Вечные Пески. Том 4

Глава 96

Мне нужен был купол. Купол из песка и ветра. И нет, будь это просто, его бы делали все шептуны Края Людей. А они не делали даже стен. Поднять бурю — это одно. А заставить её подчиняться твоей воле — это совсем другое. И, уж тем более, принимать нужную форму, не покидая её границ. Это сложно.

Надо учесть многое, чтобы от защиты была польза. Силу ветра, плотность песка. И даже габариты защиты: радиус, толщину стенок и размеры ячеек, которые образует ветер. Я ведь не мог укутать ветром всё пространство над сотней. Иначе бы через пару гонгов свалился без сил. А мне надо было продержать гонга четыре.

До самого утра.

И если бы «продумать и учесть» были единственной сложностью… Это всё надо было ещё как-то нашептать. И нашептать так, чтобы стихия подчинилась, приняла мою волю и стала послушной. Описать, как сложно было это шептать, у меня не получится. Это можно только прочувствовать на себе. Когда ты издаёшь горлом, не предназначенным для таких звуков, свист и вой ветра. Когда выдавливаешь из себя шуршание песка и треск от столкновения песчинок.

А ведь рядом кипел бой. Я слышал, как умирают люди под ударами демонов. И, вкладывая всё больше сил, хрипел и сипел, поднимая послушный моей воле ветер. У меня над ухом что-то кричал Ашкур, остервенело орали бойцы в строю, а я продолжал и продолжал. Собирал силу, разлитую в воздухе, направлял её, давал ей форму, давил своей волей…

И ветер начал разгоняться вокруг строя людей. Сначала он стелился по земле сплошной струёй, превращаясь в кольцо, поднимая песок и пыль. Демоны прорывались через эту преграду легко и просто, тут же напарываясь на копья и мечи, но я не останавливался.

И ветер кружился всё быстрее, поднимался всё выше. И вот уже демоны не проходили сквозь эту защиту, а падали от ураганных порывов, которые били им по ногам. Падали, поднимались и умирали. Однако этого было недостаточно.

И ветер становился ещё быстрее. Струя истончалась, разбиваясь на ручейки воздуха, кружащие на равном расстоянии друг от друга.

За первым кругом защиты поднимался второй. И закручивался он в обратную сторону. А я уже хрипел на пределе сил, чтобы удержать эту бешеную энергию, чтобы не дать своевольному ветру бросить нас на съедение орде.

Я очень хотел, чтобы мои люди выжили. Да и сам был не против пожить. Я вливал в заклинание всё, что было мне доступно, вычёрпывая до донышка. Я драл горло до металлического вкуса в пересохшем рту. Я не отпускал привыкший к свободе ветер. Взнуздывал его волю своей, заставляя подчиняться. Используя его силу, чтобы защитить моих людей.

А песок подчинялся ветру. И вот уже перед строем зависла стена. Песчинки в ней двигались на первый взгляд хаотически, но я-то знал, что это не так. Я ощущал каждую струйку воздуха… Тащившую песчинки всё выше и выше… Врезавшуюся в тела врагов… Тысячами крохотных ударов подтачивавшую демонические тела…

Мне оставалось самое сложное. Замкнуть две системы над нашими головами. Иначе бы не вышло нормально отсечь ахалгов. А они мешались больше остальных. И убрать их можно было единственным способом: накрыть куполом весь строй.

Наверно, в ту ночь во всём Краю Людей не было никого усерднее меня. Я постарался так, как никогда в жизни не старался, и, наверно, не постараюсь. Я буквально почувствовал, как перешагнул какой-то предел, за которым не мог быть прежним.

Перешагнул и, не обратив внимания, изо всех сил рванул дальше.

Я слышал предсмертные стоны и крики своих бойцов, проклятия и ругань сражающихся, хлопки крыльев проклятых летающих демонов и бешеный рёв ветра… Почти уже ничего не видя, я чувствовал, как струится кровь по губам и щекам… И всё-таки я замкнул свод купола над головой.

И в тот же миг ощутил гибель ахалгов. Они бросались на защиту, которая стачивала их тела за считанные мгновения. Превращала их в чёрный песок и пыль, принимая в себя то, что осталось от маленьких тварей.

Я чувствовал, как демоны пытаются прорваться сквозь кокон, как они теряют силы и броню, и как умирают рядом с созданным мной шёпотом, пронзённые копьями.

Да я и сам умирал, если говорить честно.

Меня успели подхватить бойцы, когда ноги ослабли и подкосились. Но даже тогда я не отпустил шёпот. Я продолжал давить волей и шептать, шептать, шептать…

И силы покидали меня.

В какой-то момент я потерял сознание. Или, может, выпал из реальности. Но шёпот не отпустил, продолжая держать купол даже в забытьи. А жизнь уже вовсю уходила из меня. Каплями крови, которые просачивались сквозь поры на коже. Слабыми, но осмысленными хрипами, которые я издавал. Жизненной силой, которую я терял, чтобы удержать защиту. Я умирал…

Я умер под утро. Так я думаю. Умер, потому что мне не хватило сил. Умер, потому что вокруг сомкнулась непроглядная темнота. А потом услышал смех маленькой девочки, которая, отсмеявшись, сказала:

— Ну нет, Защитник! Не так быстро! Пшёл отсюда!

И я открыл глаза…

Надо мной раскинулось бледное голубое небо. На западе оно пока было темнее, чем на востоке. Однако солнце уже выползало из-за линии горизонта. Я лежал на земле посреди наносов чёрного и обычного песка. И, судя по всему, среди холодных трупов, стянутых в общую кучу. Повезло, что, видимо, с самого её краю. Было бы неловко умереть второй раз, задохнувшись под грузом мертвецов.

И я бы полежал ещё… Но мне помешали девичьи крики:

— Нет! Нет!!! Не смейте!!! Он не мог!!!

Девушка в нашей сотне оставалась одна. И почему Элия отчаянно кричит?.. Надо было узнать… Я попробовал привстать, делая упор на локти.

И понял, что не могу. Всё тело скручивало от боли. Каждая частичка сообщала, как ей невыносимо плохо. Да об этом даже внутренние органы, кажется, вопили. Я забарахтался, как жук, пытаясь перевернуться со спины на живот… И даже попытался что-то сказать, но из горла вырвался только приглушённый сип…

А потом я, наконец, перевернулся. И сумел встать на четвереньки. Отчего мой желудок подкатил к горлу, и меня вырвало желчью на песок.

— Глухи же не блюют, да? — прозвучал рядом нервный бас.

— Да какой глух при свете дня, болван! — отозвался знакомый голос Ашкура. — Ишер?

— Ахх! С-с-с-с… Хэ… О-о-о-о-о! — звук «о» получился очень содержательным, а в остальном я был не уверен.

— Ты жив? — очень прямолинейно уточнил Ашкур.

Я, конечно же, хотел ответить «нет». А что ещё делать в такой ситуации? Раз барахтаюсь под солнышком, значит, вероятно, жив.

— Кто проверял сердце⁈ Как вы могли, тупицы⁈ — в голосе молоденького Ашкура зазвучала непривычная ярость.

— Да не билось оно!.. — смущённо пробормотал кто-то.

Я даже посмотреть не мог, кто такой молодец, и справедливо меня похоронил. Для этого надо было голову вбок повернуть. А мне и на четвереньках стоять было очень тяжко.

— Сейчас, воевода, потерпи!.. — дрожащим голосом попросил Ашкур, начиная что-то шептать себе под нос.

А потом мне снова стало больно… Очень больно… Будто всё моё измученное тело до кончиков ногтей разрывало на части. Мне кажется, я даже закричал. Но тому факту, что кричу, я мог только порадоваться. Увы, лечение шептунов Песка — настоящая мука. И чем больше шептун старается, тем больнее, в итоге, раненому. Всё же человек состоит больше из воды, чем из песка.

На удивление, пытка шёпотом Ашкура закончилась быстро. Подозреваю, у него банально сил не хватало на полноценное лечение. Впрочем, даже так, я почувствовал себя гораздо лучше. Да, мне было по-прежнему больно, но меньше, чем в момент пробуждения. Да и голос, наконец, вернулся ко мне.

— Потери? — спросил я, отдышавшись.

— У нас осталось пятьдесят три человека, воевода, — ответил смутно знакомый голос.

Я сел на земле и уставился на отвечавшего:

— Тарс? А Аримир где?

— Нет больше Аримира, воевода, — ответил тот, смутившись, будто был виноват в смерти сотника.

А вот мне стало обидно. Чувство было настолько сильным, что я пару секунд пытался с ним совладать, а потом не удержался и рявкнул:

— Да как так-то⁈ — мне, понятное дело, никто не ответил. — Он что, в первый ряд полез?

— Он не лез в первый ряд, воевода, — отозвался Ашкур. — Когда упала твоя защита, как раз шёл последний натиск. Демоны напирали так, что строй разметало всего за чашу… Если бы ещё через чашу не начался рассвет, мы бы не продержались.

— Проклятье!.. Помогите встать! — потребовал я.

Несколько рук дёрнули меня вверх, помогая утвердиться на ногах. Пока вставал, я обратил внимание на свой доспех — он был весь в крови. И, скорее всего, кровь была моя. Я стянул перчатку с руки, провёл по лицу. Оно тоже было покрыто запёкшейся бурой коркой.

Может, и надо было сказать, что я умер на самом деле? Но я понимал, что это может возвести меня в ранг легенды. И тогда то, что я сегодня сделал, стало бы невозможным для других. Никогда раньше шептуны не накрывали куполом целый отряд. А я — накрыл. И был уверен, что другие, узнав об этом, сумеют при случае повторить.

Но если я признаюсь, что умер, пока шептал, никто и пытаться не станет. Другие шептуны будут думать, что такая защита даётся лишь ценой жизни. Ведь то, что может легенда, не обязаны уметь остальные, верно? А умирать никто не хочет. Так что я молчал, делая вид, что всё то время, пока валялся с другими убитыми, был жив.

Аримира я обнаружил неподалёку от общей кучи трупов. Продырявленное и разорванное в паре мест, его тело лежало на земле. Покойного сотника явно тащили к общей могиле, но тут я очнулся и всех отвлёк. Рядом с мёртвым воином рыдала его приёмная дочь. Она повторяла одно и то же по кругу:

— Ты не можешь так…. Не можешь так…

Увы, все мы так можем. Смерть приходит, когда наступает время. И никто доподлинно не знает, когда оно придёт. Можно разве что ощутить приближение. А в бою… В бою может легко умереть даже тот, кто, казалось, не собирался уходить.

Аримир был умелым воином, отличным копейщиком… И даже командиром стал отличным. А до спасения не дотянул одной-единственной чаши.

И я не сумел его спасти. Хотя ради этого, по сути, пожертвовал жизнью.

…Что-то такое, кроме как про жертву, я и объяснял Элии, сидя рядом с ней и телом Аримира. Не так складно, конечно, а сумбурно, отрывисто… Я не большой умелец произносить речи. Зато выходило искренне. И девушка, видимо, ощутила эту искренность. В рыданиях оторвавшись, наконец, от Аримира, она кинулась мне на грудь.

Хорошо, что Ашкур меня уже немного подлатал…

Я гладил её по волосам, говорил что-то успокаивающее… А сам смотрел, как её наставника в это же самое время раздевают бойцы. Ему доспехи теперь не пригодятся, как и оружие. Впрочем, я всё это в любом случае собирался отдать Элии. Она жива, ей пригодится.

А потом мы жгли трупы, посыпав их Порошком Солнца. Его было мало, потому что я его делать ещё не умел, а Ашкур вымотался и не мог. Впрочем, я бы тоже не смог, потому что Дикий Шёпот в моей голове звучал тихо. Очень тихо. Надо было долго вслушиваться, чтобы его как-то различить.

Я перешагнул свои возможности той ночью. Я стал сильнее, но должен был умереть. Как и Аримир, как и многие другие воины из сотни. Я не знал, сколько мне теперь восстанавливаться.

Но знал точно, что должен проститься со своими людьми.

— Лёгкого пути вам по Светлой Дороги. И радушной встречи от Отца Песков… — проговорил я и покосился на небо.

Там, с другой стороны от солнца, ещё угадывалась светлая полоса, пересекавшая небеса и состоящая из тысяч огоньков. Многие верят, что по этой россыпи огоньков души могут, как по дороге, дойти до своего посмертия. Но я-то знал, что всё немного не так…

Внизу, у конца спуска в Разлом, нас ждали. Сотня Борка, всю ночь отступавшая и отбивавшаяся, слышала, как мы наверху отчаянно сражаемся. И Борк решил нас дождаться, на всякий случай. Он, кажется, не верил до конца, что кто-то выживет. Но чёрный тяжелый дым над краем Разлома его переубедил. А, услышав новость о смерти Аримира, Борк лишь тяжело вздохнул.

Объединив остатки отрядов, мы двинулись дальше на север. Где-то там должно было быть разбито стойбище, но до него ещё предстояло дойти. Причём идти предстояло на своих двоих. Переханов-то увели те, кто вчера первыми начинали спуск.

В лагере нас уже не надеялись увидеть. Но были рады нашему возвращению. Совершенно искренне рады, надо признать. А мы были так вымотаны, что буквально валились с ног. И всё же я не позволил своим долго отдыхать. Демоны опять придут на следующую ночь. И с самых догадливых станется сунуться вниз, рано или поздно. А мы не выдержим ещё одного боя.

Поэтому, дав отдых на пару гонгов, я погнал людей собираться и выступать. И этот переход дался всем тяжело. Даже тем, кто вчера спустился первым и не участвовал в бою. Мы были на грани. На той грани, за которой человек ляжет и будет умирать, не обращая внимания ни на что.

Дно Разлома было ровным, насколько хватало взгляда. Россыпи камней у подножия отвесных стен. Одинокие скалы, обточенные ветром до гладкости. Вот и всё, что мы вокруг гонг за гонгом видели. Солнце стояло в зените, и жара, отражённая от камней, била снизу. Воздух плавился, не обжигая, но иссушая всё живое. Люди опустили головы, прячась от солнечных лучей. И даже переханы, привычные к зною, дышали тяжело, с хрипами.

К закату я сдался. Место для лагеря нашли у большой скалы. Там, в её длинной тени, можно было укрыться: и от полуденного жара, и от ночного холода. Кочевники сразу же бросились искать воду. Копали в расщелинах, простукивали камни, прикладывали одно ухо к земле…

Бесполезно.

Что и не удивляло. На дне Разлома воды нет. Так было много-много веков. Русло реки, которая текла здесь, изменилось давным-давно. Многие считали, что воду давал источник, питавший Эарадан и его окрестности. Но я-то бывал на юге. И знаю, что там тоже есть места, похожие на древнее засохшее русло.

Иногда ветер сдувает песок, и это русло можно рассмотреть. Так вот, оно тянется дальше, а к югу от Разлома пересекает Солёные Равнины и теряется где-то там. Я думаю, что когда-то две реки Междуречья протекали здесь. А вода из Эарадана в лучшем случае дотечёт до Срединного Моста. Однако это всё лишь мои догадки и подозрения.

Первым делом, даже до того, как разбить лагерь, люди принялись пить. Гнурам тоже хозяйственно дали воды. Маловато, конечно, но её у нас почти и не было. Как мне сказали, если не экономить, запасов хватит на пару-тройку дней. Поэтому мы жёстко экономили.

Гнуров пили жадно, не отрываясь. А когда поилки пустели, ещё долго толкали мордами пустые тары. Танаки блеяли, сбиваясь в кучу, и этот звук больно резал уши — в нём было что-то такое, от чего хотелось выть. Им и переханам воды не дали. Но если переханы успокоились, пожевав запасов сухой травы, то танакам её было недостаточно.

Я сидел у скалы, глядя, как собирают шатёр для совета. Кожаные полотнища натягивали на скорую руку. Ветер, гуляющий по дну ущелья, хлопал ими, как крыльями.

Внутри было тесно. Тадар, Севий, Гелай — с одной стороны. Я, Часан, Истор — с другой. Саринелана, войдя последней, присела на свободное место у входа. Светильник, единственный на всех, чадил маслом, и по лицам прыгали искажённые тени.

— Три дня пути, — сказала Саринелана без предисловий. — Не меньше. Там, где стены смыкаются, есть подъём. Оттуда до Эарадана три-четыре гонга. Если идти без остановок.

— Воды на два дня, — сказал я. — Если беречь.

— Дрова кончаются, — добавил Тадар.

В шатре повисла тишина. Я смотрел на всех пришедших и понимал: дело плохо, цифры не сходятся. Не сходятся с теми, что нужны для выживания. Воды почти нет, дров почти нет, сил почти нет… А идти ещё предстоит долго.

— Завтра будет днёвка, — сказал я. — Люди не идут дальше. Им нужен отдых.

— А вода? — спросил Гелай.

— Растянем, что есть, — ответил я. — Всю воду собрать в одном месте и выдавать каждому равные доли. Всякое мытьё, горячая готовка — это отменяется. Днёвка нужна, чтобы выспаться и идти дальше. Если мы погоним всех сейчас, умирать начнут уже люди, а не скотина.

Тадар молчал, глядя на меня, и я видел в его глазах то, что не мог высказать вслух. Он знал, что я прав. И знал, что эта правда ничего не меняет.

— Завтра отдыхаем, — настойчиво повторил я. — Послезавтра выходим затемно.

Севий кивнул, Гелай отвёл взгляд. Саринелана сидела, обхватив колени руками и глядя в одну точку. На жаре, без воды, обычно грубоватое лицо заострилось. Скулы стали очерченными, всё её девичье личико — утончённым. Наверняка кто-то бы сейчас пришёл в восторг от того, как похорошела дочь правителя Эарадана. Нездоровые люди, нездоровые взгляды на красоту…

Воды бы нам всем, включая Саринелану и даже танаков… Больно слышать их несчастное блеяние. Сквозь кожаные стенки шатра, и то до ушей доносится.

Я вышел наружу, и ночной холод сразу взял за горло. Над головой, в узкой полосе неба, горели звёзды. По всему стойбищу были расставлены масляные светильники. Костров не жгли. Жаль, тепла от масляной лампы — чуть. Воду, может, над светильником с горем пополам вскипятишь, а вот согреть шатёр уже не выйдет.

Ночь прошла тяжело для всех. Да, каменистая почва Разлома медленно отдавала тепло, накопленное за день. Куда медленнее, чем пески. Но всё же к середине ночи в шатрах стало очень неуютно. Многие кочевники перебрались под бок животным. Однако и это несильно помогало. Восхода наше совместное стойбище ждало с нетерпением.

А утром, когда на небе показалось солнце, все, наконец, отогрелись и уснули. Даже кочевники, привыкшие вставать затемно. Над лагерем висела тишина, какую я обычно слышал только среди мертвецов.

К полудню лагерь вновь ожил. Люди выползали из-под телег, из шатров. Я сидел и наблюдал, как осторожно они разминают затёкшие спины, как трут спросонья неумытые лица. Зато никто никуда не торопился. Впервые за много дней мы позволили себе не спешить.

Танаки блеяли где-то за камнями. Их не стали загонять в лагерь, мол, пусть пока ищут еду сами. Но найти здесь что-то было сложно. Кочевники разбрелись по дну ущелья, тщетно высматривая сухую траву и колючки. Всё, что можно было бы скормить скоту. Я даже увидел, как один старик, согнувшись, собирает что-то в мешок. Правда, на траву казалось непохоже. Скорее, на коренья. Но если собрал — значит, сгодится. Кочевникам с их опытом выживания виднее.

Да и спать ещё очень хотелось. Проснулся я больше по привычке, чем потому, что выспался. А окончательно поднялся, когда солнце уже коснулось края обрыва. После чего, размяв шею и мышцы, решительно пошёл к телегам, где лежали общие припасы. Решительно, потому что лучше узнать правду сейчас, чем когда будет поздно. Там-то я и узнал, что съестных припасов тоже осталось маловато. Но всё равно приказал сегодня приготовить горячий сытный ужин. Это немного согреет людей, кому предстоит снова мёрзнуть стылой ночью.

Котлы поставили на самом солнце, чтобы сберечь топливо. Женщины развели костры из последних запасов. Рыжее пламя, сначала робкое и неуверенное, быстро разгорелось. Вода закипела, и запах варева потянулся по лагерю, собирая людей отовсюду. Кто-то шёл к котлам с мисками, кто-то, закончив трапезу, просто сидел, глядя на огонь, и в глазах у них было то, чего я не видел давно — покой. Временное и очень хрупкое чувство. Зато оно способно подарить силы на последний рывок.

Я взял миску, пристроился неподалёку от своих людей, среди которых заметил несколько знакомых лиц, и принялся есть.

— Водевода! Ишер! Ты же с юга? — вдруг спросил сидящий в этой компании Гвел.

— Предположим, — кивнул я, отправляя в рот ложку горячего варева.

— Мы с парнями поспорили. Они говорят, что юг — та ещё дыра. А мне вот рассказывали другое. Ты же был в Кечуне. И как оно там, на юге? — спросил Гвел, а остальные с интересом уставились на меня.

— Юг… — протянул я и задумался.

Стоило ли начинать этот рассказ? Возможно, не стоило. Ведь юг, если не удержали орду в его направлении, теперь наверняка разорён. А значит, он изменился до неузнаваемости. Но я видел, что к нам продолжают подсаживаться люди. Я понимал, что они ждут интересного рассказа. И прекрасно осознавал, зачем им это нужно.

Услышать о нормальных временах, которые были. А значит, когда-нибудь снова будут. Может быть. Если очень-очень постараться. И ещё если самую капельку повезёт.

Рассказ, дающий надежду.

— Ну… Скажите, а сколько рек в Краю Людей? — спросил я, усмехнувшись, и отложил ложку в сторону.

— Ну две, да! Это все знают! — загомонили бойцы.

— Все знают, что рек — две. Все знают, что из Озера Тысячи Ключей течёт две реки, и две реки впадают в Горькое Озеро…. И только южане знают, что это вовсе не так! — я улыбнулся и принял загадочный вид.

— Как так? — удивился Гвел.

— А всё просто. Как вы думаете, почему главная крепость Кечуна называется Каменный Замок Водопада? — я сделал паузу, но ответа не ждал. — Да потому что есть он там, этот водопад. И река от него течёт в Горькое Озеро. Называется Гривка.

— Да так уж река! — хохотнул кто-то из наёмников.

— Ну да, река! — с улыбкой ответил я. — Не сказать, чтобы глубокая, везде можно вброд перейти. Но всё же это река. Не всегда она до Горького Озера добирается. Всё-таки поля там надо поливать. Но тем, кто у берега Озера живёт, на пресную воду-то плевать.

— Как так? В озере же вода горькая и солёная! — подначили меня.

— А кто тебе её выпарить мешает? — показательно удивился я. — Несколько раз выпарил, получил немного соли и пресную воду. Жители там на берегу, если что, не пропадут. Сядут на плоты и уйдут от берега на глубину, чтобы от демонов спастись.

— А демоны не любят воду? — удивился Гвел.

— Нет… Не сказать, что она для них смертельна, но псевдоплоть смывает, песок напитывает. Да и плавать они не умеют, между прочим! — усмехнулся я. — А значит, нам, людям, есть ещё, где укрыться. Озёра помогут. Озеро Тысячи Ключей и Горькое. Если отплыть далеко от берега, можно не бояться нападений. Хотя… Конечно, рано или поздно орда отрастит крылья всем своим тварям. Да…

Я загрустил, случайно задумавшись. А народ всё ещё жаждал рассказа:

— Так это… И как там люди-то живут, у которых воды залейся?

— Да как и везде живут! — вернув на лицо спокойную улыбку, ответил я. — Кечун большой город был. Вокруг него много плодородной земли. Да и вдоль Гривки поля и сады разбиты. Там много народу жило до Долгой Осады. Думаю, многие и снова пытались поселиться.

— Это прямо как в Междуречье, что ли?

— Нет! — отмахнулся я ложкой, которую как раз снова взял в руки. — Там почва, конечно, не такая плодородная. Да и пески рядом совсем. Но всё же есть большие поля и серьёзные хозяйства.

— А правда, что там есть белые пески?

— Ну есть, да… Целая равнина, — ответил я. — Только там не песок белый, а соль. Она лежит на земле ровным слоем. Так и называется, Солевая Равнина. Эту соль очищают от песка, а потом везут в другие края. Она хорошая, и её много. Поэтому и дешёво там, рядом, покупать.

— А белый песок? — возмутился кто-то из собравшихся. — Неужели не бывает?

— Есть дальше на юг несколько мест, где песок белый. Это потому что мела много. Там вообще всякого белого много… Есть очень светлые пески, чистые, из которых стекло делают и везут в Междуречье. Может, потому люди и говорят про белые пески. А ещё там очень много рыбы!

— Рыбы, да не в Междуречье, а в Песках?

— Да, верно. Рыба в Горьком Озере есть. Озеро же на севере почти пресное, а чем южнее, тем солёнее. Но даже там рыба водится. Она там странная, необычной формы. Но живёт себе нормально в этой горькой воде. И водоросли, это такие растения на дне, там бывают. Правда, их в Горьком Озере мало. Не так много, как Озере Тысячи Ключей. А людей там раньше много жило, на самом деле. Потому и есть поговорка про «подругу с юга». Людей-то много, а не для всех на родине дело находится. Есть там, кстати, даже свой лес в песках…

— Большой? Настоящий, как в Междуречье?

— Нет, не как в Междуречье. Огромный и сухой… Под песками его нашли… Если честно, я сам там на выработке не был, — признался я. — Но говорят, что тянется до самого горизонта и дальше. Его уже несколько столетий добывают-добывают, а всё до конца не выкопают. Правда, там и добыча небольшая. Не наглеют люди. Это ведь далеко на юге. А там Дикий Шёпот может покойника почти сразу поднять. Очень он там силён. Иногда с юга демоны приходят безо всякой орды. Сами появились, сами пришли.

— А я думал, там на юге — вообще дыра…

— Ничего себе!..

— Кстати, когда-то давно оттуда очень древняя дорога тянулась, — добавил я знаний в копилку собравшихся. — Она уходила далеко-далеко, туда, где солёные воды разбиваются о песок Вечных Песков. И нет тем водам ни конца, ни края… Такая вот легенда есть. Но сейчас ту дорогу и не найти уже, наверно…

— Брехня же!

— Какие воды без конца и края? Одни Пески!

— За что купил, за то и продаю! — усмехнулся я. — Отдыхайте, парни. Впереди трудный переход.

Утром кочевники, илосцы и бывшие пленники снимали шатры быстро, по-походному, не тратя сил на аккуратное укладывание. Кожаные полотнища бросали в телеги, как попало, и наскоро перевязывали ремнями. Усталость не обошла стороной никого, включая женщин и детей.

На север двинулись, держась края Разлома. Слева тянулись россыпи камней и обломки скал, обточенные ветрами до причудливых форм. Тени от них, где длинные, а где короткие, ложились на землю чёрными кляксами. Солнце поднималось всё выше. Жара, отражённая от каменных стен Разлома, била с двух сторон. И безжалостно выжимала силы, которые мы ещё не успели восстановить.

К полудню колонна растянулась. Головные дозоры ушли вперёд, а вот тележный хвост отставал. В результате, я то и дело возвращался, подгоняя тянувшихся сзади. Люди ехали молча, утомлённо опустив головы. Двужильные переханы, и те плелись, не поднимая вытянутых морд.

В середине дня случилась первая остановка. Сначала прискакал посыльный от разведчиков, а затем колонна стала, спотыкаясь, замедляться. Услышав удивлённый гул, я поторопил перехана и пробился сквозь взволнованную толпу.

Мне указывали на склон — туда, где стена ущелья становилась пологой, переходя в каменистую осыпь. Там, на серых камнях, лежали тела. Много тел. Кочевники — мужчины, женщины, дети. Они были разбросаны по склону, как тряпичные куклы.

Я поднялся по осыпи, скользя на мелком камне. Тела выглядели странно. Вероятно, потому что долго летели вниз, ударяясь о выступы на стене Разлома. Вряд ли кто-то из пытавшихся сбежать от орды долетел до дна живым. Впрочем, всякое могло быть… От мысли, как они умирали, пробирал холод — несмотря на пекло вокруг.

— Жгите, — приказал я, спустившись вниз. — Не хватало ночью ещё от них отбиваться…

И вскоре чёрный дым потянулся к небу, закрывая солнце в небе. Я стоял, глядя, как пламя пожирает тела, и думал о том, сколько жизней — плохих ли, хороших ли — уже сожрала ненасытная орда.

К ночи мы нашли место для стоянки: узкую расщелину неподалёку от стены Разлома, где ветер не гулял так сильно. Шатры ставили в темноте, при свете ламп, и люди, закончив, быстрее забирались внутрь, чтобы согреться. Но тепла не было. Без дров, без огня кожаные стены держали только ветер. А ночной холод просачивался, как сквозь решето.

Я лежал на войлоке, натянув плащ до самого носа, и слышал, как Часан стучит зубами. Сон не шёл — мышцы сводило от холода, и я считал удары сердца, чтобы не думать о том, сколько ещё таких ночей предстоит. За стеной кто-то возился, а потом вышел наружу, и я услышал, как этот кто-то ходит и топает, разминая ноги.

Развлечение с ночными прогулками оказалось заразным. За первым выбрался второй, за ними — третий. Я тоже пару раз выбирался. Ночь была ясной, звёзды висели низко, и в их свете дно ущелья казалось серебряным. Люди бродили между шатрами, сбивались в кучки, грели руки дыханием. Кто-то растирал уши, кто-то прыгал на месте, и все молчали. Не до разговоров было.

Зато красиво, да. Небо всегда красивое.

Утром я не стал ждать рассвета. Поднял лагерь, едва небо стало сереть, и мы двинулись дальше, чтобы успеть пройти оставшийся путь до подъёма. И, честно говоря, большую часть пути я толком не запомнил. Всё пытался чуть-чуть в седле поспать.

На этот раз мы остановились рано. Я сам подал знак, когда до подъёма, по расчётам Саринеланы, оставалось не больше полудня пути. Идти к выходу из Разлома на ночь глядя — верная смерть. Демоны такого яркого события не пропустят. И в этот раз спуск они найдут. Высота стен здесь была не настолько впечатляющая.

Стоянку разбили на открытом месте, где ничто не мешало обзору. Однако и ветру тут тоже ничего не мешало. Ночь тянулась долго. Дозорные сменялись каждые полгонга, и я слышал, как они переговариваются шёпотом, как кто-то, не выдержав, начинает тихонько ругаться, и его голос уносит ветер.

К утру я провалился в тяжёлую дремоту. Разбудил меня Часан, осторожно тронувший за плечо.

— Светает, — сказал он. — Пора, Ишер.

Лагерь собирали в предрассветных сумерках. Сонные люди двигались тихо, будто боялись кого-то разбудить. Мы выдвинулись, когда солнце едва встало над восточным краем Разлома.

Стены понижались с каждым гонгом пути. Я заметил это ещё вчера: отвесный обрыв слева, который всю дорогу от спуска висел над головами, стал ниже. Света проникало больше, и в нём, на серых камнях, можно было разглядеть трещины, осыпи и узкие расщелины, рассекавшие склон.

Всё чаще попадались и тупиковые ущелья. Они открывались внезапно, уводили в сторону на сотню-другую шагов — и обрывались глухими стенами. Саринелана и Часан ехали рядом, и я видел, как девушка напряжённо вглядывается в каждую расщелину, как придерживает перехана, когда мы проходим очередное ответвление. Она искала подъём. Тот самый, о котором так уверенно говорила мне.

— Там!.. — наконец, сказала она, когда дело уже шло к полудню.

Я проследил за её рукой. Стена слева от нас раздавалась, открывая широкую промоину. Старую, осыпавшуюся, заваленную камнями. Она уходила вверх полого, не круто, и я сразу понял: здесь действительно выйдет подняться. Не ломая телеги, не теряя людей и животных.

— Идём, — приказал я, и колонна, до того растянувшаяся, начала сжиматься, стекаться к промоине, как вода к трещине в камне.

Я въехал в проход первым. Перехан шёл осторожно, боясь оступиться на осыпи. Мы поднимались выше и выше. В какой-то момент стены сузились, а потом разошлись…

И я выехал из Разлома.

Равнина расстилалась, насколько хватало взгляда. Жёсткая, сухая трава шуршала под копытами, и в этом звуке было что-то такое знакомое и долгожданное, от чего перехватывало дыхание. Ветер гулял здесь привольно: трепал гриву перехана, забирался под доспех. И, кажется, даже он был куда в лучшем настроении, чем на дне Разлома.

К северу земля понижалась. Там, на самой границе видимости, виднелись признаки цивилизации. Каменные стены, башни, ворота, крыши над зубцами.

Эарадан.

Мы всё-таки добрались. Хотя я сам, отдавая приказ двигаться на север, не верил до конца, что получится. Просто делал уверенный вид, чтобы людям было, куда идти и не сдаваться.

Я пустил перехана вперёд, а следом затопотали и заскрипели другие всадники и повозки. Особенно радовались, судя по звукам, танаки, увидавшие раздолье травы. Блеяли, во всяком случае, гораздо веселее, чем на дне Разлома.

Сзади кто-то запел. Я не разобрал слов, но голос был женский, высокий. В нём, сквозь очевидную усталость, пробивалось что-то светлое. Что-то такое, что дарило надежду. Мгновением позже мелодию подхватили другие женские голоса. И песня, которая восхваляла жизнь, поплыла над равниной и над камнями, которые мы оставили позади.

Я не оборачивался. Я хотел быстрее покинуть проклятые равнины ханств. И, наконец, закончить эту затейливую главу жизни.