Федор Годунов. Южный ветер

Глава 17

19 августа 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Здрав будь, царь-батюшка.

— И вам поздорову, казаки. Не ожидал я вас здесь, в Крыму, встретить, но раз Господу было так угодно, то этой встрече рад.

Я милостиво кивнул, изображая свою благосклонность к стоящим напротив донцам, и снова замер, выдерживая величественную позу.

В этот раз я решил не жестить и встретить послов как положено: сидя на походном троне, одетый ради такого случая в царские одежды, окруженный воеводам и генералами. Правда стоял этот трон не в шатре, а на вершине небольшого холма в самом центре многочисленного войска, обложившего со всех сторон небольшой приморский город. Но это уже частности, которые казакам совсем не обязательно принимать на свой счёт. Зато отсюда море хорошо видно. Самое то, чтобы вдоволь полюбоваться на вошедшие в Керченскую бухту шебеки и галеры, до отказа забитые моими стрелками.

— Так это ты на радостях к Кершу со всем своим войском пришёл, царь-батюшка? — не упустил случая съязвить Межаков. — Мы уж подумали, что воевать с нами собрался, а не переговоры вести.

— Так не по чину мне с малой ратью в чужих землях бродить, Феохвилушка, — тут же съязвил я в ответ. Вот нужно было донцам ко мне тех же послов, что и в прошлый раз присылать? Что у них, больше и нет никого? Нет, Черкашенин, атаман рассудительный. Против него у меня возражений нет. Но вот Межаков своей непочтительностью бесит. Да и имечко ему родители дали. Грех не постебаться. — Да и слово сказанное с зажатым в руке мечом, всегда внушительнее звучать будет. Нет, я не угрожаю, — остановил я жестом вскинувшегося было Феохвилата. — Я сюда не воевать пришёл. И городишко этот нищий мне и даром не нужен. И взять с него нечего, и удержать не получится. Морока одна!

— Да как же его удержишь, Фёдор Борисович? — в этот раз Никифор влез в разговор не самовольно и строго в тот момент, как было договорено. — Вот и стены местами осыпались. По всему видать, совсем за городом турки не смотрели.

— Если пушки супротив того места установить, — ткнул пальцем Валуев в сторону одного из наиболее обветшавших участков. — Через два дня там на коне в город въехать можно будет.

— Эк ты прихвастнул, Григорий, — не поверил пушкарскому голове князь Барятинский. — Стену ты там быстро обрушишь, в то верю. Но на коне…

— Слушай, зачем на коне через эти развалины лезть⁈ — возмутился Сефер Герай. — Доброго коня беречь нужно! Проще ворота из пушек выбить. Там даже петли проржавели. Я знаю.

— Да я не о нас речь веду, а о турках, — «озлился» я на непонятливость своих ближников. — Султан Ахмед наверняка ещё одно войско собирает, чтобы за разорение Крыма отомстить. Мы то к тому времени обратно на Русь вернёмся. Туркам так далеко на Север идти не с руки. А вот здесь османы обязательно объявятся. Сначала из Керша ваш сковырнут, — щёлкнул я пальцем по ногтю. — Потом и до ваших станиц на Дону доберутся.

Ближники демонстративно заткнулись, пряча в бородах довольные ухмылки. Сефер довольно оскалился, с хищным интересом посматривая на стены города.

Тут нужно сказать, что касимовский хан постоянно в последние дни находился в приподнятом настроении. После взятия Пожарским Бахчисарая и бегства хана Джанибека в Стамбул, к нему неожиданно со всех сторон, ища покровительства, потянулись татарские мурзы, уже доведя ещё совсем недавно немногочисленный отряд удельного хана до двух тысяч всадников. Это уже сила. И сила немалая. Мне тут уже намекали пару раз осторожно, что маловат, мол, Касимов для такого удальца будет. Ему и с Казанью управится по плечу

Ладно, поглядим как новоиспечённый хан себя дальше вести будет. В случае чего, мы лично для него в Пустоозёрске на берегу Стылого моря новое ханство организуем.

— И как же нам теперь поступить, государь? — слегка прищурил глаза Черкашенин. Было заметно, что в отличие от своего более молодого товарища, опытный атаман затеянное перед ним представление разгадал, но нарисованной мной перспективой проникся. — Керш мы оборонять не собираемся. Он нам тоже не нужен. Но если вынудят…

«То мёртвые позавидуют живым», — мысленно дополнил я недосказанную фразу.

Знаем, проходили. Мне и без того понятно, что малой кровью эту приморскую дыру не взять. Но и станичникам гибнуть непонятно за что резона нет. Они за зипунами сюда пришли. А тут не добычи, ни славы воинской. Ещё и на победу рассчитывать практически не приходится. В общем, есть о чём донцам призадуматься. А значит, в этот раз более сговорчивыми будут.

— Если вынудят, никто из вас, казаков отсюда живым не уйдёт, — веско уронил в ответ Подопригора.

Вообще-то, я Якиму поручил побережье возле Арабатской косы под свой контроль взять. Вот разгребу здесь под Кершем и в сторону материка со всем войском двину. Там, не доходя до Азова и флот свой встречу. Туда же и Жеребцов со своими стрельцами и пушками от Перекопа уже идёт.

Но Подопригора, не утерпев, прискакал со своей первой сотней сюда, оставив во главе своего отряда одного из полковников. Ладно, время, покуда до материка добираться будем, есть. Успею ему мозги вправить!

— Донцы смерти не страшатся!

— Смерть для дела красна, — я зло стиснул руками подлокотники кресла. Видит Бог, не хотел, по видимо придётся расставить все акценты до конца. Иначе договориться с казаками просто не получится. — Когда от неё польза есть. А какая польза от вашей гибели? Нет её, только вред один. Мало того, что ваш отряд на чужбине сгинет. К осени не только турок в гости ждите. Я к тому времени тоже к вам с гостинцами приду. А там с Востока и калмыцкая конница вместе с ратью большого астраханского воеводы Прокопия Ляпунова нагрянет. Не хотите под мою руку идти, сгинете без следа. Никто добрым словом не вспомнит. Мне воровское войско у южных границ государства не надобно! С вами, казаки, даже договорится толком не выходит. Вон, в Запорожье вроде в основном из ляшской и литовской земли людишки собрались, и то на мой зов откликнулись, а вы, потомки русских крестьян… русских, Фиохвилат, русских! Не от кобылы же твой дед народился? В общем всё, надоело, — отмахнулся от побагровевшего от оскорбления атамана. — Время вам до завтрашнего дня. Решайте до тех пор на своём войсковом круге. Хотите и дальше изгоями жить, быть промеж нас войне.

— А если казаки всё же порешат тебе, Фёдор Борисович, поклониться? — Черкашенин, уже не скрываясь, ткнул локтем своего товарища, заставляя угомониться. — Тогда как?

— А тогда грузитесь на струги и плывите обратно на Север. Азов брать станем. Там и добычу знатная будет, не чета здешней. С долей не обижу.

— Как же, не обидишь, Фёдор Борисович, — заржал в голос Подопригора. — Видел я дачева Бородавку, когда запорожцы через Арабатскую косу из Крыма уходили, — решил Яким пояснить причину своего веселья. — Совсем исхудал наказной атаман. Вроде и много добра купцам в Кефе распродал, а всё равно. как оставшуюся добычу до Сечи довести, не знает. И бросить жалко, и спину к ногам клонит!

Под общий хохот я выразительно посмотрел на донских атаманов. Видали, мол? У тех, кто с русским царём в походы ходит, одна докука; как добычу до хаты доволочь.

— А к крепости потом, выходит, твои воинские людишки сидеть будут, царь-батюшка? — не разделил общего веселья Черкашенин.

— Мои. Да только станичникам о том, что за печаль? Всё лучше, чем турки. Соберутся донцы за зипунами, азовский воевода не только мимо крепости пропустит, но и порохом да свинцом поможет. За часть добычи, что донцам не шибко надобна будет, опять же хорошую цену даст. А придут турки на Дон, вместе у той крепости басурман и встретим. Оно так сподручнее станет.

— Как думаешь, Фёдор Борисович, — задумчиво посмотрел вслед уходящим атаманам князь Барятинский, — пойдут донцы под твою руку или артачиться вздумают?

— Пойдут, — в раздумье прикусил я губу. — Должны же атаманы понимать, что в одиночку им не выстоять. Да и выгоды союза со мной слишком очевидны. Хотя, — я нашёл глазами майора Аладьина. — Никита, передай Панорину, чтобы к ночи корабли из бухты вывел. Как бы в темноте их донцы захватить не попытались, — пояснил я свою мысль ближникам, поднимаясь с трона.

— Так если корабли уйдут, казаки сбежать могут. Сядут на свои струги и ищи их в море.

— А ты что, Тараско, и вправду, воевать с ними собрался, — поинтересовался я у Малого. — Зачем? Загнанная крыса больно кусает. Не хотят с нами заодно быть, пусть уходят. Придёт и их черёд. А Азов мы и сами возьмём.

Донцы не ушли. Не знаю уж, что больше повлияло на решение казаков; обещание богатой добычи и выгоды военного союза с Русским царством или перспектива оказаться в одиночку против многочисленных врагов, но уже на следующее утро в лагерь пришла целая делегация, сообщившая о готовности казаков поучаствовать во взятии Азова. Вопрос о признании над Доном царской власти и переходе донцов под мою руку, атаманы предложили на время отложить, обосновывая это тем, что в Керше лишь небольшая часть донского войска и решать за всех казаков они не могут.

Пусть так. Требовать немедленного ответа я не стал, предпочтя синицу в руке. Всё равно, как бы станичники не артачились, со временем их земли в состав Русского государства войдут. А пока и просто помощь во взятии не самой слабой турецкой крепости, мне совсем не помешает.

— А Азов как будем брать, Фёдор Борисович, — поравнялся со мной Никифор. Шёл уже второй день, как Керш скрылся за горизонтом и устав от монотонности скачки, мой рында был не прочь поговорить: — Тоже туркой переоденемся?

— Нет, — грустно покачал я головой. — Время маскарадов уходит в прошлое, Никифор. Азовский паша не дурак. До него уже дошли слухи о том, как мы взяли Кефе. Нельзя въехать сразу в несколько ворот на одном коне. Вот и стратегию, если хочешь каждый раз добиваться успеха, нужно постоянно менять.

— И какую стратегию ты придумал в этот раз, государь?

— Я ещё не решил, — честно признался я командиру своей охраны. Но до Азова путь не близкий. Пока до города доберёмся, что-нибудь придумаю.

— Конечно придумаешь, государь, — в голосе Никифора не было и тени сомнения. — Вот возьмём Азов и домой. Жениться я надумал, как в Москву вернёмся, Фёдор Борисович, — неожиданно признался он. — Уже и невеста на примете есть. Дозволишь?

— Не только дозволю, но и на свадьбе твоей погуляю, — по-доброму улыбнулся я. — Если позовёшь, конечно.

— Да как можно, царь-батюшка! — захлебнулся словами рында. — Честь-то какая! На Покров и свадебку сыграем.

Я кивнул, не желая омрачать радость своего ближника. Мне бы его уверенность, что так быстро удастся взять город. Как бы нам зимой эту свадьбу справлять не пришлось.

Филарет замер, буравя стоящего перед ним диакона настороженным взглядом, стиснул, сам того не замечая, со всей силы посох, не зная, на что решиться. Слишком подозрительно всё это выглядело со стороны: вышедший к прихожанам диакон, сообщивший о внезапной хвори отца Варфоломея, отмена в связи с этим утренней службы, неожиданная мольба к нему страждущего об предсмертной исповеди.

Что это? Очередная хитрая интрига иезуитов, попытка заманить в ловушку посланниками царя или всё же местный священник на самом деле в одночасье смертельно занемог?

— Зачем отцу Варфоломею московит? — спросил Войцих, подозрительно прищурив глаза. — В Мстиславле ещё православные церкви есть. Покличьте кого-нибудь там.

— Униаты, — презрительно скривился диакон, укоризненно посмотрев на урядника надворных казаков мстиславского воеводы (аналог боевых холопов у польских и литовских магнатов). — Исповедаться одному из латинников (прозвище принявших унию священников), душу свою сгубить. А более поблизости и нет никого. Сам о том ведаешь.

Войцих задумался, поджав губы. Возразить пожилому воину, поставленному Андреем Сапегой 'охранять" бывшего патриарха московитов, было нечего. Отец Варфоломей был единственным из православных священников Мстиславля, кто отказался принять унию, за что и был изгнан из церкви, что стояла у подножья Замковой горы и вот уже несколько лет правил службу в этой развалине, выстроенной на кладбище на окраине города. Саму же церковь католики разрушили, выстроив на её месте кармелитский костёл.

— Но я не имею права свершать церковные таинства, — осторожно заметил Филарет, внимательно следя за реакцией диакона. — По церковным канонам я не могу ни исповедь у отца Варфоломея принять, ни грехи ему отпустить. Я больше не ростовский митрополит.

— Тебя свели с митрополии, владыко, но прещение (церковное наказание) наложено лишь частично, — выказал неожиданную осведомлённость церковный служка. — Церковный собор, что должен окончательно лишить сана, так до сих пор и не собрался и тебе, владыко, лишь запрещено свершать церковные обряды и таинства.

— Так как же он тогда исповедь принять сможет, если запрещено? — хмыкнул урядник. — Что-то ты непутёвое толкуешь, отец Аврамий.

— Запрещено, — не стал спорить с Войцихом диакон. — Но раз владыко Филарет священного сана не лишён, то в случае, когда страждущий на смертном одре лежит, а других священнослужителей, чтобы принят у него исповедь, поблизости нет, то этот запрет дозволяется нарушить. Мне исповедь принимать не по чину, — сокрушённо развёл он руками. — Лишь помолится рядом с отцом Варфоломеем могу, а иных православных священников, кто истинную веру блюдёт, в Мстиславле больше нет.

Филарет хмыкнул в бороду. Сей юридический казус с окончательным лишением сана, его изрядно забавлял. Отчего-то Фёдька Годунов непременно хотел личного присутствия Филарета при этом действе, а потому патриарх Иаков и довольствовался лишь сведением своего противника с митрополии и наложением запрета вершить церковные таинства.

Но вот откуда простому диакону захолустной церквушки об этаких тонкостях ведать?

Бывший патриарх задумался, всё больше убеждаясь в надуманности болезни священника. Вопрос был в другом: подыграть отцу Варфоломею и тем, кто стоял за спиной местного попа или риск слишком велик? В доме, что приткнулся к одной из своих стен к местной церквушке, его мог ждать и убийца.

— Пан Войцих, — развернулся между тем к уряднику диакон. — Будь милостив, не дай отцу Варфоломею без покаяния скончаться! Ты же сам православной веры будешь. Век Господу за тебя молиться станем.

— Так не дозволено московиту где попало шастать, — уверенности в голосе пожилого воина, впрочем, не было. — Нам пан воевода только до церкви велел его проводить. И сразу назад.

— А здесь разве не церковь? — оглянулся по сторонам служка. — А домишко чуть ли не стена к стене с ней стоит. Ты уж сделай милость, пан Войцих, — продолжил отец Аврамий льстить уряднику. По своему положению тот на то, чтобы называться паном, не тянул: — Дозволь.

И тут Филарет решился. Что он терял, согласившись на встречу со спрятавшимся в доме священника посланцем? Жизнь? Мука это, а не жизнь! Ему, представителю одного из самых знатных родом русского царства годами гнить в польских подземельях, терпя издевательства тупых стражников? Или, получив видимость свободы, играть роль пешки в хитроумных замыслах богом проклятых латинян? Чем это лучше смерти? Тем более, что судя по начавшим доходить слухам, у иезуитов вновь что-то пошло не так: Годунов до сих пор жив, его сестра с младенцем здравствуют, стрелецкий бунт никак не начнётся.

Да и вряд ли в доме священника его ждут с ножом в руке. Зачем? О нём на Руси уже забывать стали. Сторонники казнены или отправлены в ссылку, вотчины и промыслы конфискованы, холопы разогнаны и нашли себе других хозяев. Только на Марию Шуйскую с сыном опереться и может. Но даже если, паче чаяния, царевич Иван вернёт себе отчий престол, в том заслуги Филарета не будет. Нет у него больше возможностей как-то в этом сыну Василия Шуйского помочь.

Так почему тогда не выслушать, что ему неведомый посланец сообщит? Хуже, чем есть, уже быть не может!

— Дозволь, пан Войцих, мне над болящем таинство святое свершить. Тебе сие богоугодное дело зачтётся. А покуда прими от меня в знак благодарности.

Несколько золотых монет, развеяли все сомнения урядника и уже через несколько минут Филарет вошёл в неказистый дом местного священника. Войцих с надворными казаками остался снаружи, даже не подумав по этому поводу возразить. Посмертная исповедь — это тебе не простая церковная служба. Там только священнику, что станет посредником между умирающим и Богом, место есть.

— Михайло, — через силу выдавил Филарет, едва войдя в дом. — Выходит, всё же западня. Перехитрили меня иезуиты.

— Нет, владыко, не западня, — криво улыбнулся Бутурлин. — Я теперь царю служу, а не латинянам. За ту службу и прощение от государя за былое воровство надеюсь получить.

— Думаешь, простит? — Романов мазнул взглядом по отцу Варфоломею, который, стараясь не отсвечивать, притулившегося в самом уголке собственного жилища и, решившись, сел за стол, напротив бывшего любимца второго самозванца. — Вина за тобой, Михайло немалая. Как я слышал, до последнего руку тушинского вора держал.

— Отчего же не простить, если я на Москву бывшую царицу с царевичем привезу? — Бутурлин посмотрел исподлобья на Филарета и добавил: — И тушинского патриарха в придачу.

— Эва как ты губу раскатал, Мишаня! — в Романове неожиданно закипел лихой задор, раздуваемый чувством нависшей опасности. Давно забытое ощущение будоражило кровь, разгоняя её по венам, стучало набатом в висках, наполняя злой, разудалой энергией. В эти минуты Филарет снова жил полной жизнью, наслаждаясь каждым её мгновением. — Ну, предположим, где-то неподалёку на кладбище твои людишки прячутся и Войциха с охраной они перебить сумеют. Я даже поверю, что и меня, связав, как-то из города вывезти сможешь. Но как ты до царевича собираешься добираться? Он с матерью у Сапеги на Замковой горе гостит.

— Не понял ты меня, владыко, — покачал головой Бутурлин. — Никто тебя отсюда силком тягать не будет. Не захочешь мне помочь, всё как было останется. Только учти. О стрелецком бунте, что на Москве затевается, Матвей Поликарпович Лызлов, что во главе тайного приказа стоит, всё ведает. Уже подавили, поди, — усмехнулся дворянин. — И как только об этом сюда слухи дойдут, всей интриге, что латиняне затеяли, конец. И тебя, отче, сразу обратно в темницу вернут.

— А почему я тебе должен помогать? — вычленил главное в речи собеседника Филарет. — Мне с того какой прибыток?

— Если поможешь Марию с ворёнком в Москву умыкнуть, будет тебе от государя милость. Полного прощения не жди, но на Соловках монахом без строгого держания закончишь. И сына твоего государь обещает со временем из плена вызволить да одну из отобранных вотчин ему во владение вернуть. Он после твоего исчезновения ляхам станет не надобен. Если сразу сгоряча н пришибут, то либо выкупят его, либо обменяют на кого.

— Государь обещает или Лызлов? — нахмурил брови Филарет. — Государь, поди, об этой затее и не ведает. А Матвейке у меня веры нет.

Бутурлин ухмыльнулся, ничего не ответив, сунув руку за запазуху, вынул смятый запечатанный свиток, протянул бывшему митрополиту.

— Печать царская, — прокомментировал Филарет,

— Рисковал, когда вёз. Хорошо, меня здесь все знают, как служилого человека отца Барча. Никому и в голову обыскать не пришло. А грамотку эту государь ещё до своего отъезда в поход написал, когда Лызлову задание Шуйских похитить давал. Да только у Матвея Поликарповича всё оказии не было, тебе её переслать, пока я к нему в пыточную не попал. Так что, владыко, — Михаил оскалил крепкие зубы, изображая улыбку. — Поможешь мне или как? Мне ответ прямо сейчас нужен. Решай.

— А что с Шуйскими будет, когда их в Москву доставят? — отложив грамотку на стол, поинтересовался Романов.

— А тебе не всё равно? — хмыкнул Бутурлин. — Ты главное уговори воеводу, чтобы он в это воскресенье Марию с сыном на утреннюю службу сюда отпустил. И сам рядом с ней держись. Остальное — моя докука.

Филарет кивнул соглашаясь. Действительно, всё равно.