигла смерть. Третий успел домчаться до середины Моста, когда из темноты, с той стороны, прилетело сразу три стрелы. Беглец упал, и перехан, оставшись без седока, заметался, истошно забив копытами по доскам.

За паникующими потянулись другие. Старики, женщины с детьми. Все они бежали к Мосту, к воротам, туда, откуда миг назад летели беспощадные стрелы. Я хотел крикнуть им, чтобы остановились, но кто бы услышал меня в этом шуме? Да и не было среди бегущих наших союзников, которые послушали бы «воеводу Ишера».

А потом ударил ветер.

Он пришёл из ущелья, из самой его глубины, и принёс с собой мелкий песок и пыль. Он взмыл надо Мостом, свиваясь в тугие пыльные струи. Я не видел, куда бьют его потоки, но был уверен: их цель — центральный камень арки Моста. Тот самый, светлый, с рыжими разводами, который замыкал на себе всю арку, не давая обвалиться. Ветер и песок сейчас втягивались в мельчайшие щели, в каждую трещинку. И камень, который мог держаться веками, начал разрушаться.

Защитники крепости тоже боялись. Не знаю, имели ли до этой ночи они дело с демонами. Но океан врагов за Мостом кого хочешь ввергнет в ужас. И всё же, если бы я сказал, что не был зол, то соврал бы и себе, и окружающим. Я был в ярости! Мы тут сражаемся, а они решили Мост обвалить? Да что они себе позволяют?

Мост за нашей спиной устало вздохнул. Центральный камень провалился не сразу. Сначала он просел, и вся конструкция начала складываться к центру. Мост ломался медленно, с хрустом, который передавал вибрацию через землю, через камни — через всё, на чём мы стояли.

Люди, успевшие взбежать на Мост, кричали, пытаясь найти опору, когда земля уходила из-под ног. Сколько их там могло уместиться в плотной толпе? Много, вероятно… Страшно было себе представить, сколько людей сейчас прощалось с жизнью.

А потом, со страшным гулом и грохотом, центральная часть Моста обрушилась в пропасть.

Вместе с людьми, которые были на ней. И крики ужаса, постепенно стихающие вдали, были даже пострашнее звуков битвы.

Следом за центром арки полетел в пропасть весь верх пролёта. А дальше разрушение распространилось к краям Моста. Камни откалывались и летели вниз. Люди, что до того стремились на Мост, теперь пытались пробиться обратно. Однако большинство так и не успело уйти.

Срединный Мост исчез с лица земли. От него остались только обломки, торчащие из скал и похожие на обломанные клыки диковинного зверя. Между ханствами и Приречьем теперь была лишь темнота, похоронившая в себе всё: и камни, и людей.

И нашу надежду попасть в Приречье.

Я отступил в глубину строя. Копья над головой, щиты вокруг, крики… Всё это осталось где-то далеко. Я слышал только Дикий Шёпот.

Он звучал в голове, как всегда, но сейчас в нём было что-то новое. Рёв.

Не голоса, не звуки — рёв ветра, который мечется в ущелье, бьётся о стены, рвётся наверх. Я слышал, как он скребёт камни, как поднимает песок, как несёт его — и кружит, мечет. Он хотел, чтобы ветер и песок собрали кровавую жатву. Очень хотел. И зачем-то шептал мне об этом.

Я закрыл глаза, и мир исчез. Остался только Шёпот.

Песок. Миллиарды песчинок, каждая — отдельный голос в этом ужасающем хоре. Они лежали вокруг, под ногами, в воздухе, на доспехах. Я чувствовал их. Они ждали. Они ждали ветер, чтобы взлететь. А ветер бился в ущелье, и в его движении были звуки — низкие, тягучие, те, что я слышал, когда впервые запустил смерч.

Но сейчас они были другими. Сильнее. Глубже. Яростнее.

Я начал повторять. Признаюсь честно: больше всего мне хотелось направить шёпот на крепость за Разломом. За то, что струсили и обрушили Мост. За то, что растоптали наши надежды. Покарать тех, кто обрёк многие тысячи людей на гарантированную смерть.

И Дикий Шёпот был со мной согласен. Он тоже хотел смерти людей. Очень хотел. Больше смертей. Больше злобы и боли. Но я не поддался. Ни его, ни своим желаниям.

Я заставил себя вспомнить, кто я. Чего я хотел все прошлые десидоли. О чём мечтал, ради чего воевал, интриговал, торговался и шёл вперёд. Я твердил себе, раз за разом, что мы пока ещё живы. И что нас отрезали от короткого пути в Приречье — это не конец. Был у меня план и на такой случай. Просто надо было пережить ночь. Как-нибудь продержаться до восхода.

И я направил свой шёпот на демонов.

Сначала не получалось. Звуки выходили чужими, ломаными, и песок не слушался. Горло болело, ныли голосовые связки, но я слышал, как надо. Шёпот подсказывал, и я следовал за ним, как слепой за поводырём.

Воздух за первыми рядами дуаров дрогнул. Он начал вращаться у самой земли, под ногами демонов. Сначала медленно, неохотно — будто не хотел подчиняться. Я сжал зубы, повторял снова и снова, добавляя своей воли. И воздух подчинился шёпоту: он закрутился вихрями, разгонявшимися всё быстрее.

Песок вплетался в эти вихри, кружась в потоках воздуха. Но я не останавливался, я шептал и шептал, пытаясь уговорить этот мир сделать, как я хочу. И мир сдался, мир принял мои желания. Вихри слились в один сплошной поток ветра, что кольцом охватывал людей — своих, чужих, не имело значения. Здесь и сейчас были только люди и демоны.

И все люди были своими. Временно, конечно. Но даже так, совсем неплохо.

Между нами и демонами росла стена из песка. Ветер втягивал в себя новые и новые песчинки, а стена поднималась выше, становилась плотнее. Вначале через неё можно было увидеть демонов: дуаров, песчаных людей, гухулов, которые пытались пробиться к нам. Но песок всё сильнее уплотнялся, а ветер набирал непривычную мощь. И стена становилась толще, выше, крепче…

Я чувствовал, как силы уходят. Ноги дрожали. Руки, сжимающие топор, онемели. Но я не мог остановиться, нельзя было. И каждый раз, когда казалось, что вот-вот упаду, я находил новые силы, чтобы крутить смертоносное кольцо. А ветер, взнузданный моей волей, ревел, будто взбесившийся гнур.

Ну а Дикий Шёпот смеялся, Дикий Шёпот смотрел и наслаждался. Он рассказывал мне, как умирают враги, встречаясь со смертоносным вихрем. Как закрученные в убийственное кольцо песчинки рвут псевдоплоть, стачивают вражеские тела, слизывают крепчайшую броню. Как струи воздуха втягивают в себя проклятый чёрный песок, что обычно тянет из людей жизнь. И как демоны за стеной теряют к нам интерес, когда мимо проносится плотное чёрное облако. А потом снова кидаются на стену, когда чувствуют за ней жизнь.

Дикому Шёпоту нравилось, что я творил. Нравилось, что происходит. Дикий Шёпот любит катаклизмы и смерть, наслаждается ими, поёт им свои песни. И я держался, получая от него помощь и силы. И стена держалась вместе со мной. Я стоял на колене, чувствуя, как по верхней губе течёт тёплая струйка. Кровь.

Я вытер её тыльной стороной ладони. Поднялся на ноги, но устоял с трудом. Заёмные силы, и те уходили быстро. Я ощущал, как пустеет внутри, как тяжелеют веки, как руки трясёт мелкой дрожью. Но я не мог прекратить. Не то, что не имел права — каждый имеет право устать и умереть. А я просто не хотел. Ни прекращать, ни умирать. Ни, тем более, пускать ненавистных голодных тварей к источникам жизни вокруг меня.

И пока я не сдавался, моя песчаная стена держалась. А пока она держалась, демоны не могли ударить по строю всей массой. Впрочем, Ферт, Ашкур и Мирим тоже не стояли в стороне. Они били шёпотом за воздвигнутую мной стену, убивая демонов, не давая тем наваливаться и мешать мне. Они, как и я, работали сейчас на износ. Обрушивая на врага всю ярость природы, что удавалось найти вокруг. Выжимая всё, на что были способны песок и ветер.

И враги умирали сотнями. Но другие их сотни прорывались, кто где, даже через стену песка и ветра. Напарываясь на копья, погибая под ударами мечей… Не зная страха и боли, они рвались забрать с собой хотя бы одну жизнь. И у них это нередко получалось.

А моя стена уже начинала осыпаться. Я чувствовал, как песок теряет силу. Как ветер, который я крутил своей волей, рассеивается на отдельные маленькие потоки. И я отпустил его, потому что больше не мог. Отпустил… И начал падать на спину, чувствуя, как меня подхватывают чьи-то руки.

Песок, которым я миг назад управлял, осыпался на землю. В это же мгновение демоны хлынули на нас сокрушительной волной. А я лежал, запрокинув голову, на руках своих воинов и смотрел на небо на востоке.

Оно стремительно светлело. Золотые лучи солнца рвались из-за горизонта вверх.

Рассвет пришёл.

Сначала лишь посветлело. Настолько, что я различил силуэты тех демонов, что были позади своих собратьев. А потом первые лучи заскользили по земле.

И враги начали умирать. Песчаные люди, пойманные светом, замирали и рассыпались — медленно, с сухим шорохом. Гухулы и дуары, те, что успели, побежали к стойбищу, к пескам, в которые можно зарыться, к любой тени, где удалось бы скрыться. Многие падали на бегу, и с их тел стекала растаявшая псевдоплоть, оставляя на камнях маслянистые лужи.

В нашем строю кто-то опустил копьё. Затем — другой, третий. Люди оглядывались, не веря, что кошмар закончился. Я видел, как усталость наваливается на них: сразу, резко, всей тяжестью. За всю долгую, едва ли не бесконечную ночь, которую мы провели в бою.

Пересилив такую же слабость, я встал на ноги и огляделся, хоть и вынужден был опереться на чьё-то плечо. Строй, который мы держали, ещё стоял — щиты сомкнуты, большинство копий опущены, но наготове. А вот за нашими спинами, у обрыва, наметилось движение.

Там никто не собирался ждать. Ведь Моста больше не было. Лишь обломки, торчащие из скал, и зияющая пустота. А значит, и ловить теперь было нечего.

Чужие кочевники поспешили уйти первыми. Те, кто успел вырваться из стойбища, те, кто выжил в бойне у Моста. Все они сбивались в кучу у края, оглядываясь на пустоту внизу… На юг, где лежали остатки их имущества и скарба… А потом, не сговариваясь, все они потянулись туда. Прочь от злосчастного Моста, прочь от нас, их врагов, а потом защитников. Прочь от места, где они потеряли всё, что у них было.

Я смотрел, как они уходят, и не ощущал ничего. Ни злорадства, ни жалости. Пустоту, такую же, как в Разломе. Остановить их? А зачем? Пусть уходят. Пусть бегут. Жаль, им некуда бежать.

— Ишер! — голос Аримира прозвучал рядом. — Что делаем?

Я повернулся к своим. Копейщики уже опускали щиты, помогали раненым. Кто-то сидел на земле, уронив голову на колени. Кто-то стоял, тупо глядя в одну точку. Наши кочевники стягивались ближе к северу. Видно, ханы следовали утверждённым мной планам. Не забыли всё-таки…

— На север, — сказал я, и голос прозвучал чужим, хриплым, тихим. — Отходим на север. Разбиваем временный лагерь. Не стойбище, просто лагерь. Людям нужен короткий отдых. И нужно сжечь трупы…

Аримир кивнул, отошёл, и я услышал, как он раздаёт приказы. Я был благодарен ему за это. У меня самого не было сил и шаг сделать. Впрочем, голоса у меня тоже теперь не было. Нашептался так, что ещё на десидолю хватило бы. Да и Дикого Шёпота в голове почти не было слышно. То ли перенапрягся… То ли так его задобрил, что эта сволочь решила помолчать, наслаждаясь послевкусием смерти.

Люди зашевелились. Принялись искать своих переханов, брошенных перед боем. Начали уводить телеги подальше от обрыва.

Убитых хоронили всё утро. Порошок Солнца жгли экономно, но тел было очень уж много. Тех, кто упал под копыта. Тех, кого убили стрелы с крепостных стен. Тех, кого разорвали демоны. Чужие кочевники, тянувшиеся на юг, бросили своих мертвецов. Мы собирали останки вместе в одну кучу. Как минимум, потому что нельзя их было оставлять.

Запах горелого мяса и Порошка Солнца смешивался с утренней свежестью. Въедался в вещи, в одежду, в землю и, казалось, даже в лёгкие. Ненавижу этот запах. Он напоминает о том, чем все мы закончим, если не сумеем победить.

Не было плача, не было криков. Лишь опустошение, когда не остаётся сил на чувства.

К полудню ушли уже все чужаки. Правда, их после ночной бойни осталось мало. Может, две тысячи, а, может, три. Не больше. Какое-то время они наблюдали за нами, но так и не решились. Ни на одно из двух: ни напасть, ни присоединиться. Остатки их родов выбрали уйти на юг. И, к сожалению, я понимал, что они идут навстречу смерти.

Выжить здесь, на краю обрыва, без Моста, без переправы, без надежды перейти на ту сторону… Это было всего лишь отсрочкой. Едкой насмешкой над самим смыслом выживания. Я смотрел на юг, где виднелись остатки брошенного стойбища. Смотрел и понимал, что другого пути у моих людей нет.

Только на север.

Когда я нашёл силы обойти своих, чтобы подбодрить и поторопить, то увидел Часана. Он стоял на обломке, выступающем из скалы, и смотрел туда, где ещё вчера был Мост. На той стороне, на стенах крепости, двигались люди — я видел их силуэты, слышал отрывистые голоса. Периодически они поворачивали головы в нашу сторону.

— Ублюдки! — крикнул Часан, и его голос предательски сорвался. — Вы видели⁈ Вы видели, что здесь было⁈ Зачем вы обрушили Мост, сволочи⁈ Зачем⁈

Ему никто не ответил. Люди на стенах смотрели безразлично. Беда миновала их. А мы… Мы были где-то там далеко, откуда уже не выбраться. Я подошёл к регою и положил руку на плечо.

— Бесполезно, — сказал я. — Оставь их.

Он дёрнулся, явно желая сказать что-то ещё. Но я мягко потянул его прочь от пропасти. А Часан, даже сделав шаг назад, по-прежнему смотрел на ту сторону. На башни, на закрытые ворота. И в его глазах была такая щемящая тоска, что я отвернулся.

— Они знали… — сказал он тихо. — Они знали, что мы здесь. Видели, что здесь свои… И ничего не сделали. Только Мост обрушили.

— Не могли. Или не захотели. Какая теперь разница? — спокойно спросил я. — Нам пора уходить, регой. Мы ещё живы. А раз живы, значит, побарахтаемся.

Часан стоял ещё несколько ударов сердца, молча глядя на крепость. А потом кивнул, развернулся и, не оглядываясь, пошёл к телегам. Но я слышал, как по пути он бурчал себе под нос:

— Выберусь, узнаю, какая сволочь приказ отдала, и сгною ублюдка… Живьём кожу спущу и оставлю висеть под солнцем нелюдя проклятого…

Нам понадобилось около трёх гонгов, чтобы передохнуть и разобраться с делами. Шептуны лечили раненых — тех, кого ещё можно было вылечить. А я не мог им помочь, потому что почти не слышал Дикого Шёпота. Впрочем, это было лучше той пустоты и тишины, которая воцарилась в голове сразу после боя. Давало надежду на возвращение шептунских способностей. Хотя, интересно, их вообще можно потерять, выгорев — или это нереально?

А потом мы двинулись прочь. Я бросил последний взгляд на место, где ночью был бой. Там остались чёрные круги от костров и лужи запёкшейся крови. А ещё проклятый чёрный песок и лужи псевдоплоти, которые не успели до конца испариться.