Федор Годунов. Южный ветер

Глава 22

22 декабря 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Явился, значит?

Я широко зевнул, прикрыв ладонью рот. Тяжела ты царёва доля, тут я с товарищем Буншей полностью согласен. Ни отдохнуть нормально не дают, ни выспаться толком. И кто это выдумал, каждый день ещё до свету на утреню (церковная служба) в Успенский собор тащиться? И пропустить никак нельзя! Сразу по Москве людская молва поползёт, что де царь в православной вере не твёрд.

А мне такие слухи совсем ни к чему. Особенно теперь, когда я продавил переход Густава в православие через миропомазание. Довольно спорный переход, хотя уже был аналогичный прецедент с миропомазанием и последующим венчанием и коронованием Марины Мнишек. Иаков, скрипя зубами, чиноприём шведа в православную веру свершил, но отношения с патриархом с той поры заметно испортились.

А тут ещё задуманная мною церковная реформа в наметившуюся трещину масла подлила. Хотя это как раз понятно. Ожидать одобрения моих планов в этом вопросе от православных иерархов было бы по крайней мере наивно. Кому из них понравится, когда из-под власти церкви всех посошных людишек выводят и церковные же земли им во владение раздают? И то, что нечто подобное я два года назад на государевых землях провернул, для монахов не пример. То царёво было, а тут своё, кровное отнимают!

Ничего, перетопчутся. Я для того эту реформу сразу после возвращения из похода и затеял. Идти наперекор царю, только что дотла разорившего ханство поганых татар и находящемуся на пике популярности, далеко не каждый церковный иерарх решится. Сейчас в мой адрес проклятиями сыпать, себе дороже выйдет. Ну, а отдельных упёртых представителей русской православного церкви, быстро к ногтю на ближайшем церковном соборе прижмут. Надо же кому-то Гермогену с Филаретом помогать свет истинной веры инородцам нести.

Вот только всё же жаль, что старик похоже не на шутку обиделся. Уже полтора месяца прошло, а он всё серчает. Вот и сегодня, благословить — благословил, а прежней теплоты во взгляде нет.

— По твоему повелению, государь, — низко поклонился Василий Чемоданов.

Я слегка прищурился, разглядывая бывшего друга. Как-то сдал мой товарищ по детским играм и забавам, осунулся, вон на лбу даже глубокая складка прорезалась. По всему видать, не легко ему это четырёхлетнее воеводство в Богом забытом заполярном городке далось. Или это неверный свет горящего факела, выхвативший силуэт Чемоданова из предрассветных сумерек, этакую картину выдаёт? Хотя, а чего он хотел? И так, сам того не ожидая, благодаря батюшкиным заслугам с лютой смертью разминулся. Вон до сих пор моего гнева страшится, раз даже во дворец, несмотря на зов, сунуться не осмелился; по пути из Успенского собора на глаза постарался попасть.

— Было дело, звал, — не стал я отрицать. — Да что-то долгонько ты до Москвы добирался, Васятка. По всему видать, не спешил.

— Занедужил по пути, царь-батюшка, — затоптался Чемоданов, хрустя снегом под ногами. — Нутро шибко застудил да в горячке слёг. Уж не чаял и живу быть.

А, вон оно что! Это выходит он после тяжёлой болезни такой квёлый? Тогда, понятно. В это время в связи с полным отсутствием антибиотиков от банального воспаления лёгких каждый второй умирает. Тут всё от стадии подхваченного заболевания и силы иммунитета болящего зависит.

С иммунитетом у Чемоданова, похоже, всё не так уж и плохо. С нервами беда. Хотя, я бы на его месте под этаким перекрестьем глаз тоже занервничал. Впрочем, сам виноват. Пришёл бы как положено во дворец, записался на приём у Семёнова и мы бы спокойно без лишних глаз переговорили. А раз сам на прилюдную беседу напросился, терпи теперь. Всё же большинство придворных, что сопровождали меня на утреню, сына царского дядьки сразу узнали, а тем, кто не узнал, уже объяснить успели. Вон как за спиной увлечённо шепчутся. И сейчас, наверняка, чуть ли не ставки делают, гадая как поступит царь со своим другом детства и несостоявшимся убийцей; ещё дальше куда сошлёт или к себе приблизит?

— Все под Богом ходим, — перекрестился я. — По всему видать, ещё не пришло твоё время перед ним за свои грехи ответ держать, — не удержался я от намёка на неудачное покушение четырёхлетней давности. Помиловать, не значит забыть. — А звал я тебя, Васятка, для того, чтобы клятву, что дядьке Ивану на его могиле дал, исполнить. А то, и впрямь, помрёшь, а дело не сделано. Значит, так. Две недели тебе сроку, чтобы невесту по сердцу сыскать. Коли есть кто на примете, сватов пошлём, нет, по моему выбору девицу под венец поведёшь. Я как раз княгиню Марию Шуйскую замуж за валашского господаря выдавать буду. Заодно ещё одну свадьбу сыграем. И сразу в вотчину свою отъедешь, — добавил я стали в голос — Покуда наследник не появится, там безвылазно и сиди. В Москву не ногой. Понял ли?

— Понял, государь, — ещё больше побледнел Чемоданов.

— Тогда ступай. С невестой или без неё, через две недели жду.

Ну вот, дядька Иван. Часть своего долга я тебе возвращаю. Пусть род Чемодановых и дальше на Руси существует. А там посмотрим. Может твоего Васятку и к делу пристрою. В Мангазее на воеводстве он неплохо справился, а у меня с дельными управленцами большой недобор.

— Вправду говорят, что ты милостив, Фёдор Борисович, — усмехнулся стоящий рядом Георгий Саакидзе. — У нас бы за этакое злодеяние кожу живьём содрали, а ты его женить собрался.

— А я не ему, я отцу его милость оказываю, — усмехнулся я в ответ. — Иного бы не пощадил.

Во дворце, отмахнувшись от толпы придворных, быстро ушёл к себе в кабинет, кивнул Семёнову.

— Есть что-то важное?

— Гонец уже ночью из Азова от воеводы Никиты Аладьина прискакал. Ушёл турецкий флот из-под города. Не решились турки на осаду.

Я хмыкнул, не удивлённый полученной новостью. Нужно быть полным идиотом, чтобы имея в наличии всего восемь галер и три тысячи набранного в Имерети и Восточной Анатолии отребья, чтобы на зиму глядя, такую крепость как Азов в осаду брать. Это Насух-паша погорячился. Для того чтобы Густава из Кефе выгнать, посланных великим визирем сил хватило, а дальше можно было не соваться.

— На что надеялись? — высказал я своё недоумение вслух. У Ананьина в крепости воинов не меньше и не чета турецким будут. Зима опять же близко. Донцы рядом.

— Теперь до следующего года султан большого войска не пришлёт.

— В следующем году туркам не до Азова будет, — весело оскалился я. — Я ещё из Кефе к калмыком гонца отправил, — напомнил я секретарю. — Велел сообщить, что де царь весь Крым от татарвы очистил и теперь эти земли своим степным союзникам жалует. Вот только поспешить нужно, покуда пустующие пастбища ещё кто не занял. С турками калмыкам не совладать, — продолжил я свою мысль. — Силы не те. Но и османы без большого конного войска умаются за ойратами по степи гоняться. Вот пусть друг друга и треплют. А мы тем временем Азов ещё больше укрепим да верфи к весне под Воронежем заложим.

— Лишь бы до Крыма мирно прошли, нехристи, — выразил озабоченность Семёнов. — Как бы на окраинах баловаться не начали. Степняки — народ коварный.

Коварный. И хищный. Тут даже не поспоришь. Что без присмотра лежит — мимо не пройдут. А у меня по весне массовое заселение бывшего Дикого поля планируется. Земли там плодородные, климат мягче, а у меня тысячи бывших невольников, освобождённых в Крыме, без дела сидят.

Ну, насчёт «без дела», я, конечно, преувеличил. Какая-то часть покинувших полуостров рабов в Азове осталась; город укрепляют, несколько небольших крепостей в лимане строят. Других я временно расселил вокруг крупных городов, определив на действующие заводы и фабрики, строительство верфи под Воронежем, постройку новых заводов. Вывезенного из Крыма зерна и скотины должно хватить этакую ораву до весны прокормить. А там уже начнётся обратный процесс.

На южных рубежах русского царства я решил создать что-то вроде военизированных поселений. Каждый переселенец получит не только надел земли, орудия труда для её обработки и семена и зерно для посева, но и будут достаточно хорошо вооружен, благо трофейного оружие из Крыма мы целыми обозами вывозили. Вот и станут хлебопашцы не только землю пахать, но и воинскую службу нести, объединяясь в случае набега под рукой назначенного сотника, что будет их воинскому делу обучать. Крупного нашествия после разгрома Крымского ханства и ногайских стойбищ можно не ждать, а против мелких отрядов, засев за частоколом, до прихода подмоги выстоять смогут.

Учитывая, что будущие поселенцы освобождались от государевых податей, проблем с заселением пустующих земель, думаю не будет. Тем боле, что я издал указ, о неделимости земельных наделов среди государевых и теперь монастырских крестьян и наследовании всей земли только старшим сыном. Думаю немало младших сыновей, оставшихся ни с чем, тоже к новым землям потянуться. Ну, или ряды рабочих на стройках или заводах опять же пополнят.

В общем, и им, и государству хорошо. Мне дополнительное укрепление южных рубежей, освоение пустующих земель, сокращение дефицита рабочей силы на заводах и стройках, обездоленным людям — возможность обзавестись хозяйством, получить крышу над головой, заработать на прокорм себе и семье.

Разве что жаба немного душит. Земли там плодородные. И всё это богатство мимо казны пойдёт. Зато избытки продовольствия в продажу поступят, рынки оживятся, товарооборот увеличится.

И что ещё немаловажно, поселенцы станут противовесом старому, донскому казачеству, к тому же существенно сократив приток на Дон беженцев с Руси. Бегут в основном крестьяне. А тут и добираться ближе, и земельный надел беспошлинно дают.

Вот только калмыки…

Первые года два переселенцы будут практически беззащитны. Пока устроятся, пока хоть немного воинскому делу обучатся. Грабь да жги в своё удовольствие.

— Ляпунову в Астрахань пошли указ, чтобы калмыков до самого Крыма проводил, — приказал я. — Пожарского по весне с поместной конницей пошлём: поклон калмыцким тайши от меня передать. Малой опять же со своими кирасирами без дела мается. Что ещё?

— Аглицкий купец, Джон Белтон на большого астраханского воеводу Прокопия Ляпунова челом бьёт, — спрятал улыбку в усы мой секретарь.

— Опять?

Я тоже улыбнулся, представив разъярённое лицо представителя Туманного Альбиона. Безпошлинную торговлю англичан с Персией я до сих пор так и не отменил. Слишком сильна была зависимость от поставляемых англичанином товаров. Но дьявол, как известно, кроется в деталях. Очень уж на Каспии «пираты» разбушевались! А за погрузку товаров на плавающие в Персию флейты, Ляпунов просил такую цену, что проще было пошлину заплатить.

— Посочувствуй купцу да отпиши, что царь-батюшка те флейты для государственной надобности построил, а не для того, чтобы чужое добро на Каспии охранять. Не хочет платить, вольному — воля. До Астрахани в моих землях, никто иноземных торговых гостей обидеть не смеет. А дальше живут людишки дикие, мне не подвластные. Я и рад бы, да ничего с ними поделать не могу. Ещё что?

— Всё, государь. — по утрам глава царской канцелярии докладывал только самое важное. Остальные вопросы решались уже днём на Малом Государевом совете. — Лызлов к тебе просится.

— Лызлов?

Я невольно поморщился. Матвей уже больше месяца как был в опале. Очень уж неприятный у меня разговор, с начавшим терять берега, главой тайного приказа тогда состоялся. И дело тут было даже не в самоуправстве моего ближника. Тот же организованный Матвеем стрелецкий бунт на пользу пошёл: и зреющее среди стрельцов глухое недовольство на ранней стадии пресекли, ещё на два полка стрелецкое войско в Москве сократили, обнаруженный на Алтае серебряный рудник воинской охраной обеспечили. Опять же начавших набирать силу князей Куракиных Матвей осадил, выставив напоказ их беспомощность во время бунта. С похищением Шуйских с Филаретом в Мстиславле ловко управился.

Я людей, не боящихся проявить инициативу и взять на себя ответственность, ценю. Не много у меня таких. Тот же Иван Куракин, даже знай он о серебреном руднике, вряд ли самовольно туда обоз со стрельцами послать решился бы. Моего возвращения дожидаться бы стал. И как итог, ушёл бы обоз Алтай не этим летом, а будущей весной. Что вылилось бы практически в год потерянного времени.

Но вся соль в том, что даже действуя в интересах государства, Лызлов всё больше начал тянуть одеяла на себя, укрепляя собственную власть и влияние. И вот уже у главы тайного приказа появились собственные тайны, в которые он даже меня посвятить не удосужился.

А зачем царя-батюшку попусту беспокоить да от важных дел отрывать? У него же всё под контролем. И Грязные под контролем, и Куракины, и даже матушку наследника престола князя Скопина-Щуйского умудрился в оборот взять.

Мда… Княгиня Елена уже месяц как в Новодевичьем монастыре постриглась. Сама ушла. По крайней мере князь Михаил думает, что сама. Мол, сына вырастила, внука дождалась, теперь можно спокойно из мира уйти да за мужа покойного помолиться.

Но вопроса, почему я об измене княгини не от Лызлова узнал и даже наоборот, он Михайлу Бутурлина в лесочке прикопал, чтобы правду скрыть, это не отменяет.

Была у меня мысль Матвейку рядом с Бутурлиным положить. Чего уж там говорить, была. Вот только где я этому прохиндею замену найду? Кадровый голод, чтоб ему. Пришлось ограничиться последним китайским предупреждением. С тех пор Матвей даже о насморке у нищего на паперти спешить доложить. Но не с утра же? Раз спозаранку на приём просится, значит что-то серьёзное случилось.

— Государь! Сигизмунд умер!

— Чего, — приподнялся я с кресла, решив что ослышался. — Почему умер? Кто разрешил?

Вообще-то столь скоропостижной смерти польского короля ничто не предвещало. Так-то он в реальной истории ещё больше двадцати лет прожил. Другой вопрос, что разозлённый постоянными покушениями и воодушевлённый планами посадить на польский трон своего ставленника, я собирался этот срок изрядно сократить. Но опять же, умереть Сигизмунд должен был в конце весны. К тому времени и Густав с женой и пасынком поближе к границам Речи Посполитой перебрался бы, и люди Подопригоры, пересекая границу под видом казаков по одному до Варшавы, где их уже ждал пан Мацей Доморацкий, успели бы добраться. А там уже дело за польским капитаном, умудрившимся пробиться в королевскую свиту, встало бы. Хочет получить от нового короля универсал на набор нового полка, пусть расстарается. По слухам Сигизмунд по Варшаве зачастую с малой охраной ездит. И Никифора рядом с ним нет!

А дальше всё просто. Не думаю, что на последующих за этим выборах короля шляхта поддержит кандидатуру Владислава несовершеннолетнего сына Сигизмунда. Им только мальчишки на троне не хватало! Австрийцы, скорее всего, в эти выборы не полезут. У них там свой передел власти. А юный шведский король Густав Адольф слишком молод, чтобы хоть как-то на них повлиять.

И тут неожиданно появляются реальные шансы на корону у Густава, двоюродного брата последнего польского короля.

Я усмехнулся, вспомнив нашу первую встречу с принцем, его заявление о своих притязаниях на польскую корону. Он меня изрядно повеселил тогда. Кто бы мог знать, что эти абсурдные претензии через несколько лет станут вполне реальными? И что я сам буду делать всё, чтобы одеть корону на голову взбалмошного шведа?

— Того не ведаю, государь, — развёл руками Лызлов. — Гонца расспросить?

— Толку с того спроса, — недовольно поморщился. — Да и какая теперь разница, отчего умер Сигизмунд? Главное, что умер! Ладно, ступай.

Лызлов поспешно вышел, а я ещё долго сидел за столом, размышляя. Как же не вовремя, а? Неожиданная, преждевременная смерть польского короля спутала весь план, заставляя ускорятся, спешить, суетиться. Теперь нужно было срочно женить Густава на Марии Шуйской и спешно отправлять его в Польшу прямо отсюда из Москвы, а не из Брянска, который я собирался дать бывшему господарю в вотчину. И мне будет сложно убедить патриарха в том, что этот отъезд был совершён без моего ведома. А там ещё Густав царевича Ивана католичество принять заставит!

Я невольно вздрогнул, представив реакцию отца Иакова на это известие. А там и по Москве слухи поползут. Вот только отступать я не намерен. Если удастся Густава на польский трон возвести, что там от этой Польши года через три останется? Нельзя такую возможность упускать!

— Иван! — гаркнул я, зовя своего секретаря. — Шведского принца пусть немедленно сыщут и сюда привезут. И чтоб трезвый был! Нужно будет, водой ледяной окатите. Живее!

Я проводил взглядом бросившегося к двери секретаря и неожиданно успокоился. К добру ли, к худу так рано умер Сигизмунд, уже не важно. Время сомнений прошло. Пришло время действовать.