Вечные Пески. Том 4

Глава 80

К закату в лагере начали беспокоиться. Торговцы уже должны были вернуться. Вечер приближался, а отправленных Мгелаем людей всё не было. Ханы стали поговаривать, что надо бы отправить к городу отряд. Однако не пришлось.

Караван появился на закате. Сразу же началась разгрузка телег. А несколько из прибывших поспешили в шатёр хана ханов. И я вместе с Истором тоже отправился туда. Надо было послушать новости.

В шатре Мгелая собрались все заинтересованные. Ханы сидели на войлоках, ожидая рассказа. А вернувшиеся отчитывались, выкладывая перед Мгелаем мешочки с остатками золота.

— В городе знают об орде, — говорил старший, сухопарый кочевник с выцветшими глазами. — Слухи дошли ещё прежде нас. Ивесан, Красный Игс и Асиос в осаде.

— Красный Игс… — проговорил Мгелай. — Если Красный Игс был в осаде, значит, уже пал… Асиос, вероятно, тоже…

— Наитак ещё не был осаждён! — продолжил воин. — Но тамошний хан ханов собрал всех, кто может носить оружие. Может, и отобьются?

Ханы заговорили все разом, бурно жестикулируя. Но я особо не прислушивался. Они обсуждали, куда бы им теперь податься. Они боялись. Они хотели сбежать. Чего я им, конечно же, не собирался позволять. Вместо бесполезной смерти они должны были помочь человечеству. Хотя бы напоследок. Своего рода, компенсация. За предыдущие двести лет набегов и резни соседей.

Нужно было увести войско Мгелая к Разлому. А потом — к Срединному Мосту.

Я вышел из шатра, когда звёзды зажглись над ложбиной. Большинство кочевников и моих воинов расходились спать по шатрам. А я шёл учиться быть шептуном.

Я уже умел поднимать ветер, а ветром поднимать песок. У меня получилось расколоть вчера сланец. Не в плане, что треснул по нему, и он разломился — нет, так я лет с четырнадцати мог. А по-шептунски разломать его. Не двигая даже пальцем.

Я учился, и мои возможности росли по мере учёбы. То, отчего раньше я падал без сил, сейчас давалось легче. А ведь прошло не так много дней.

— Ты тренируешься, — объяснил мне Ашкур, который сегодня занимался со мной. — Ты становишься сильнее. Запас жизненных сил растёт. Так и должно быть.

— Почему раньше этот запас не рос? — спросил я.

— Он и раньше рос, ты же наговор на топоре пробуждал, — ответил Ашкур. — Просто для этого не требовалось много сил. А когда понадобилось, запас стал расти быстрее.

— Это как с мышцами, что ли? — уточнил я.

— Скорее, как с желудком. Чем больше за один раз съедаешь, тем больше становится желудок, — исправил меня шептун. — Растягивается. И ужиматься очень не любит. Давай попробуем лечить, а дальше закончим на сегодня… Спать, если честно, уже хочу…

Ашкур заразительно зевнул, и я еле остановил себя, что не повторить за ним.

Утром в шатре Мгелая собрались его «ближники». Ну и я пришёл вместе с Истором, заняв позицию за спиной хана ханов. Лица у собравшихся были хмурые, взгляды тяжёлые.

Убилей сидел, поджав ноги, перебирая чётки из сушёных ягод. Тимус разглядывал кусок выделанной кожи, на которой была набросана карта. Рядом расположился старый Тисмурк, прикрыв глаза. Агалеш забился в угол, но его глаза цепко следили за каждым входящим. При виде меня они полыхнули неприкрытой злобой. Но ещё злее Агалеш поглядывал на Мгелая.

— Юго-восток! — заговорил хан ханов, ткнув пальцем в карту. — Туда надо идти! Сначала в Дирис. Дальше в Пограничную ставку. И там можно переждать, пока орда пройдёт.

Ханам идея очень понравилась. Они одобрительно шумели, обсуждая, как это провернуть. Ту же Пограничную ставку предлагалось, без особых премудростей, захватить. Стены там были низкие, башен и вовсе не имелось. Ханы рассчитывали взять поселение, вырезать людей, а самим отсидеться внутри.

Я слушал, не перебивая. Истор, сидевший рядом, напряжённо играл желваками. Но тоже старательно молчал, хотя его эмоции считать было несложно. Когда ханы, наконец, закончили обсуждать будущий грабёж и насилие, они всё-таки взглянули на меня. И я не без удовольствия открыл рот, чтобы растоптать их планы:

— В Пограничную ставку собрались⁈ Кто вам, иухам трусливым, сказал, что вас орда и там не достанет? Она придёт за каждым! И каждого убьёт! Нет, это тупик. Лучше уж встретить её за надёжными стенами, а не в каком-то убогом укреплении, где даже башен нет. Мы пойдём к Разлому.

— А Разлом — не тупик, что ли? — огрызнулся Убилей.

— Разлом — это барьер, который орда будет долго обходить! — покачал я головой. — Укрепимся за ним и сможем отбивать штурм за штурмом.

— Нас за Разломом не ждут! Там не наша земля! — мрачно глянув на меня, заметил Мгелай.

— Значит, лучше уж податься в Рамдун, там хоть стены и башни хорошие есть! — отрезал я. — Мне в любом случае надо к Разлому, и мы пойдём к Разлому.

— Ты хочешь воевать, — сказал Тисмурк, чей голос был ровным, но в глазах читалась злость. — А мы не хотим, воевода. Наши рода уже много потеряли в этой твоей войне.

— А она не моя. Для меня она уже закончилась и ещё не началась… Закончилась в Пыльном Игсе, а начнётся за Разломом, — хмыкнул я. — Уйду туда, и делайте, что хотите. Но орда-то не уйдёт лишь оттого, что вы спрятались. Она достанет вас, где бы вы ни были. Разница в том, будете вы к этому готовы или нет. Не будете — и демоны будут гонять вас по пустыне, как мелкое зверьё. До тех пор, пока вы не упадёте замертво от усталости.

Ханы загомонили все разом, перебивая друг друга. Мгелай поднял руку, успокаивая их. Я видел, как он смотрит на меня. С ненавистью, со страхом, с чем-то ещё, чего он и сам, наверно, не мог назвать.

А потом Мгелай перевёл взгляд на Агалеша, который сидел, привычно вжавшись в угол.

— Мы пойдём к Разлому… — дрогнувшим голосом сказал хан ханов. — Пойдём туда, куда советует воевода!

Убилей открыл рот, чтобы возразить, но Мгелай взглянул на него — и тот замолчал. Я поднялся, кивнул хану ханов и вышел из шатра, чувствуя, как спину мне прожигают полные ненависти взгляды.

— Они не хотят воевать, — сказал Истор, вышедший со мной.

— Знаю, — ответил я.

— Они боятся. Тебя, орды, неизбежной смерти, всего… Ишер, они же побегут, как только увидят демонов! — сообщил мне Истор с таким лицом, будто великое знание открыл.

— Если они доведут нас до Срединного Моста, у них останется один путь, в Рамдун. Больше никуда не успеют. Там-то их и перебьют. Зато перебьют с пользой.

Лагерь снимали быстро. Кочевники сворачивали шатры, грузили телеги, загоняли скот. За четыре гонга в ложбине не осталось ничего, кроме чёрных пятен кострищ и утоптанной земли. Мы двинулись на восток, оставляя Ротах за спиной.

Первый день ехали всё по той же глинистой равнине, растрескавшейся и однообразной. Пыль вставала из-под копыт густыми облаками, оседая на лицах, на одежде, на телегах. Люди кашляли и закрывали рты тряпками. К вечеру на горизонте показались низкие холмы, поросшие редким кустарником.

На второй день пустыня начала отступать. Глина сменилась супесью, затем — твёрдой, слежавшейся землёй, на которой кое-где пробивалась жёлтая выгоревшая трава. Переханы тянули головы, выхватывая сухие стебли на ходу. Танаки, которых гнали за телегами, то и дело вырывались из стада, чтобы ущипнуть пучки посочнее.

К концу третьего дня мы вышли в сухую степь. Это уже была не пустыня, где голый песок и ветер, а бескрайнее пространство, по колено поросшее жёсткой травой. Местами попадались целые кусты колючек: корявые, низкие, но отчаянно пышные.

Ветер, по-прежнему сухой, был полон запахов. Оглядываясь, я остановил перехана на пригорке. Сзади тянулась колонна — телеги, скот, люди. Впереди лежала степь, уходящая к горизонту.

Сейчас, в конце лета, всё вокруг было сухим, выжженным. Трава хрустела под копытами и рассыпалась в труху, если её сжать в кулаке. Однако скот находил еду. Переханы щипали кустарник, объедая колючки и молодые побеги. Танаки набивали животы жёсткой травой прямо на ходу. Даже привередливые гнуры без капризов жевали сухие стебли.

А вот с водой тут было плохо… Очень плохо. Кочевники с трудом находили места, чтобы вырыть колодец. И воды там оказывалось мало.

К вечеру четвёртого дня я объезжал колонну вместе с Гвелом. Степь жила своей жизнью. В траве стрекотали насекомые. Над головой кружили редкие птицы. Где-то вдалеке пробежала стайка мелких зверьков. Мои люди, привыкшие к камню и песку, всё время озирались. Им никак не верилось, что вокруг столько зелени, пусть и совсем сухой.

— Хорошие места! — сказал, не выдержав такого разнообразия, Гвел. — Почему здесь никто не живёт?

— Потому что воды почти нет, — ответил я.

Он замолчал. Мы ехали дальше, и степь раскидывалась перед нами: бескрайняя, пустая. Ни городов, ни стойбищ — один только ветер и трава. Впереди, за много переходов, был Разлом.

Я никогда не видел его, но много слышал. Широкий, глубокий с отвесными стенами — так его описывали. Возможно, туда и имелась возможность спуститься… Но без кочевых навыков по поиску воды нечего было даже думать, чтобы там жить.

На пятый день степь перестала быть пустой. Впереди показалось стойбище. Вперёд отправился десяток разведчиков. Они вернулись быстро. И ничего хорошего не рассказали.

Стойбище лежало в низине, где можно было вырыть колодец. Телеги стояли кругом, как положено, но круг этот разорвали: половина повозок перевёрнута, колёса торчат вверх, спицы поломаны.

Шатры обрушены, рваные пологи валяются в пыли. Стойбище было уничтожено. Оставалось лишь понять, что стало с его жителями. Для этого вперёд выдвинулись опытные охотники. А с ними и я с несколькими ветеранами Илоса.

Трава вокруг стойбища была вытоптана в хлам. Земля — тоже истоптана так, будто здесь танцевала тысяча ног. Но не человеческих. В этом месте явно побывали гухулы.

Крови в стойбище было много. Она высохла, почернела, но была ещё заметна на телегах, на обрывках пологов, на камнях вокруг очагов.

А вот трупов не было. Ни одного. И я понимал, что это означало. Армия гухулов пополнилась новыми бойцами.

Я не самый хороший следопыт, но читать следы умею. Особенно заметны были места, где люди пытались организовать оборону. Копья воткнуты в землю, наклонены в сторону врагов. Но при этом копья сломаны, а древки разбросаны. Кто-то стрелял из лука: наконечники стрел торчат и в обломках телег, и в пологах шатров. Однако этих стрел слишком мало. Кочевники просто не успели защититься.

Войско Мгелая обошло стойбище по кругу. Гухулы пришли с юга, ударили быстро. Смяли жидкую оборону и приступили к резне. Это вообще их излюбленная тактика.

Судя по следам, гухулов тут побывало никак не меньше тысячи. А, скорее всего, ещё больше. Войско, которое не устаёт, не спит, не боится.

И каждый мёртвый кочевник пополняет его ряды.

Я ещё раз оглядел стойбище: перевёрнутые телеги, обрушенные шатры, чёрные пятна крови. Ещё недавно тут кипела жизнь. Люди ели и пили, дети веселились и бегали, женщины развешивали сушить мясо. А теперь они идут на восток, волоча ноги, и глаза у них пустые. А в голове одно желание: убивать живых, принося энергию орде.

Я отвернулся от разорённого стойбища. Сзади осталось молчание и запах смерти, который ветер начинал мало-помалу развеивать. Мы шли на восток от орды, но орда уже была здесь. И она росла быстрее, чем наше маленькое войско обречённых.

Степь оживала. После разорённого стойбища мы двигались быстрее, спеша уйти подальше. Однако колонна то и дело останавливалась. Каждые несколько гонгов на горизонте появлялись всадники, и Мгелай отправлял к ним переговорщиков. Первый род прибился на шестой день. Их было немного — сотни три, не больше. Женщины, дети. И несколько десятков воинов с усталыми лицами.

Мгелай встретил их с распростёртыми объятиями. Я стоял в стороне, наблюдая, как хан ханов обещает защиту, кров, воду и моё золото. А люди в ответ кланяются, благодарят и вливаются в общий строй.

— Ты раздаёшь моё золото, — сказал я ему, когда удалось подъехать близко.

Меглай лишь плечами пожал на это. Но глянул так, что сразу стало ясно: продолжит. И не без садистского удовольствия.

На седьмой день присоединились ещё два рода. Колонна росла. За нами тянулось уже больше сотни новых телег. А ещё несколько тысяч голов скота и сотни воинов, которые пока не видели орды своими глазами. Они верили Мгелаю. Верили, что он выведет их к безопасному месту.

Разорённые стойбища попадались всё чаще. На восьмой день обнаружили одно совсем свежее, дымящееся. Телеги поломаны, шатры порваны, повсюду чёрные пятна крови. Скот разбежался: танаки блеяли в степи, переханы бродили вокруг, сбиваясь в дикие табуны.

Кочевники бросились их ловить. Я стоял на пригорке, сжимая поводья, и смотрел, как люди гоняются за животными, как ловят их арканами, как тащат к колонне…

Да, подобные задержки расстраивали. Однако нельзя было торопить людей Мгелая. Кочевники не оставят животных и бесхозное добро. А прикажешь оставить, лишь пальцем у виска покрутят. Приходилось ждать и терпеть.

Я и так уже чувствовал их недоверие. Отношение снова начинало меняться. Не так ещё, как в Белом Игсе, где Мгелай почувствовал за собой силу. Но всё же изменения были заметны.

Увы, избежать этого никак не получалось. Едва хану ханов казалось, будто сила на его стороне, как он тут же начинал мутить воду, настраивая кочевников против нас.

К счастью, союзные кочевники мне обо всём докладывали. Поэтому я теперь всегда знал, что происходит и почему. Заодно пару раз очень вовремя намекнул хану, что тот слишком быстро тратит мои деньги — и в следующий раз в счёт оплаты пойдут его монеты. После этого Мгелай слегка поумерил аппетиты, однако отступать от «удачной» тактики и не подумал.

Десятый день. Степь начала меняться. Трава стала жёстче и ниже, чаще попадались проплешины голой земли. К полудню всадники, уехавшие вперёд, вернулись. Они что-то кричали и махали руками. Пришпорив перехана, я выехал на пригорок.

Разлом открылся сразу — огромная трещина в земле, уходящая во все стороны. Солнце стояло высоко, и тени от облаков приближались к краю обрыва.

Колонна потянулась вдоль края Разлома, и каждый, кто подходил ближе, невольно замедлял шаг. Я ехал впереди, выбирая путь там, где земля была твёрже. А заодно подальше от трещин, которые паутиной расходились от края. Переханы нервничали, косясь чёрными глазами на пропасть, но всё-таки шли, не упрямились.

Через полгонга я нашёл место, где можно было осмотреться. Плоский скальный выступ нависал над обрывом. Ветер здесь дул сильнее. Сухой, горячий, он выдувал из трещин мелкую пыль и бросал её в лицо.

Спустившись с перехана, я встал на краю выступа и огляделся.

Разлом открылся во всю свою чудовищную ширину. Он уходил в обе стороны, насколько хватало взгляда. И на север, где стены Разлома постепенно понижались, теряясь в мареве. И на юг, где они, напротив, вздымались выше, становясь почти чёрными в полуденном свете.

Противоположный край Разлома тоже терялся в дымке. Серой, зыбкой. И я не мог разглядеть, что там дальше, земля или небо.

Я прикинул расстояние. В самом узком месте от края до края — не меньше пятнадцати сиханов. В широких местах — до двадцати трёх сиханов, а может, и больше. В жарком мареве сложно было разглядеть. А уж расстояние определить и того сложнее.

Стены уходили вниз отвесно, слоями. Как гигантский пирог, который кто-то разрезал ножом. Я различал цвета — рыжий, охристый, почти белый вверху, затем тёмно-красный, бурый… А в самой глубине — там, куда не доставало солнце — серый, почти чёрный. Слои лежали неровно, кое-где прорезанные вертикальными трещинами. Из этих трещин то тут, то там торчали обломки камня, похожие на чьи-то острые зубы.

Воды внизу видно не было. Ни ручейка, ни лужи, ни зелёного пятна, которое выдало бы влагу. Камень, песок и пыль, которую ветер гонял по дну, поднимая маленькие смерчи. Я всматривался, пытаясь найти хоть что-то живое — куст, траву, даже лишайник на стенах. Ничего. Дно Разлома было мёртвым, выжженным, как старая печь.

Спусков я не видел. В нескольких местах наша стена казалась чуть более пологой. Однако и там, если присмотреться, склон обрывался через сотню-другую шагов, превращаясь в отвесную скалу. Ни троп, ни лестниц, ни следов, что кто-то пытался спуститься. Видимо, спуститься здесь и вправду было невозможно. А если и получится у кого-то, то зачем? Внизу ничего нет.

Я стоял на выступе, и ветер дул мне в лицо, сухой, горячий. Пахнущий камнем и вечностью. Разлом был старше любого города, старше памяти людей. И старше, наверно, самих богов. Он просто был. Огромная рана в теле земли, которая никогда не заживёт.

И мы шли вдоль его края, маленькие, суетливые, со своей скорбью и страхами, а он не замечал нас. Разлому было всё равно. Он был здесь до нас и будет после. И река, которая когда-то текла на дне, может быть, снова потечёт, если людей однажды не станет.