Федор Годунов. Южный ветер

Глава 5

23 мая 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

От литного топота тысяч копыт дрожит земля, давит на плечи тяжёлым ни чем не передаваемым гулом. Конское ржание, яростный рёв кирасиров, бряцанье оружием. Даже чайки, до того кружившие над головой, порхнули в сторону, разлетаясь над Доном. Со стороны конной лавы резко пахнуло конским потом.

— Вот же пентюхи шебутные! — я с досадой бросил удочку в траву. — Просил же Малого подальше отсюда свои учения проводить! Всю рыбу мне перепугали окаянные!

— А всё потому, государь, что молод ещё Тараско, чтобы в генералах ходить, — прогудел в бороду князь Барятинский. — Разумения в нём нет. Потому и учения эти недалече затеял, чтобы на виду быть и перед тобой, Фёдор Борисович, на коне покрасоваться. И невдомёк ему, что тем самым царю-батюшке отдыхать мешает.

— Ишь ты! — несказанно «удивился» я. — Это что же выходит, Тараско нарочно мне всю рыбную потеху порушил?

— Он ещё и насмехался поутру над тобой, Фёдор Борисович, — тут же наябедничал Никифор. — Мол, рыбу сетью ловить нужно. Иначе и не рыбалка это вовсе, а так, баловство одно!

— И ты, Брут! — с горечью воскликнул я. Реплику, судя по лицам, не оценили. Разве что Семёнов, едва заметным движением губ улыбку изобразил. Ну так ему по должности положено, хотя бы в общих чертах биографию Цезаря знать. Как-никак глава царской канцелярии и думный дьяк. Ну, и ладно. Я и в более доступной форме выражаться могу. — На Печору вместе со всеми полками сошлю, — придал я лицу самое зверское выражение, на которое был способен. — Пусть там свои учения устраивает! А вы что здесь делаете? Что за людишки? Почему по лагерю кто попало шляется, Федька?

Князь Барятинский склонил виновато голову, напоказ демонстрируя раскаяние. Как-никак первым воеводой всей поместной конницы, одновременно возведя в окольничие, я именно его назначил. А, значит, контроль окрестностей и разведка, в отсутствие лёгкой конницы Подопригоры, на нём. Другое дело, что в данный момент мы с ним разыгрывали представление перед двумя мнущимися с ноги на ногу атаманами, стоящими чуть в сторонке и уже больше часа ожидавшими, пока я на них внимание обращу.

Ну, а чего они хотели? После разгрома под Тулой отряда атамана Баловня, отношения с донскими казаками заставляли желать лучшего. Донцы злобились, начисто забыв, что это они приняли самое деятельное участие в моём свержении и в дальнейшем разорении русских земель. И они же отвергли все мои попытки хоть как-то с ними договориться. Как итог, заехавший в прошлом году к казакам по пути из Персии в Москву думный дьяк Власьев был всячески обруган, получив категорический отказ от участии донцов в предстоящей войне.

И теперь я перешёл к военной составляющей наметившегося противостояния. С Севера над Доном нависла армия князя Пожарского состоящая и трёх тысяч поместной конницы князя Барятинского, четырёх тысяч кирасиров генерала Тараски Малого и и двух драгунских рот майора Аладьина. А с Востока, беря казаков в клещи, двигался с двумя тысячами конницы большой астраханский воевода Прокопий Ляпунов.

В общем, я рисковал, отчаянно блефуя. Не было у меня ни времени, ни желания вести с Доном войну.

Во-первых, тем самым я уничтожу ценный ресурс. Это сейчас донские казаки плохо контролируемая сила, от которой не знаешь чего ждать; то ли они на турок за зипунами пойдут, то ли черкасов решат пощипать, то ли обратно в сторону Русского царства развернутся. Поди, угадай. Но в будущем, прочно войдя в орбиту влияния Русского государства, донцы принесут много пользы, помогая осваивать и защищать новые территории.

Во-вторых, лёгкой победы тут ждать не приходится (это если вообще удастся победить). Донское казачество, на данный момент — сила внушительная, а за свою землю сражаться они будут отчаянно. Не для того я свою армию создавал, чтобы её в бессмысленной бойне сточить!

И, в-третьих, даже если удастся победить, дальше что? Свято место пусто не бывает. Возможности заселить эти места у меня просто нет. И без того людской ресурс сильно ограничен. А любые пришельцы извне, поселившиеся в самом подбрюшье русского царства, мне точно не понравятся.

И в конце концов, нет у меня времени с донцами бодаться. Меня Скопин-Шуйский с Порохнёй ждут. Не смогу заставить донцов вступить в войну на своей стороне, ну и чёрт с ними. Позже будем эту проблему решать.

Поэтому оставалось блефовать, изображая решимость идти до конца. Вот и пришлось посланцам донского войска больше часа простоять, ожидая, пока царь закончит рыбачить. Я такой встречей им не только ответочку за бесчестье Власьева послал (не велики персоны, раз царь не то, чтобы восседая на походном не встречает, а даже отвлечься от потехи не удосужился), но и свою готовность к войне продемонстрировал, показав заодно в действии атаку кирасирских полков.

Честно говоря; внушительно выглядит. Даже на меня, не раз бывавшего на учениях, грозный напор монолитной массы тяжёлой конницы впечатление произвёл. Вот пусть теперь и думают, готовы ли они мне сражение дать или всё же стоит попытаться договориться?

— А это царь-батюшка, Феохвилат Межаков и Иван Черкашенин, — искривив губы в ехидной улыбке, сообщил мне Никифор. — От донцов к твоей милости с поклоном пришли.

О поклоне здесь речь не шла. Вон как Межаков супит брови да желваками на скулах играет. Сразу видно; не по нраву пришёлся атаману оказанный мною приём. Не привык словно проситель ждать. Черкашенин держался менее вызывающе, разве что в раскосых глазах лёгкая усмешка затаилась. Пожилой казак явно оценил разыгранное перед ним представление и теперь спокойно ждал; к чему я веду. Но спину держал тоже прямо, не гнулся.

— Неужто решили от воровства отстать и моей воле покориться⁈ — подпустив в голос щепотку сарказма, удивился я. — То дело! А то как царство православное зорить да грабить, охотников на зов самозванца немало нашлось, а как туркам да татарве укорот дать, не докличешься.

— О каком воровстве речь ведёшь, Фёдор Борисович? — выступив вперёд, всё же обозначил поклон Черкашенин. — Мы тебе, русский царь, не присягали, а потому в твоём подданстве не состоим. Над Доном государя нет.

И ведь, что характерно, почти не врёт, подлец! Во время моего первого, скоротечного правления донцы уже руку ЛжеДмитрия I держали, а после его гибели общей присяги не приносили никому. Кто-то выступал на стороне второго самозванца, кто-то поддержал Шуйского, а некоторые действовали самостоятельно, выкликивая на круге карманных царьков. Так что, если с юридической стороны посмотреть, по отношению лично ко мне, со стороны донцов никакой измены не было.

— Так вы не против меня, вы против всей земли русской воруете, — решительно отмёл я довод атамана. — А эта измена ещё хуже будет! Забыли откуда на Дон прибежали? — пронзил я взглядом Черкашенина. — Забыли! А присягу если не мне, то моему батюшке порушили. Или, может, атаман Карела с казаками по дороге перепились да на чью сторону встать должны были, перепутали?

— За казаков не скажу, государь, — хихикнул за спиной Никифор. — А Карела до выпивки шибко охочь был. Всё, чем его Гришка Отрепьев за помощь в воровстве наградил, по кабакам пропил.

— Значит, не впрок наворованное лихоимцу пошло, — перекрестился Барятинский. — Не сподобил Господь.

— Вот и выходит, что воля ваша на крови да измене жиждится, — сделал вывод я.

— Наша воля не в твоей власти, царь, — вступил в разговор Межаков. — Мы за неё все как один, костьми ляжем.

Вот страсти и накалились. Если мне атаман, находясь в окружении моих воинов, дерзить и угрожать начал, значит, мы к тому пределу подошли, за которым только война. Теперь нужно обозначить донцам не самые радужные перспективы этого противостояния и, убрав кнут, аккуратно сдать немного назад, вытащив пряник.

— Костьми лечь — дело нехитрое, — остановил я взмахом руки, потянувшихся к саблям рынд. — А только пользы с того ни мне, ни вам не будет. Если я ваши станицы порушу да разорю — то только басурманам в радость.

— Порушишь ли?

— Может и не порушу? — твёрдо взглянул я в глаза атаману. — Война — дело непредсказуемое, никогда заранее не знаешь, за кем верх будет. Но одно я вам, казаки, могу обещать твёрдо, — я встал с табурета. — Если мы к согласию не придём, я всё ваше казачество воровским объявлю, а патриарх Иаков анафеме придаст. И не будет с тех пор вам, донским казакам, места на земле русской. Ни жалованья, ни припасов, ни зелья огненного. С любым донцом, что в пределах моего царства объявится, воеводы как с вором поступать будут. Не будет вам, покуда я жив, покоя.

Я вновь сел, не сводя внимательного взгляда с атаманов. Межаков ещё больше набычился, упрямо наклонив голову. С этим всё понятно; сдохнет, но не прогнётся. А вот Черкашенина, похоже, проняло. Понимает старый атаман, что в случае полного разрыва с Москвой и длительной экономической изоляции, донским казакам просто не выжить. Слишком велика зависимость станичников от поставок продовольствия и огненного зелья из русского царства.

— Но я не хочу воевать с вами, — заявил я уже только ему. — Мы один народ, чтобы вы там о себе не думали. Принесите мне присягу, как в прошлом Фёдору Ивановичу присягнули, дайте клятву больше в пределах Русского царства не озоровать и заодно против наших врагов стоять, — продиктовал я свои условия. — А я в свою очередь прощу донским казакам все их вины и обещаю казацкие вольности не ущемлять. Вам, казак, и решать: будет ли промеж нас мир или война лютая. Ступайте. Я буду ждать ответ.

Ну, всё, хватит на сегодня. Что-то вымотали меня эти гляделки с атаманами. Ещё и эта рыбалка, будь она неладна! Вся спина под шубой взопрела. И ладно, хоть поймал бы чего.

— Государь, — не дав даже подняться, сунулся ко мне Семёнов. — Гонец к тебе от дьяка Власьева. В твоём шатре дожидается.

— От Власьева? — переспросил я. Если я и ждал из Москвы вестей, то от Лызлова или Куракина, но никак не от главы Посольского приказа. — Случилось чего?

— Того не ведаю. А только Афанасий Иванович Федьку Лихачёва прислал.

— Чего⁈

Две сотни метров до шатра я почти пробежал, с трудом сдерживая шаг. Это что же должно было случится, чтобы Власьев своего заместителя вместо простого гонца за тысячу вёрст послал? Нам Англия войну объявила или персидский шаг внезапно скончался?

— Говори! — рявкнул я на дьяка, нацелившегося было бухнуться в ноги. — Что случилось⁈

— Гонец из Валахии в Москву прискакал, — опешил от моего напора дьяк. — Там турки нового господаря поставили.

— И что? — растерялся теперь уже я.

Какое мне дело до Дунайских княжеств? Там правители чуть ли не каждый год меняются. То турки очередного господаря свергнут, то поляки, то австрийцы. В этот раз турки что-то припозднились немного. Они Раду Михню ещё в середине марта на валашский престол возвести должны были. Хотя. Пока гонец с Дуная до Москвы добрался, пока с Москвы сюда. Не так уж и сильно припозднились.

Другой вопрос; чего это Власьев так всполошился? Что ему до этого Михни? Того уже через месяц с валашского престола сковырнут!

— Так с тем гонцом новый господарь извещает, что на помощь к тебе против крымского хана воевать придёт!

— Кто⁈ Михня⁈ Зачем⁈

— Да какой Михня, царь-батюшка? Густав!

— Густав? — переспросил я, начиная постепенно осознавать масштаб катастрофы. — Да как так-то⁈ Лучше бы на нас Англия напала. Нам не привыкать; отбились бы как-нибудь.

— Наловчились московиты из пушек бить! — Грицко Черномаз, атаман керсунского куреня, весело оскалился, оглянувшись в сторону чернеющей в сумерках стены, придвинулся к огню. В только что взятой крепости, полной удушливого дыма и гари, сечевики оставаться не пожелали, предпочтя скоротать ночь на свежем воздухе возле костра. — Я думал, мы здесь надолго застрянем. Знатная пушка!

Игнатий, помешивая большой деревянной ложкой кашу в пузатом котле, мысленно согласился с ним. Ловки. Умеют. Ему ли не знать, коль сам пушкарскому делу знатно обучен? За три дня в крепостных воротах брешь пробить, суметь надо! Выходит не зря с этим бронзовым монстром корячились, вытаскивая со струга на берег.

— Пушка, может, и знатная, а только на долго её не хватит, — заявил седоусый Лешко Жемяк, попыхивая люлькой. — Выдел я, что с ней, к концу дня было. Из жерла густой дым валил.

— А им надолго и не нужно, — влез в разговор, баюкая раненую руку, Януш, молодой поляк из-под Кракова, пришедший на Сечь в прошлом году. — Стены ханской столицы проломят и ладно. Больше у татар крупных городов нет.

— Не скажи, — облизнул ложку Игнатий. — Я слышал, что старшины с московитским царём порешили ещё Гезлёв на саблю взять. То правда, батько? — оглянулся он на Грицко.

А у кого ещё он мог спросить как не у куренного атамана? Тот, хоть с Порохнёй и не очень ладил, но на воинском совете по своей должности присутствовал. Вот пусть обо всём и поведает.

— Правда, — не стал отрицать тот. — Но только Гёзлев. Другие приморские города трогать не будем. Царь султана разгневать боится.

Вокруг костра зафыркали, делясь колкостями об пугливых московитов. Вот, они, казаки, никого не боятся. Совсем недавно в ту же Московию в гости сходили, бывало и польскую шляхту щипали, а захотят и к самому султану за зипунами наведаются. На том лыцарство и стоит, что никому из окрестных государей не кланяется.

— А за Гезлёв, выходит, турецкий хан не осерчает?

— А Гёзлев под рукой хана стоит. Там только в крепости турецкий гарнизон, — хмыкнул Грицко. — Порохня сказал, что мы предложим туркам уйти. У нас, мол, войны с султаном нет. А нет захотят уходить, так запрём их в крепости и пусть сидят, с голоду подыхают. А если в драку полезут, то сами виноваты, раз первые напали.

— А как же здесь? — не понял Януш — Это же тоже турецкая крепость, — кивнул он в сторону Ислам-Кермена.

Атаман, не спеша с ответом, достал ложку из-за голенища, зачерпнув густого варева, снял пробу. Казаки терпеливо ждали, щурясь на пламя костра.

— Так мы с ними тоже первыми воевать не начинали, — терпеливо начал объяснять Грицко. — Забыл, что царский воевода, когда мы сюда по Днепру спустились, к ним вестника послал, велев сообщить, что мы на Крым войной идём, а с султаном у царя мир. Требовал пропустить. А они отказались и по чайкам палить стали. Выходит, и тут сами виноваты.

Игнатий мысленно усмехнулся. Можно подумать, что султан будет вникать в такие тонкости. Факт захвата и разрушения турецкой крепости налицо. А то, что она дорогу на Крым загораживала — дело десятое. Турки эту землю своей считают, а значит, раз здесь без спросу с войском появился, уже войну с Оттоманской Портой начал. Да и крымский хан султанскую власть над собой признаёт. И потому нападение на него Турция без внимания оставить тоже не может.

Хотя, с другой стороны, в последние годы запорожцы и турецкую Варну разграбили, и Крым изрядно пощипали, самому хану горло перерезав. И ничего. Как стояла Сечь, так и стоит. Никаких турецких войск на Днепре так и не появилось. Видать, правду говорят; не та стала Оттоманская Портаа, не та.

Но все эти взаимоотношения русских с турками и возможная реакция султана, Игнатия совсем не интересовала. Не для того, он этот разговор затеял! Его значительно сильнее отсутствие самого Годунова беспокоило.

Панкрат Велков был родом из Ельца, родившись в семье местного пушкаря. Он прекрасно помнил тот день, когда Борис Годунов, отец нынешнего царя, лично провожал отправляющихся для обучения в заморские страны новиков, обещая, что после возвращения найдёт им службу. Как счастлив он был тогда, мечтая о триумфальном возвращении, и как жестоко ошибся в своих мечтах.

Прошло два года и до далёкого Мюнхена дошла весть о свержении Годунова. А вслед за вестью пришла и нужда. Панкрат, так и не доучившись в университете, брался за любую работу, попрошайничал, голодал. И когда совсем уже было отчаялся, встретил отца Леопольда. Старый священник приютил, обогрел, помог. Он же и объяснил, что всё случившееся на Руси, вина схизматиков, отринувших истинную веру, что только принятие католицизма может спасти Московию.

Вскоре в лоно ордена приняли нового адепта, а вместо Панкрата Велкова появился брат Игнатий. Именно он и стал глазами и ушами святых отцов в закостеневший в своих грехах стране, именно он, вернувшись в родной Елец, сам того не ведая, нечаянно присоединился к будущему войску вернувшегося на Русь Фёдора Годунова.

Узнав о том, кто скрывается за личиной простого сотника, молодой иезуит долго молился, благодаря Господа. Это был знак. Их встреча не могла быть случайностью. Ему, ничтожному рабу Господа нашего, было предначертано стать орудием его, что покарает царя-схизматика.

Неудача с отравленной книгой лишь укрепила Игнатия в его вере. Просто ещё не пришло время для Фёдора держать ответ за свои грехи перед Господом.

Разгром христианского войска и подлый обман главного царского приспешника, Василия Грязного, ещё сильней разожгли в сердце молодого иезуита жажду смерти проклятого Годунова, фактически превратив её в одержимость. Именно она привела адепта игнатианцев в Сечь, именно она заставляла с надеждой ждать известие о прибытии царя. Вот только Фёдор самолично идти на соединение с запорожцами не спешил, прислав лишь часть войска под командованием князя Скопина-Шуйского.

Игнатий начинал терять терпение.

— А сам царь когда к нам с войском присоединится? — задал он главный вопрос. — Сказывали в Сечь придёт — не пришёл, затем у Тавани обещал объявится. Вот она, Тавань.

— Кошевой сказал, не придёт сюда царь Фёдор. Он со своей конницей нас у Перекопа ждать будет. У него вишь с донцами неурядицы. Вот у Дона и задержался.

«Задержался, выходит», — Игнатий в бессильной злобе стиснул кулаки — «Ничего. Он долго ждал. Он ещё немного подождёт».