Федор Годунов. Южный ветер

Глава 11

26 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Слитный мушкетный залп резанул по ушам, на мгновенье заглушив гортанные выкрики татарских всадников. Стрелки, привычно подхватив мушкеты, отступили на два шага назад, освобождая место другим десяткам, ткнули прикладами в землю, готовясь к перезарядке. И вновь из-за частокола раздались крики, сменив тональность. Несколько десятков стрел, пролетев над самыми верхушками заострённых кольев, ткнулось в мятую траву, бессильно задрожав оперением. Один из стрелков выругался, вмяв сапогом в землю отскочившее от шлема древко, вновь прилип к мушкету, пытаясь хоть что-то выцелить сквозь клубящийся в воздухе дым.

— На излёте бьют, — прокомментировал случившееся Митар, осторожно выглядывая в узкую бойницу небольшого острожка. — Отучили стрелки татарву близко к острожку подъезжать. Вон стрелы издалека метнули и сразу наутёк.

— А мы то чего не стреляем, дядько Фрол? — спросил Андрий. Юноше эти посиделки с самого утра возле небольшой, неказистой пушки, притащенной сюда московитами из захваченного Акмесджита, явно надоели. — Эти вражины в который раз к стенам подступить норовят, а мы только смотрим.

— Хотели бы подступить, подступили бы, — хмыкнул в ответ Фрол. — Вон их сколько, нехристей, собралось, — кивнул он в сторону бойницы. Их острожек был поставлен как раз напротив реки и сквозь узкую амбразуру был хорошо виден противоположный берег сплошь усеянный дымами костров, тянувшихся в безоблачное небо. — Если разом навалятся, тяжко придётся. А у нас всего с десяток ядер да два картечных заряда. Чего их понапрасну переводить? Этим охальникам и без нас стрелки острастку дают.

— Вольно же тебе было, дядько Фрол, царю знанием пушкарского дела похвалиться, — вздохнул Андрий, снова прильнув к бойнице. — Этак выйдет царь с войском в поле, побьёт хана, а мы из пушки по ним так не разу и не пальнём.

Юноша был сильно расстроен. Вчера, попав в царский шатёр, он в своих мечтах уже видел себя обласканным правителем московитов, готовился пасть в тому в ноги, в ответ на вопрос: «Чем наградить этаких героев за весть о готовящемся в Кефе восстании»? У Андрия и ответ наготове был. Очень уж простого деревенского паренька государевы кирасиры поразили: статные, скачущие на холёных, породистых конях, одетые в дорогие, блестящие латы. С ними разве что польские гусары могут сравниться. Вот бы и ему таким стать! Правда, кого попало в элитный полк никто не возьмёт, но если сам царь повелит, кто перечить осмелится? Тем более, что генерал кирасиров, Тараско Остапович Малой, его земляк и к тому же Фроловым знакомцем оказался.

Вот только, как выяснилось, не шибко царю этот Кефе и нужен. Он после разгрома ханского войска на Гезлёв развернуться собирался. И как итог, лишь обещание наградить и бывших рабов выставили из шатра, оставив там одного Фрола.

— Так тебя вместе со мной идти никто и не неволил, — отбрил юношу московит. — Сам со мной остаться вызвался.

Всё так; сам вызвался. А куда ему было деваться, раз в кирасиры попасть не задалось? Вслед за Анастасом в обоз идти? Или к одному сформированному из освобождённых рабов отрядов прибиться, благо по приказу царя плохонький тегиляй с мисюркой да саблю со щитом ему выдали. Нет. Уж лучше со своими товарищами да при пушке состоять.

Вот только и пушка та плохонькой оказалась и ядер к ней из-за какого-то там несовпадения «калибры», шибко мало. Вот и сидят теперь с самого утра без дела, через бойницу на татарву таращась! Вот как тут ещё раз перед царём отличиться?

— Сейчас татары молиться будут, — прищурился, приложив ладонь козырьком к глазам, заявил Митар. — Полдень. Пока не отмолятся, к стене больше не полезут, — валах, сунув руку в лежащий у стены мешок, вынул пузатую дыню, ловко разрезав, поделил на куски: — Азамат, сколько можно саблю точить? Иди дыню есть.

Черкес, любовно проведя рукой по голомени (плоская сторона клинка), бережно сунул саблю в ножны, подошёл, не скрывая улыбки. Андрий лишь головой покачал, поражаясь, как наличие оружия может изменить человека. Вместо вечно мрачного, желчного и злого черкеса к костру подсел сразу помолодевший, радостно скалящийся воин, горделиво выпятивший грудь под надетой на поддоспешник кольчужной рубахой.

Вот кому до царских милостей как будто и дела нет. Снова воином себя почувствовал — уже счастье.

— Дядько Фрол, а расскажи, откуда ты самого царя знаешь? — Андрий впился зубами в сочную мякоть. — Я ведь, пока он сам тебя не признал, так до конца в то не верил, — признался юноша. — На знатного пана ты не похож, а простого холопа кто во дворец пустит?

— Экий ты шустрый какой, расскажи ему, — проворчал старик, смахнув ножом зёрна со своего куска. — О таком кому попало не сказывают.

— Расскажи, Фрол, — присоединился к юноше, Митар. — Или мы с тобой не товарищи? Вместе два года спину под плеть подставляли, вместе и жизнью рискнули, когда в побег ушли.

— А я тебе сразу поверил, Фрол, — заявил из своего угла Азамат. — Ты воин. Воин товарищам врать не будет.

Фрол замялся, явно не зная, с чего начать. Было видно, что старика опаска берёт; как бы не вышло чего. Всё же не абы о ком, а о самом царе речь пойдёт.

— Я окольничему Ивану Ивановичу Чемоданову служил, — нехотя признался он. — А он при нынешнем государе с младых лет, когда тот ещё царевичем был, дядькой состоял. Потому, когда царь, от лютой смерти спасаясь, из Москвы уехать решил, именно Чемоданову и доверился. И по пути из Москвы в его заимке, что я сторожил, на ночлег останавливался. Там и сподобил меня Господь, — перекрестился Фрол, — лично царя-батюшку лицезреть и даже беседы с ним удостоиться.

— Дела! — протянул Митар. — А за что же он тебя казнить хотел, если ты ему службу сослужил?

— Сослужил, — протянул старик, скосорочив рот. Было видно, что вспоминать дальнейшие события ему было неприятно. — Только царь с Чемодановым тогда не только на заимке заночевали. Они неподалёку в лесу государеву казну да царский венец спрятали. Гришка Отрепьев и Шуйский, что после гибели самозванца на трон влез, шибко тот венец искали.

— И ты про тот венец ведал, дядько Фрол⁈ — одними губами прошептал Андрий. Юноша пожирал старика глазами, боясь пропустить хоть слово. Бывший раб в его глазах в один миг вырос до размеров сказочного героя, став одним из тех, кто вершил судьбы стран и народов. Куда там воеводе Ольшанскому, коего он как-то издалека в Бреславле видел.

— Экий ты шустрый; ведал, — усмехнулся Фрол в усы. — Кто же мне этакую тайну доверит? Догадывался только, что у окольничего где-то схрон недалеко от заимки есть.

— У нас бы даже за такое знание сразу горло перерезали, — заметил из своего угла Азамат. — Вдруг найдёшь или предашь?

— Вот и я о том же подумал, когда люди Василия Шуйского, что в то время на царстве в Москве сидел, Чемоданова к заимке привели и тот схрон показать заставили, — горестно вздохнул Фрол. — Его Гаврилка Ломоть, что вместе с государем на заимке ночевал и тоже о схроне догадывался, предал. Вот только кто мне в том поверит? — развёл руками старик. — Рядом с заимкой царский венец спрятан был, с меня и спрос.

— И как ты поступил?

— Спрятаться до поры решил. Ломоть не один Чемоданова к схрону притащил. Там вместе с царским братом, князем Дмитрием, много служивых людишек было. Вернёт Годунов себе власть на Москве, обязательно сыск учинит. Тут всё о предательстве Ломтя и выяснится. Тогда и мне с повинной головой объявиться можно было бы. Вот только ещё хуже вышло, — невесело усмехнулся старик. — Ушёл я в рязанские земли да возле Темникова городка поселился. Прокопий Ляпунов в то время ни Годунова, ни Шуйского не жаловал; наособицу держался. Не должны меня были там найти.

— И что, не нашли? — склонился к старику Андрий.

— Они не нашли… Зато ногаи, что в то же лето на Темников набежали, в полон захватили. Хотели там же убить, да я по ихнему говорить разумею. Оставили, покуда сам в степи не упаду. Так до Перекопа и дошёл.

Помолчали, доедая дыню. Фрол снова подсел к пушке, посматривая в сторону готовящихся к молитве татар, трое его товарищей задумались, осмысливая услышанное.

— А почему ты сейчас так с царём встретиться опасался? — поднял на старика глаз Андрий. — Или он так и не дознался о том, кто его предал?

— А ты сам подумай, — раздражённо фыркнув, ответил за Фрола Митар. — Царский венец в руках его супротивника, Василия Шуйского оказывается и тут же Фрол, что о том, где тот венец прятали, догадываться мог, куда-то сразу запропал. Даже если царь и дознался об измене этого Гаврилки Ломтя, всё равно сомнение останется; не заодно ли они были? Обязательно в пыточную поволокут.

— А я слишком стар для того, чтобы на дыбе под плетью ката висеть, — подтвердил его слова старик. — Если бы не нужно было государю весточку о готовящемся восстании передать, нипочём бы сам ему на глаза не полез.

— Но ведь обошлось же, дядько Фрол! Не взяли тебя на дыбу!

— Покуда обошлось А как оно по возвращению на Русь обернётся, один Бог ведает, — ответил Андрию старик и охнул, сунувшись в амбразуре. — Ты смотри! Никак наши в атаку на татар пошли!

— Кирасиры, — Андрий бросился следом, глядя через плечо Фрола. — Красиво!

Зрелище, и впрямь, было завораживающим. Стройные ряды всадников, сверкая латами в лучах нависшего над ними солнца, одним броском молниеносным форсировали мелководную Альбу, проломившись через прибрежный кустарник и, вырвавшись на простор, вклинились прямо в центр вражеской армии, целясь на ханскую ставку.

Удар был неожиданным, а потому страшным. Волна тяжёлой, собранной в монолитный кулак конницы неслась вперёд, сметая всё на своём пути: вырвавшийся им наперерез сторожевой татарский отряд, бросившихся к коням воинов, нукеров какого-то мурзы, заполошно помахавшего перед смертью саблей и ханских секбанов, бесстрашно вставших на пути конной лавы и даже успевших дать по ней залп из своих фитильных мушкетов.

— Неужели хана изгоном возьмут? — не веря самому себе, выдохнул Фрол.

Возьмут!

Андрию очень захотелось поверить, что именно сейчас всё и закончится. Разгромят кирасиры ханскую ставку, прикончат собаку-хана и запаниковавшая орда, ужаснувшись неожиданной гибели своего повелителя, побежит, больше не помышляя о сопротивлении.

Вот только кирасиры не успели. Секбаны ценой своей смерти всё же ненадолго притормозили несущийся конный смерч, да и до ханской ставки доскакать, то же время было нужно. Джанибек к тому времени успел удрать, скрывшись за густо заросшим деревьями холмом, а по начавшим терять напор полкам ударили скрытые за тем же холмом пушки.

— Удрал, шакал! — заскрипел зубами Азамат. — Удрал!

Андрий судорожно взглотнул, во все глаза смотря как вспучилось разъярённым зверем татарское войско, колыхнулось в сторону развернувших коней обратно к реке кирасиров, норовя раздавить многотысячной массой.

— А вот теперь и наш черёд воевать пришёл, — склонился над пушкой Фрол. — Сейчас полезут, никаких ядер на супостатов не напасёшься!

— Что случилось?

Скопин-Шуйский недобро покосился в сторону прискакавшего от запорожцев гонца. Очень уж сечевики раздражали князя своим подчёркнутым нежеланием признавать его первенство и выпячиванием своего статуса равноправных союзников. Во время спуска по Днепру (как мне оперативно добрые люди донесли), едва до открытой ссоры не дошло. Только лояльность ко мне Порохни, по возможности сглаживавшего возникающие споры между запорожскими атаманами и большим государевым воеводой, позволило им относительно мирно добраться до цели и выполнить намеченный план. Но зато потом, после воссоединения под Перекопом, даже Порохня подчёркнуто посылал гонцов именно ко мне, минуя князя.

— Батько послал сообщить тебе, царь, что янычары к острожкам подступают, — как и ожидалось, сечевик, обозначив поклон, ответил мне, а не князю. — Хлопцы и так с трудом супротив басурман держатся, а тут эти христопродавцы объявились. Подмоги кошевой просит. Иначе не сдюжат товарищи, там все и полягут.

— Откуда там ещё янычары взялись? — выдохнул из-за моего плеча Никифор. — Турецкий отряд, что при хане состоял, в лоб через Альму напирает!

— Оттуда же, откуда и сипахи объявились! — отрезал Скопин-Шуйский, нарочито игнорируя бледного Сефера Герая и, обернувшись к запорожцу, отрезал: — Передай атаману, чтобы держался. Нет у меня больше людей. Всех, кого можно, в сечу бросил.

Я, вздохнув, кивнул, подтверждая слова большого воеводы. Хотя, если честно говорить, небольшой резерв у князя Михаила ещё оставался: две вооружённые фузеями драгунские сотни майора Ананьина, полсотни приданных им гренадеров, три сотни воинов Сефера, и личная конная сотня самого воеводы. Но эти крохи князь держал при себе, явно собираясь бросить в бой на том участке, где до последней крайности дойдёт. Да и Порохню, князь, по сути, не обманул. Сказал же: «кого можно». А этих, походу, пока нельзя.

Но где же Пожарский, будь он неладен? По нашим с князем расчётам, давно уже должен яростно наседавшему на мой лагерь врагу, во фланг ударить. А ведь так всё хорошо начиналось!

Разгромив в ущелье отборный отряд капыкуру, Пожарский, как мы и договаривались, сразу послал с гонца с известием о своей победе, а сам, оставив раненых под присмотром небольшого отряда, двинулся обратно, норовя обойти татарское войско по широкой дуге. Мы же, по задумке Скопина-Шуйского, получив известие о победе князя, тут же начали основное сражение, нанеся внезапный удар по ставке хана.

Всё же, как бы не старался, Пожарский не выпустить никого из оказавшихся в ловушке татар, кто-нибудь всё равно из ущелья прорвётся. Это их земля, они здесь каждую тропку знают. Вот мы и решили атаковать до того, пока до хана новость о разгроме его элитного отряда не дошла. Пусть лучше думает, что это его «гвардия» нам в спину ударить собирается, а не Пожарский с Подопригорой на помощь спешат. Так было больше шансов спровоцировать Джанибека на штурм нашего лагеря.

Именно с этой целью Тараско с его кирасирами и нанёс внезапный удар, не дав татарам нормально помолиться. Захватить самого Джанибека пи этом никто не рассчитывал, но поспешное бегство хана из собственного шатра, наверняка должно было его порядком взбесить. Особенно, если учесть, что владыка Крыма, даже удирая, не мог не заметить поднятую над кирасирами палку с прикреплёнными к ним ханскими шароварами (мои слова о том, что штаны хана Селямет Герая порядком потрепались и пора бы их заменить на другие, стали крылатыми, вызывая смех во войске, и наверняка дошли до самого хана).

Мда. Разозлить Джанибека у меня получилось. Вот только численность оказавшегося у хана под рукой войска, мы похоже недооценили. Теперь бы ещё как-то от навалившегося сразу всеми силами татар отбиться и натиск неожиданно объявившихся турецких отрядов сдержать.

— Что будем делать, Михаил Васильевич? — стараясь перекричать какофонию из грохота пушек, ржания лошадей и мушкетных выстрелов, спросил я у князя. — Если Джанибек хотя бы ещё один незамеченный нами ранее отряд в бой введёт, нам не выстоять. И князь Пожарский где-то запропал.

— Держаться, на сколько сил хватит, — Скопин-Шуйский был невозмутим. — Объявится князь Дмитрий с подмогой, выстоим, нет — все костьми тут поляжем. Тебе бы на прорыв со своим отрядом идти, государь, — посмотрел он мне в глаза. — Кони у стремянных добрые, прорвётесь. Вам бы только до князя Барятинского добраться. С поместной конницей с Крыма вырвитесь.

Ага. И все свои труды псу… ханской лошади под хвост выбросить! Я отрицательно мотнул головой, стараясь не поддаться закипающему в крови бешенству. И всё только потому, что турки тайно в Крым несколько тысяч сипахов с янычарами переправили⁈ Ну уж нет! Надо лишь ещё немного продержаться. Да где же Пожарского с Подопригорой черти носят⁈ Давно уже с войском объявиться должны были!

— Фёдор Борисович, — придвинулся ко мне Никифор. — Может Сефера пока не поздно связать? Не мог он турок, когда по округе со своими нукерами рыскал, не заметить. Как бы в спину не ударил, собака мусульманская!

— А ты думаешь, его люди дадут его без боя связать? — горько усмехнулся я. — Нам ещё посреди лагеря сечу устроить не хватало. Да и не верю я в предательство Сефера. Тогда бы он не дал Пожарскому ханскую гвардию разгромить. Этого ему точно не простят.

Или простят, если бывший ор-бей принесёт Джанибеку мою голову?

Впрочем, не прошло и получаса, как князь Михаил эту дилемму решил, отправив Сефер Герая в бой. И то, с какой яростью его воины врубились в ряды своих бывших соотечественником, купировав очередной прорыв, окончательно поставило точку в вопросе лояльности ко мне новоиспечённого касимовского хана.

А следом настала очередь вступить в бой и самому князю.

— Государь, молю, уходи, — встав во главе последнего резерва, князь Скопин-Шуйский ещё одну попытку уговорить меня оставить войско. — Ещё немного и будет поздно, — и поняв, что уговорить не удастся, добавил: — Тогда хотя бы понапрасну в бой не лезь. Князь Пожарский вот-вот с подмогой подойдёт.

— С Богом, князь, — кивнул я ему, кусая в бессилии губы. — Прости, если что не так меду нами было.

— И ты прости, Фёдор Борисович.

Я с горечью проводил глазами ускакавшего князя. Как же так вышло, что я бросаю в бой, словно простого ратника, своего лучшего полководца? Где ошибся, планируя этот злополучный поход на Крымское ханство? Что не учёл, поставив своё войско на грань поражения? Вмешательство турок, мобилизационные ресурсы крымского хана, малочисленность своего войска?

Ну, что же. Отвечать за свои ошибки я буду сам, не перекладывая вину на чьи-то плечи. А значит, настало время и самому вступить в бой. Как там говорил князь Святослав? «Мёртвые сраму не имут». Вон как раз ко мне Евстафий Корч скачет. Совсем видно припекло Порохню, раз он войскового судью простым гонцом посылает.

— Государь! Фёдор Борисович! Янычары с сипахами за стену прорвались! Гибнут в сече хлопцы! Без подмоги не выстоим!

— Так нет никого более! — чуть не плача ответил сечевику Никифор. — не видишь разве, даже князь Михаил самолично в бой ушёл⁈

— Как нет, Никифор — горько усмехнулся я. — А мы? Выводи стремянных.

Я тронул коня, набирая ход Полтысячи царских стремянных — это сила. Мы ещё повоюем.