Федор Годунов. Южный ветер

Глава 4

16 апреля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Скачущий по Соборной площади гонец заставил сжаться сердце в недобром предчувствии. Так бывает иногда; вроде и худых вестей ждать неоткуда, и рожа у посланного с вестью холопа благостная, а у тебя венам неприятный холодок бежит. Вот и этот посланец спешил ко мне явно с доброй вестью, а я мысленно уже Бога молил, чтобы Никифор, двинувшийся с двумя рындами наперерез всаднику, этого лиходея восвояси завернул.

Не завернул. Наоборот, сам, раззявив рот в радостной улыбке, вслед за гонцом ко мне тронулся.

Удавлю, поганца! Больше трёх лет при моей особе в должности начальника охраны состоит, а так и не научился определять: кого можно к царю-батюшке пускать, а кого немного и придержать не грех.

— Кто это, Федя? — оглянулась Мария, так и не сев в возок. Она побледнела, по-видимому, уловив моё беспокойство, сжала побелевшими пальцами золотую брошь на груди.

— Сейчас узнаем, — проворчал я в ответ.

— Государь, — заблажил гонец, рухнув с коня на колени. — Моя госпожа, княгиня Елена Петровна к тебе с радостной вестью послала. Сестра твоя, княгиня Ксения, родила!

— Родила⁈ Кого⁈

— Мальчика, царь-батюшка, — холоп поднял голову, захлёбываясь словами. — Наследника!

Я мысленно выдохнул, кляня собственную мнительность. У меня племянник родился, а я тут сам себе жути нагоняю. Хотя, конечно, небольшой дисбаланс рождение сына у князя Скопина-Шуйского в устойчивость нынешней государственной системы внесло.

До этого момента официально наследницей трона считалась моя сестра, Ксения. Русь, не Франция, здесь женщинам наследовать трон не возбраняется. И хотя исторических прецедентов такого наследования до сих пор не было, но в политических раскладах такая возможность учитывалась. К примеру, мою же тётку, Ирину Годунову, после смерти мужа, царя Фёдора Иоановича, хотели на царство возвести. Другое дело, что она от этой чести отказалась, но хотели же!

А ещё можно вспомнить бывшую ливонскую королеву Марию, дочь князя Владимира Старицкого. После смерти Ивана Грозного вдова короля Магнуса, влачившая вместе с дочерью полунищенское существование в Рижском замке, неожиданно в случае смерти бездетного Фёдора Ивановича, стала первой в очереди на московский престол (права на трон Дмитрия Углицкого, в связи с непризнанием церковью брака его матери Марии Нагой с Иваном Грозным, были крайне сомнительны). Не даром мой батюшка тут же развил бурную деятельность по возвращению Марии на Родину и, выманив, через два года заточил вместе с дочерью в монастырь. Дочка, Евдокия, кстати, давно умерла, а сама Мария до сих пор в Новодевичьем монастыре живёт.

Я даже хотел её на свою свадьбу с Машкой позвать, но передумал. Зачем старые раны бередить? Она же весь мой род ненавидеть должна. Просто выделил монастырю средства на безбедное содержание инокини Марфы и игумье велел послабления бывшей королеве оказывать. Пусть в достатке свой век доживает. Не соперник она мне теперь. Впрочем, как и бывший великий князь всея Руси Симеон Бекбулатович. Того, я ещё полтора года назад, сразу после свадьбы, повелел с Соловков в Кирилло-Белозёрский монастырь вернуть.

Не дело над женщинами и слепыми стариками измываться.

Но вернёмся к нашим баранам. Теперь, с рождением мальчика сестра отодвигалась на второй план и наследником престола я провозглашу её сына. А значит, теряет права на престол и князь Скопин-Шуйский. Нет, понятно, случись со мной что, он всё равно будет править при малолетнем сыне, став регентом. Но регент, не царь, его и подвинуть можно попробовать.

Вон Иван Грозный, умирая, при своём сыне, Фёдоре, целый регентский совет из пяти бояр назначил. И что в итоге? Четверых из этого состава мой батюшка лесом послал, сосредоточив в своих руках всю полноту власти. И мать царя-младенца можно в сторонку отодвинуть. Мария Глинская об этом много чего могла бы рассказать.

Но это уже проблемы князя Михаила. Мне в наследниках что Ксения, что её новорождённый сын, большой разницы нет. И в том, и в другом случае, всё на Скопина-Шуйского завязано. А от него я удара в спину не жду. И теперь я только порадоваться за свою сестру могу. Хотя…

Я бросил нечаянный взгляд в сторону побледневшей царицы. Стоит соляным столбом, глазами на гонца моргает и по всему видно, что на честном слове держится, чтобы не разреветься.

— Ты чего, Маша? Экая радость, а на тебе лица нет! — краем глаза замечаю, как рынды начали оттеснять столпившихся царедворцев от возка, расширяя вокруг нас пустое пространство. Молодец, Никифор! Нечего тут всяким в такие моменты поблизости ошиваться. Начнут потом сплетни разносить. — Если ты печалишься о том, что в поход ухожу, то понапрасну. К зиме, если Бог даст, вернусь.

— Я не о том печалюсь, — шмыгнула носом жена. — Знаю, что вернёшься. Я о том молится денно и нощно буду!

— А о чём тогда? — уже начал догадываться я.

— Жениться тебе снова нужно, Феденька, а меня бесплодную в монастырь отправлять! Вон Ксения и годами старше, а сына князю Михаилу родила. А тебе тем паче наследник нужен. И Машка Грязная мне намедни по секрету сказала, что в тягости. Одна я, словно проклята, пустая хожу! Ты царь, а не князь какой или боярин! Если царица родить не может, нужно её со двора гнать. Как великий князь Василий Иванович со своей женой Соломонией Сабуровой поступил.

— Так он к тому времени уже двадцать лет на ней был женат, — опешил от неожиданности я. — А мы всего полтора года как вместе живём. Нашла с чем сравнивать!

— Зато, сказывают, Иван Васильевич своего сына царевича Ивана с Евдокией Сабуровой уже через год развёл.

— Иван Васильевич, — начал было я отповедь и осёкся, подозрительно уставившись на жену. Увлечения историей я за своей женой раньше не замечал. От слова «совсем». Откуда, спрашивается, такая осведомлённость?

— Это кто же тебе сказывает, а? — зло поинтересовался я, но, увидев упрямое выражение появившееся на лице царицы, мысленно махнул рукой. Времени просто нет, правду из неё выколачивать. Ладно. Сегодня же повелю Лызлову сыск начать. Вокруг Марии не так много народу крутится. Он этих шептунов быстро выявит. — Ладно. Ехать пора, — я обнял жену, поцеловал, прошептал губами прямо в ухо: — Эти глупости ты из головы выброси. Я тебя люблю и другая мне не нужна. Вернусь из похода, всерьёз рождением сына займёмся. И знай, тот кто тебе о монастыре нашёптывает, то враг наш тайный. Он не только тебе, но и мне зла желает. Завтра в Троицу Матвей Лызлов прискачет. Расскажешь ему всё? Обещаешь?

Мария кивнула, изо всех сил сдерживая так и не пролившиеся слёзы.

— Тогда с Богом, — открыл я дверцу возка. — Помолись за меня.

— Милости просим, государь, — сдержанно поклонился Кеплер, помахав широкополой шляпой. — Большая честь принимать ваше величество в стенах нашего университета.

Я кивнул ректору, с лёгкой грустью рассматривая жиденькую шеренгу выстроившихся перед входом в здание преподавателей и студентов. Скромненько пока всё. И на качественном, и на количественном уровне скромненько. Впрочем, на быстрый прорыв в этом деле я и не рассчитывал, а потому и горячки пороть не стал. Сейчас главное фундамент, прочную основу будущего локомотива русской науки и просвещения заложить. И эта основа сейчас передо мной стоит; глазами царя-батюшку поедает.

Собственно говоря, из более-менее известных учёных этой эпохи я к себе на службу (кроме профессорского звания, все преподаватели получали придворный чин) почти никого не переманил. Исключением стали голландский математик Адриан ван Ромен и французский доктор и химик Жан Рэ. Первого я сумел переманить у Яна Замойского, обещавшего честолюбивому голландцу должность при польском дворе. Аналогичная придворная должность, дворянство и вдвое превышающее обещанное польским магнатом жалованье, убедили ван Ромена перебраться чуть дальше на Восток. Второй, вынужденный довольствоваться скромной медицинской практикой в небольшом городке Ле-Бюге, согласился лишь после обещания щедро профинансировать его опыты.

Плюс, благодаря Кеплеру, удалось заманить ещё двух довольно именитых преподавателей: грека Иоанниса Димисианоса и немца Михаэля Мёстлина. Но эти двое приехали лишь на год, наладить учебный процесс, и этим летом уже уезжали обратно.

Ну, и пусть. Их отъезд тоже вписывался в план. Я обоим учёным щедро заплачу, как заплатил уже уехавшему в прошлом году обратно в Англию Роберту Фладду. Думается известие о том, что вернувшиеся из дикой Московии учёные, хорошо заработали и при этом них там никто «не съел», заставит кое-кого из их коллег задуматься. Только в следующий раз контракт меньше чем на пять лет, я ни с кем из них подписывать не собираюсь.

Остальные места на кафедрах, не считая богословского факультета, отданного на откуп митрополиту Феодосию, заняли мало известные педагоги, рекомендованные опять же Кеплером. Можно разве что отметить молодого Ричарда Нортвуда, ещё не успевшего обратить на себя внимание компании Бермудских островов. Пусть лучше для меня свой подводный колокол изготовит, а заодно геодезию с картографией преподаёт.

Прошлись с Кеплером и увязавшимся за нами греком по бывшим царским хоромам, заглянули в классы, посмотрели на учебные пособия: тесно, бедновато, убого. Ну ничего. Нам лишь бы ещё три года продержаться. К этому времени первые студенты обучение закончат, новое, большое здание под университет построят.

Значительная часть первого выпуска останется при университете, заполнив лакуны в преподавательском составе, тем самым сразу ослабив зависимость от притока иноземных кадров, составит костяк будущей академии наук. Наряду с монастырскими школами появятся церковно-приходские. Сейчас священники в церкви малограмотны и на роль учителей в основном не тянут. Будем это дело искоренять, постепенно заменяя их на выпускников богословского университета. Соответственно и количество учащихся в университете и профильных школах значительно увеличится.

Потому и строительство нового здания затеял. Во главе строительства я, кстати, поставил шотландца Христофора Галовея. В той прежней истории он появился в Москве на десять лет позже. В этой я столько ждать не мог, озадачив своего посла в Англии, Семёна Прозоровского, поисками и переманиванием талантливого архитектора и механика. Сейчас я его постройкой университетского здания озадачил, а, вернувшись из похода, сооружение водоподъёмной машины в Кремле и часов на Спасской башне поручу. Он умеет, он в прошлой жизни и то, и другое уже делал.

— Что с учебниками по астрономии и физики, профессор? — повернулся я к Кеплеру после окончания экскурсии по университету.

— Пишу, — под моим взглядом ректор смутился и начал оправдываться. — Не так-то легко вкратце изложить всё, что нам известно о мироздании и его законах, государь. За века об этом написаны тысячи трактатов! Поверьте, ваше величество — это очень нелегко. Вы просто не понимаете.

— Отчего же не понимаю, — усмехнулся я. — Если бы это было просто, я бы столь щедро за это не платил.

А ведь потом эти учебники с латыни перевести нужно и в типографии хотя бы сотню штук для начала напечатать. Да и нормальный алфавит заодно ввести нужно. Расходы, постоянные расходы. Вот бич и проклятье любого реформатора. Но в любом случае, этим я займусь уже вернувшись из Крыма. Пришло время воевать.

— Всё, теперь Фериз паше не устоять! — Манучар II Джакели, торжествуя, хищно оскалился. — Вот выгоним его из Ахалцихе, такой пир устрою! — мечтательно закатил он глаза. — Такого вина, что у меня в Ирушети растёт, во всей Грузии нет!

— Мы вполне могли справиться из без Теймураза, — Лаурсаб II, проводил недовольным взглядом удаляющегося гонца, привёзшего известие о приближении кахетинского войска. — После того разгрома, что мы устроили туркам в битве при Ташискари, сил для достойного отпора у них просто нет, — молодой картлийский царь оглянулся на Саакадзе: — Что скажешь, Георгий?

Тбилисский моурави (управляющий городом) не ответил, сурово поджимая губы. О чём тут говорить, если он с самого начала был противником войны с Турцией? Зачем она им? Не крохотному Картли мериться силами с одной из самых могущественных империй мира. Не им, пусть даже в союзе с кахетинским царём и Чухур-Саадским беглербегом (правитель Ереванской провинции персидского государства), вторгаться в пределы Оттоманской Порты, напрашиваясь на ответный удар. И даже то, что по странной прихоти персидского шаха Аббаса, именно его поставили во главе коалиционного войска, ничего не меняло. Вот только, несмотря на всё своё влияние на Лаурсаба, переубедить молодого царя он не смог.

Как не смог отговорить и от этой бессмысленной скачки навстречу кахетинскому войску. Слишком горяч и порывист Лаурсаб. Слишком часто бросается вперёд, не думая о последствиях.

— Конечно, недостаточно! — с энтузиазмом согласился с царём Джакели, потрепав по холке своего жеребца. Манучар, возведённый в атабеги (глава княжества) самим шахом Аббасом, уже видел себя правителем княжества Самцхе-Саатабаго, из которого был изгнан турками три года назад. — И помощи Фериз паше ждать неоткуда. Великий визирь с войском в Диярбакыре стоит (город на востоке Турции) и повернуть к нам на Север не посмеет. Он тогда всю Анатолию без защиты от персов оставит.

— Турки могут ещё одну армию собрать, — мрачно пробасил Шадиман Бараташвили, четвёртый член их небольшого отряда, взобравшегося на вершину нависающего над рекой холма. Воспитатель картлийского царя, он был главным противником Георгия Саакадзе за влияние на Лаурсаба, но в этом вопросе был с тбилисским моурави солидарен. — Или позже, замирившись с персами, к нам нагрянуть. Этакой наглости султан нам ни за что не простит.

— В том то и дело, что султану теперь не до нас будет, — обнадёжил его Лаурсаб. — С Юга на него персы навалятся, с Севера русский царь ударит, здесь мы.

— Русский царь воюет с Крымским ханом, а не с султаном, — не выдержав, вступил в спор Саакадзе. — И его земли достаточно далеко, чтобы не боятся прихода турок. Фёдор, разграбив Крымское ханство, уйдёт к себе на Север, делить богатую добычу, Аббас принудит Мурада к унизительному миру, отрезав от турецкой империи ещё кусок земли. И на кого взбешённый неудачами султан обратит свой взор? Ответ очевиден, ведь мы значительно слабее персов, и намного ближе к Стамбулу чем русские.

Лаурсаб не ответил, задумчиво смотря вдаль, в сторону ныряющей вслед за небольшой речушкой за холм дорогой. Именно оттуда по словам прискакавшего с вестью азнаура (груинский дворянин) должно было появится войско их союзника, кахетинского царя Теймураза I.

Ещё один юнец слишком рано взошедший на престол в столь тяжёлое для Грузии время. Ещё один дурак, поддавшийся на лесть и сладкие обещания хитрого русского дьяка.

Саакадзе мысленно заскрипел зубами.

Это же надо было всё так с ног на голову перевернуть? Отец Лаурсаба и дед Теймураза ещё совсем недавно просились в подданство к русскому царю, надеясь на помощь набирающего силу северного соседа в борьбе с персами. Теперь же правители Картли и Кохетии сами влезли в войну с могущественным турецким султаном, фактически воюя за интересы своих более могущественных союзников и не пролучая ничего взамен. Ведь даже если удастся вытеснить осман из Самцхе-Саатабаго, в столице княжества Ахалцихе к власти вернётся Манучар Джакели, уже признавший над собой власть персидского шаха. Они же не получат ничего!

— Возмездия не будет, — вновь вместо царя ответил Манучар. — Великий шах Аббас сокрушит турецкого волка и заставит навсегда забыть о Кавказе.

— Тогда следующими станем мы, — отрезал Саакадзе. — Пока лев бьётся с волком (лев — символ Персии, волк — Турции), мы ещё можем бороться за свободу. Они будут слишком заняты этой битвой и не дадут друг другу набросится на нас. Если лев победит, никто уже не помешает хищнику растерзать Грузию.

— Русский царь, — протянул было Лаурсаб.

— Русскому царю нет дела до Грузии, — отрезал Моурави. — Мы уже просили его о помощи. Где она? Он даже на твоей сестре, государь, отказался жениться! Этот царский посол, Власьев, много говорил о православии, взаимовыгодной торговле, совместной борьбе против Турции. Но сколько воинов он пообещал прислать на помощь, когда на Кавказ хлынут сипахи с янычарами? И обещал ли он объявить войну султану, когда это случится?

Лаурсаб смутился, не найдя достойного ответа. Старый царедворец ничего такого ему, и впрямь, не обещал.

— Мы вступили в войну не потому, что этот русский старик был так красноречив, — решил прийти на помощь своему воспитаннику Шадиман Бараташвили. — Такого было повеление шаха Аббаса. Не покорись государь его воле и вместо турецкой армии сюда пришла бы персидская. А раз вторжение неизбежно, лучше присоединится к более сильному. Стамбульский волк сейчас слабее, а после этой войны ослабнет ещё больше.

Георгий промолчал, решив больше не спорить. Какой в этом смысл, если они уже вторглись в земли Ахалцыхского эялета? Моурави уже жалел, что не смог сдержаться и влез в завязавшийся спор. Всё, чего он добьётся — это немилости со стороны шаха. Сейчас, по крайней мере, он стоит во главе войска, а значит, можно попытаться поскорей захватить Ахапцихе и убедить двух молодых царей не лезть дальше прямо в пасть волка.

— Скачут! Скачут государь!

Выкрики со стороны державшейся в отдалении свиты, раздались очень вовремя, позволив свернуть неприятный разговор. Из-за поворота вынырнула небольшая группа всадников, начав быстро приближаться.

Теймураз. Ещё один наивный юнец, что позволил русскому царю втянуть себя в бесполезную войну. Хотя, причём тут возраст? Фёдор Годунов родился в один год с Теймуразом и всего на три года старше Лаурсаба. Возраст не помешал ему вернуть себе престол, разбив сильных соперников, отразить вторжение армий польского короля и крымского хана, начать экспансию в чужие земли. Просто рядом с русским царём стоит кто-то более опытный: направляет, предостерегает, советует.

Ничего. Лаурсаб уже согласился, вернувшись из похода, женится на его сестре. Тогда он станет рядом с троном и тоже поможет юному правителю не совершать больше глупых ошибок. Его время скоро придёт. Нужно лишь немного подождать и выиграть эту никому не нужную войну.