Федор Годунов. Южный ветер

Глава 1

11 февраля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Экой ты весь растрёпанный, Феденька! — Мария весело рассмеялась, начав заботливо счищать снег с добротного, обитого волчьим мехом полукафтана. — Ещё и рукав на одёже порвали, лиходеи! И вольно тебе было самому в этакую потеху лезть?

— Ничего. Ужо им! — яростно затряс я обломком обдёрганной метлы в сторону снежного городка. — Ишь моду взяли, царя в сугроб толкать! Вот велю Матвейке Лызлову сыск учинить и всех в Сибирь сошлю, медведям усы крутить! Как думаешь, Никифор, справится этот урод с медведем?

— Эк ты его, Фёдор Борисович! Тоже мне, нашёл урода! (урод — в то время имеет значение красавец, от слова уродился), — зло фыркнул глава царской охраны, потирая ушибленный бок. Впрочем, Никифора бесился не с того, что и ему от заезжего бугая перепало, а потому, что меня от удара прикрыть не сумел. — Всё лицо после Божьей болячки (оспа) рубцами усыпано. С этакой рожей только на дороге с кистенём стоять.

— А разве у медведей усы есть? — поперхнулась собственным смехом царица, вылупив от удивления глаза — Врёшь ты всё! — она обличительно ткнула меня пальцем в грудь. — Помнишь, как на Рождество в Коломенском медвежью потеху смотрели? Там ещё мишка под дудочку плясал. Не было у него усов! Вот!

— Это потому, что его побрили, — продолжил я шутить, не став объяснять жене, что на самом деле усы у медведя есть. Вернее не усы, а коротенькие вибриссы, которые под волосяным покроем довольно сложно заметить. — Негоже лесному зверью небритыми по дворцам шастать! Чай, не кошки.

— Да ну, тебя, — прыснула Машка в варежку. — Пошли лучше пирогов купим да с горячим сбитнем попьём. Страсть как есть хочется!

Я замялся, попробовав приладить почти напрочь оторванный рукав, оглянулся в сторону поверженной цитадели. Там как раз всем участникам «снежной битвы» подносили по ковшу медовухи, а поставленный следить за снежной потехой пристав награждал победителя.

— И откуда только такой здоровенный взялся? — зло прошипел я, шмыгнув носом. — Вроде и пихнул не сильно, мимоходом, а в грудь словно копытом прилетело!

— Ты что, Федя, и вправду, его хочешь в Сибирь сослать? — дыхнула мне в лицо морозным воздухом Маша. — Сам же туда полез, своей волей. Откуда ему было знать, что ты царь, а не абы кто?

— Незнание не освобождает от ответственности, — торжественно заявил я, сдвинувшись чуть в сторону с дороги. Мимо, под задорный визг местной детворы, пронеслась, звеня бубенцами, запряжённая в сани тройка. — Ладно, пошли. Я, пока метёлкой от этого верзилы отмахивался, тоже изрядно проголодаться успел.

Двинули, проталкиваясь сквозь мешанину из снующих во все стороны людей. Следом, как бы невзначай, пристроилось пять молодых воинов с наброшенными поверх кольчужной рубахи кафтанами. Чуть дальше синхронно с ними отмерло с десяток одетых в простую стрелецкую форму стремянных. И те, и другие в забавы царя с царицей не мешаются, держа небольшую дистанцию, но и глаз с нас не спускают, службу блюдут.

Ну, хоть так. А то, помнится, когда я прошлым летом решил свою первую тайную вылазку из дворца на московские улицы сделать, Никифора едва «Кондратий не хватил» (приступ, внезапная смерть). И это я ещё один тогда был. О прогулке вместе царицей даже речи не шло!

Я скосился на пристроившуюся рядом спутницу. Раскраснелась вся, с лица счастливая улыбка не сходит, глаза, словно снег под ногами, искрятся. Выходит, сработала моя задумка. А то последние полгода Мария с каждым днём всё глубже в пучину беспросветной меланхолии впадает. С тех самых пор как о беременности моей сестры, Ксении, узнала. И ведь не помогает ничего. Вбила себе в голову, что бесплодна и никаких доводов не слышит. Я уже всерьёз о её душевном состоянии беспокоится начал. Поэтому и от робкой просьбы взять с собой, несмотря на все сопутствующие данной затее риски, отмахнуться не смог.

Мда. Знать бы ещё, какая сволочь ей о моих вылазках в стиле «a la Гарун ар-Рашид» донесла? Ведь кроме Никифора, Лызлова и выделенной ими охраны и не знал практически никто. Сама Машка, кстати, хоть режь, но своего осведомителя не выдаёт. Даже когда я ей именно это условием для своего согласия выставил, не отступила.

Я бы мог, конечно, надавить. Вот только зачем? Я в ней эту крупинку своеволия и ценю. Бессловесных кукол в это время и без того хватает! В дворянских семьях женщин с малолетства по светлицам взаперти держат словно полонянок каких. И в полной покорности отцу и будущему мужу воспитывают.

С Марией вышло по-другому. Небольшое поместье боярского сына Симагина было расположено на самом юге Рязанских земель. Неспокойное по нынешним временам место: тут каждый день либо нагайцев с татарами жди, либо татей да лесных шишей привечай. А в зимнюю пору и стая оголодавших волков нежданно на огонёк заглянуть может. Хорошо, если хозяин с послуживцами дома, а если они на государев смотр уехали или на войну? Опять же в отсутствии батюшки и за хозяйством приглядеть нужно, и зверя в голодный год для пропитания добыть. Вот и выросла Машка этакой рязанской амазонкой, что и на коне скачет, и зверя из лука бьёт, и саблю с какого конца держать, представление имеет.

Конечно, если бы не моя поддержка, новую царицу быстро бы к общему знаменателю привели. Здесь это умеют, технологии веками отработаны. Но мне то совсем другое нужно было.

Вот и образовался в Кремле вокруг царицы и княгини Ксении малый царицын двор. И если поначалу в него входили лишь ближние боярыни, то постепенно круг приглашённых расширялся, удостаивая высокой чести дочь или жену того, или иного царедворца. По дошедшим до меня слухам, за эти приглашения между ними в последнее время нешуточная борьба развернулась. Тем более, что я постепенно начал царицу с её свитой к официальным мероприятиям привлекать.

И всё же, взяв Машку с собой, я рисковал нарваться на грандиозный скандал. Тут и царские прогулки «инкогнито», мягко говоря, понимание не у многих найдут. А появление на московских улицах переодетой царицы — вообще вещь немыслимая. Но именно по этому, возможность того, что её кто-то узнает — это что-то из разряда фантастики. Любой видок просто скользнёт по посадской жинке рассеянным взглядом, не сумев сопоставить с другим, виденным издалека образом и поспешит по своим делам, так и не поняв, что же его смутило.

Мягкий пирог с рыбной начинкой после пары часов на свежем воздухе был невообразимо вкусным. Я впился зубами в хрустящую корочку, резво заработал зубами, вдыхая морозный воздух.

Хорошо! Всё-таки идея самому поучаствовать в Московских гуляньях на четвёртый день сырной седмицы (будущем прообразе Масленицы), была не такой уж и плохой. Тем более, что в этом году я выступил своеобразным спонсором, выдав из казны гостинцы для участников предстоящих потех. Вон, на стенах той же снежной крепости от желающих мётлами от души помахать, было не протолкнутся. Да и другие потехи без внимания не остались. В какую сторону не посмотри; всюду народ толпится: на ледяной горке детскими голосами визжит, на смазанный топлёным жиром столб с гостинцами лезет, над шутками скоморохов потешается. Разве что хмурые лица стрельцов, сбитых в курсирующие по всему городу пятёрки, из общей картины выделяются. Так-то понятно; служба!

Стрелецкие полки, принявшие на себя основной удар польско-литовского войска в Замоскворечье, понесли в Московской битве огромные потери, потеряв почти треть состава. Так вот, восстанавливать численность стрелецкого войска я не стал, просто упразднив восемь московских стрелецких полков и объединив их остатки в четырнадцать оставшихся. И дальше собираюсь этих бородачей сокращать, постепенно замещая стрелковыми полками. Пускай лучше мирно со страниц истории сойдут, незаметно, не выплеснувшись в своей агонии в кровавый стрелецкий бунт. А пока пусть шишей по окрестным лесам гоняют да за порядком в городе смотрят. Вот я и повелел Давыду Жеребцову, нынешнему главе стрелецкого приказа, большую часть стрельцов на время гуляний к делу приставить: вспыхнувшие драки пресекать, пьяных из сугробов вытаскивать, татям, решившим поживиться в праздничные дни, окорот давать.

— Куда теперь пойдём?

— А тебе куда хочется? — усмехнулся я в ответ.

Мария, не дожевав сдобу, закрутила головой. Со всех сторон доносились голоса, смех, выкрики зазывал.

— Может на скоморохов посмотрим? — пришёл я на выручку оказавшейся перед нелёгким выбором жене, махнув рукой в сторону огромной толпы, окружившей невысокий помост с пляшущими под аккомпанемент будок и бубнов ряжеными фигурами. Кто бы знал, чего мне стоило выбить разрешение на их выступление у патриарха. — Или пошли к реке. Там скоро кулачные бои начнутся. Добуду тебе гостинец.

Мысленно смеюсь, наблюдая за вытянувшим лицом царицы. Испугалась. Она и в снежную крепость меня отпускать не хотела, хотя там вместо копий метёлками воевали. Кулачные бои — забава посерьёзнее. Там и до смерти зашибить могут. Вон и Никифор лицом посмурнел и переминается с ноги на ногу, бросая в мою сторону умоляющие взгляды. Случись что со мной, главному рынде головы не сносить.

— Пойдём лучше с ледяной горки покатаемся, Феденька, — жарко зашептала Машка, прижавшись ко мне. — А потом и во дворец возвращаться можно. Умаялась я.

— На горку, так на горку, — покладисто согласился я.

Собственно говоря, участвовать в кулачных боях, я не собирался. И дело даже не в том, что побаиваюсь. Здоровьем тело моего реципиента Господь не обидел, да и воинская выучка, коей простые мужики не обучены, в помощь. Но как бы я хорошо не бился, что-нибудь в ответ всё равно прилетит. Мне ещё завтра с фингалом под глазом во дворце щеголять не хватало! Этакого конфуза царедворцы с патриархом точно не поймут.

К тому же, золотой против медной полушки ставлю, что тот громила, что с лёгкостью меня в сугроб зашвырнул, тоже на те бои припрётся. А там без вариантов. Там уже о том, как бы насмерть не зашиб, думать придётся.

Кстати, нужно Никифору сказать, чтобы одного из своих «стрельцов» срочно к Лызлову послал. Пусть глава тайного приказа этому мастодонту объяснит, что если он мне тут кучу народу ненароком поломает, то и самому потом ничего хорошего ждать не придётся.

Накатавшись на горке, мы всё же заглянули к скоморохам, вдоволь посмеявшись над колкими шутками и кривлянием ряженых и лишь затем, особо никуда не спеша, побрели в сторону кремлёвской стены.

— Притомилась поди, — покосился я в сторону жены. — Если хочешь, я Никифору скажу. Он нам быстро тройку с санями спроворит.

— Нет! Стой! — остановила Мария дёрнувшегося было рынду. — Не нужно саней! Тут уже недалече осталось. Когда ещё этак погулять доведётся? — она грустно улыбнулась мне и прижавшись холодными губами вплотную к уху, дыхнула морозным воздухом: — Никогда.

— Никогда не говори; никогда, — прошептал я в ответ, незаметно для Машки погрозив кулаком Никифору. Ишь, ушлый какой! Вроде дистанцию держит, а всё слышит. — Вот вернусь с Крыма, на богомолье с тобой поедем, — я не стал уточнять, что богомолье лишь предлог, дающий в глазах местного общества законный повод вытащить царицу за пределы Москвы. — Доберёмся до Нижнего Новгорода, а там на струге по Волге до самой Астрахани спустимся. Море тебе покажу.

— А ты видел когда-нибудь море?

— Только Белое, — соврал я. (О своей эпопее с маханием веслом на галере, я даже царице решил не рассказывать). — Помнишь, я как раз по дороге в Архангельск к вам на заимку заехал? Только Белое море — оно студёное. А Каспийское, сказывают, тёплое. В нём даже купаться можно.

— Скажешь тоже, купаться, — улыбнулась Мария. — Кто же мне в нём искупаться позволит? Срамота одна.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещал я.

— Подайте, Христа ради, грошик на пропитание!

Скрипучий голос вдребезги разбил всё очарование прогулки с любимой. Я обернулся, с трудом сдерживая рвущееся наружу раздражение.

— У церкви подаяние просить нужно, а не лезть нахрапом, рвань ты лапотная! — тут же сунулся к попрошайке один из моих «стрельцов» — Ступай отседова, покуда по шее не надавали.

Попрошайка отшатнулся, мелко трясясь всем телом, потянул линялый треух с головы.

— Оставь его, — с трудом отвёл я взгляд с давно нечёсаных рыжих волос. — Пусть идёт себе с миром. И мы пойдём — потянул за собой жену.

Фигура нищего, когда я чуть позже оглянулся, уже затерялась в толпе.

— Чего тебе, Митроха? Аль случилось чего?

Княгиня Скопин-Шуйская, встав с колен, отвернулась от красного угла, смерила холопа встревоженным взглядом.

Наверняка случилось! По-другому и быть не может. Вся дворня давно знает, что в эту пору княгиня-мать, перед тем как почивать идти, перед иконами на вечернюю молитву встаёт. И прервать эту молитву без очень серьёзной причины, никто не рисковал.

— Гость незваный к тебе просится, Елена Петровна. В людской покуда дожидается, — с поклоном доложил Митроха. — Сказывает, что весточку из Польши от Марии Шуйской привёз. Да и гонец сей тебе, матушка, хорошо ведом.

— Кто⁈

— Богдашка Колодин.

Княгиня вздрогнула, сделав шаг назад в полумрак светлицы, постояла, усмиряя вспыхнувшую в груди тревогу. Верный холоп затоптался у двери, тяжко вздохнул, признавая свою вину за худую весть.

Богдан Колодин был верным псом и подручником сложившего на плахе голову Василия Шуйского. Ещё со времён Ивана Грозного при будущем царе состоял. И с тех пор, что бы не вершил боярин, в каких бы заговорах против Годуновых или самозванца не участвовал, всегда рядом с ним был Богдан, беря на себя выполнение самой опасной части плана. За что, после воцарения своего господина, и был в московские дворяне пожалован.

— Я думала, что его убили давно. Как незадолго до свержения Василия исчез, с тех пор и слуху о нём не было. Живуч.

— Так может, ни к чему ему вновь воскресать, матушка? — сверкнул глазами из сумрака Митроха. — У нас, слава тебе Господи, всё, наконец, наладилось. А этот лиходей бешеный всё порушить может!

Княгиня кивнула, мысленно соглашаясь с холопом.

Мишенька у царя в чести: ближний государев слуга, первый воевода, наследник престола. Почитай, второй человек в государстве. Ксения, государева сестра, опять же на сносях. Глядишь, если Господь смилостивится, скоро долгожданного внука понянчит.

А тут этот шалопут заявился! Да ещё ночью, тайно, словно вор какой! Наверняка хочет Мишеньку в заговор в пользу Машкиного ворёнка втянуть. По иному и быть не может. Слишком уж этот Богдашка Шуйским предан.

Но, с другой стороны, после смерти мужа, когда она осталась одна с десятилетним сыном, именно Лопатин, по приказу опекавшего их семью Василия Шуйского, стал дядькой Мишеньки, усердно обучая воинскому делу.

— Собери людишек да поболе, — всё же решилась княгиня. Пусть грех за убийство на неё падёт, а сын о том, что здесь свершилось, и не узнает. — Сам ведаешь, что за воин Богдан. И жди. Я сначала поговорю с ним. Узнаю, что задумал. А там, если Лопатин один выйдет, в сенях в темноте и встретите. Только гляди мне, Митроха, чтобы тихо всё было. Горло перерезали, обобрали и тело в реку. Пусть на татей думают.

— Как прикажешь, княгиня.

— Зови.

— Здрава будь, княгиня, — широкоплечий, кряжистый бородач с трудом протиснувшись в дверной проём, размашисто перекрестился на красный угол, неспешно снял шапку, поклонился. — Всё ли подобру у моего господина? (обращение «дядьки» к знатному воспитаннику, ставшему взрослым). Слух дошёл, дитё ждёте?

— Покуда ты не появился, всё по-доброму было, — съязвила княгиня, всё же отдав поклон. — Ну садись, гость нежданный, коль пришёл, — махнула Елена рукой на лавку. — Нежданный оттого, что уже третий год о тебе даже слухов не было, — пояснила она. — Не чаяла в живых увидеть.

— Так меня государь в Крым послал, о помощи с ханом договариваться, — скамейка под московским дворянином жалобно заскрипела. — Покуда с татарвой торг вёл, слух о казни Василия Ивановича до Крыма дошёл. Кинулся, было, на Русь. Отомстить хотел, — поднял глаза Колодин. — Хоть так последнюю службу благодетелю сослужить. Да куда там. Переняли басурмане да на цепь посадили. Так и сидел, скрипя зубами, покуда запорожцы Бахчи-Сарай на щит не взяли. От них и узнал, — страхолюдное, усыпанное крупными оспинами лицо Богдана исказилось в робкой улыбке, — что государыня Мария Петровна царевича родила.

— Ему теперь служишь, — сделала вывод княгиня.

— Ему, — оскалился гость. — Не Ивану же, что, ползая на коленях, себе живот (жизнь) у Федьки вымолил, служить? (речь о младшем брате Василия Шуйского, сосланного в Сибирь).

Воцарившаяся в светлицы тишина упала на плечи, ощутимо давя. Княгиня думала, недобро косясь на гостя, тот ждал, в свою очередь не сводя с неё внимательного взгляда.

— В Москву зачем приехал? Хочешь, чтобы Михаил на сторону царевича Ивана встал? Так тому не бывать! Я помню, чем мы обязаны Шуйскому, — княгиня сердитым жестом остановила открывшего было рот Колодина, — как помню и то, кто бросил моего сына в темницу. И рисковать его жизнью ради воцарения младенца не буду. Мы и так Марии помогли, в своём доме приютив после казни мужа. И к чему это привело? Миша вдовцом стал!

— Это не помешало ему женится во второй раз да ещё и на царской сестре, — сухо заметил Богдан.

— Да, — не стала отрицать Елена. — И он свою жену любит. Не станем Михаил против Фёдора заговор плести. И я не стану. Так и передай тем, кто тебя послал. Уходи.

— Не веришь, выходит, что получится царевича на трон посадить, — сделал вывод гость, не спеша подниматься с лавки. — И я не верю, — неожиданно признался он. — А что скажешь, Елена Петровна, если я сообщу, что о другом с тобой говорить приехал? Что, если речь о троне для твоего сына идёт?

— О чём ты, Богдане

— Федька, как я слышал, в поход в Крым собирается, — наклонившись к княгине, зашептал Колодин. — С запорожцами с дозволенья короля союз заключил. В Сечи уже во множестве чайки да струги для спуска по Днепру приготовили. Туда же и пушки загодя привезли. Вот только о том уже и в Крыму, и Турции ведомо, — искривил он губы. — Так вот. Если мы договоримся, княгиня, то Годунов в Москву не вернётся. Мало ли что в походе может случиться? Стрела из темноты, удар ножом откуда не ждёшь, яд. Среди казаков сразу несколько посланных для такого дела убийц затесалось. Охрана в походе не та, у кого-нибудь и получится. А не будет Федьки, князю Михаилу прямая дорога на трон. Он на его сестре женат.

— И что ты хочешь взамен?

— Ксения должна умереть. А царь Михаил, — Богдан сделал ударение на слове «царь». — женится на Марии Шуйской, усыновив царевича Ивана и объявив его своим наследником.

— Ксению убить⁈ — взъярилась княгиня. — Она моего внука носит, тать ты этакий!

— Так сразу после рождения мальчишки и убить. Мало ли баб во время родов умирает? А внук пусть живёт. Что я варнак какой, едва родившееся дитё смерти предавать? Тем более, если это сын моего господина. Только пусть Михаил именно царевича Ивана наследником престола объявит, а вашему младенцу титул князя Скопина-Шуйского с вотчинами отойдёт. Ну, и вторым царским наследником после Ивана станет. И главное, княгиня, риску для вас никакого. Убийц святые отцы послали. Об нашем договоре они и знать не будет. Получится — хорошо, нет, они даже под пытками только на иезуитов показать смогут. А тебе только и нужно, что зелье роженице в питьё подлить. Ты в этом доме хозяйка, кто помешать сможет? Отошлёшь куда повитух ненадолго и все дела. И даже сам князь ни о чём не догадается. Смерть при родах — дело обычное. Тем более, что стара уже Ксения для родов и сама в горячке сгореть может. А царица Мария её на четыре года младше будет и сына здорового уже родила. Глядишь, у неё с Михаилом ещё детки народятся.

— Иаков может упереться. Сам ведаешь, не одобряет церковь третий брак. Без разрешения патриарха никак.

— А зачем нам Иаков? — расплылся в улыбке Колодин. Раз княгиня начала детали обсуждать, значит, с главным согласилась. На то у него и расчёт был. Он о княгине Елене всё давно понял; ради сына на любой грех пойдёт, любое преступление свершить не побоится. — У отца Барча есть ещё одно условие. Патриархом станет Филарет.

— Романов⁈ Зачем он здесь? Этот старик похуже змеи ядовитой будет. Так и жди потом удара в спину.

— Если его сына в Варшаву в гости к Сигизмунду переправить, то и Филарет присмиреет. Я затем сюда и приехал, Елена Петровна; твоё согласие получить да Мишку Романова из Кремля похитить. Поможешь?

— Помогу, коли так, — в голосе княгини не было и тени сомнения. — Отчий престол царевичу вернуть — дело богоугодное.