Федор Годунов. Южный ветер

Глава 7

27 июня 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Не взять нам эту крепость, государь, — князь Пожарский упрямо пождав губы, твёрдо посмотрел мне в глаза. — Быстро не взять, — уточнил он. — Ров очень глубокий. Я прошлой ночью послал охочих людишек разведать глубину. Около пяти саженей (сажень — 2.13 метра) до дна будет!

— Можно сделать плоты, — заметил Тараско.

— И что? — вызверился на генерала большой воевода. — Быстро ров не переплывёшь и за время переправы половину плотов уже потопят. У татарских пушкарей здесь пристрелено всё давно, а стрелять они будут в упор. А потом с тех плотов нужно будет нужно под татарскими стрелами и пулями янычар на стену как-то подняться. А там саженей десять в высоту, не меньше. Мы положим половину войска и ничего не добьёмся! Пойми, не взять здесь нахрапом

— Кто ещё так думает?

Я, задав вопрос, потянулся к чаше с холодным квасом, не спеша, сделал глоток, давая возможность высказаться каждому из приглашённых на военный совет. Кроме Пожарского, Тараски Малого и князя Барятинского на нём присутствовали подошедшие со своими отрядами от Днепра к Перекопу Кузьма Кривонос, Яким Подопригора, Давид Жеребцов и пушкарский воевода Григорий Валуев.

— Нужно штурмовать, государь, — поднялся со своего места Давыд Жеребцов. — Но не здесь, — кивнул он головой в сторону невидимой за стеной шатра крепости. — Как бишь она называется? — воевода наморщил лоб.

— Ор-Капу (крепость-ворота в Перекопской стене), — усмехнувшись, подсказал я главе стрелецкого приказа.

— Вот, — кивнул, соглашаясь Давыд. — Здесь мы, и вправду, кровью умоемся. Тут князь прав. Но в другом месте, поплоше, да ночью, если дружно ударим.

— То будет то же самое, — раздражённо фыркнул Пожарский. — Не думаю, что здешний Ор-бей (титул коменданта Перекопской крепости) не знает своего дела. Где бы мы не подступили к этой стене, нас будут ждать. А нужда придёт, турки в нужное место быстро подкрепление перебросят.

— А что ты предлагаешь, князь? — не вытерпел Подопригора. — Что же делать, если выход в Чёрное море турецким флотом перекрыт? У Ачи-Кале (Очаков) вода под вёслами галер пенится. Похоже, что султан туда все османские корабли, что у него есть прислал. Морем в Крым не пробиться.

— По всему выходит, что ждали нас турки, — сделал вывод Барятинский.

— Вестимо ждали, — вновь фыркнул Пожарский. — Ты прости меня, Фёдор Борисович за прямые слова, — встав, поклонился он мне. — Но я ещё в прошлом году говорил, что не дело этак к походу готовиться. О наших планах спуститься по Днепру да переправившись по морю с тыла на Перекоп ударить, самый распоследний холоп на Москве знал. А уж о том, что об этом султану и крымскому хану известно стало и говорить нечего. Вот они нам встречу и подготовили.

Всё стихло. Воеводы замерли, затаив дыхание, склонили головы, отводя в сторону глаза.

Ага. По всему видать, тоже так считают. Не один Пожарский мне в прошлом мозг выносил. И другие, пусть и не так прямолинейно, на то же самое указывали. Но макать царя-батюшку носом в собственное дерьмо, на Руси не принято. Вон, даже Подопригора решил от прямых упрёков воздержаться.

— И что ты теперь предлагаешь, Дмитрий Михайлович, — упрёк в мою сторону я предпочёл не заметить. — Что уже сделано, того не исправить.

— Пусть князь Скопин-Шуйский вместе с запорожцами к нам на подмогу идёт. Всё равно казакам супротив всего турецкого флота не выстоять. А мы выберем место, где стена у татарвы поплоше, как Давыд предложил. Выставим все пушки, что у Валуева имеются да попробуем брешь в стене пробить. А уже тогда можно будет и на штурм пойти.

— Не сдюжат мои пушки супротив тех, что у турок на стене стоят, — со вздохом признался пушкарский воевода. — Мы же осадный наряд с собой не взяли, Фёдор Борисович, — виновато всплеснул руками Григорий. — Только те, что для битвы в поле годятся. Разве что ту бронзовую пищаль, которой ворота в турецкой крепости на Тавани разворотили, приволочь, — задумался он. — Но пока сюда дотащим, времени много уйдёт.

— Уходить нужно отсюда, государь, — неожиданно буркнул из своего угла Кривонос. — Не задался у нас поход. В лоб эти стены штурмовать, только войско понапрасну погубим.

Я оторопел, удивлённо взглянув на него. Кузьма, даже выйдя в генералы, оставался немногословным. Его, бывшего холопа захудалых в недавнем прошлом Грязных, сама мысль хоть в чём-то противоречить самому царю, приводила в трепет. Потому Кузьма и предпочитал на таких советах забиться в самый дальний угол и не отсвечивать. А тут на тебе. Видимо понимает, что основные потери при штурме стрельцы Жеребцова и его стрелки понесут. Не выдержал.

— Уходить, оставив за спиной недобитого врага, нельзя, — недобро посмотрел на генерала Жеребцов. — Хан нам вслед свою конницу пустит. Будут до самого Курска мелкими наскоками наседать. Конница, может, и уйдёт. А что от пехоты останется⁈

— Может, обратно по Днепру отходить? — задумался Барятинский.

— А как же, Густав с валахами? — озадачился Подопригора. Бывший казак с давних пор отчего-то шведу симпатизировал. — Ему без нас супротив турок не сдюжить.

Ну, вот. Уже и об отступлении заговорили. Пора вправлять воеводам мозги. А то ещё немного и они уже сдаться на милость хана предложат. Или, что ещё хуже, к Густаву на помощь идти порешат.

— Ни о каком отступлении и речи быть не может, — решительно заявил я. — Перекоп будем брать.

— Тогда особого выбора у нас нет, — пожал плечами Жеребцов. — С одной стороны турецкий флот, с другой — море это поганое. Никак нам эту стену не обойти.

— Ну, почему же не обойти, — покачал я головой. — Ты говоришь, князь, что о грядущем походе и спуске войска по Днепру вороги загодя знали? — я дождался кивка Пожарского и с нажимом продолжил: — На то и был расчёт. Я эти слухи нарочно распускал. И флот султанский весь у Очакова стоит, и вся ханская армия вдоль Западного крымского берега мечется. И теперь басурмане тоже считают, что нам только и остаётся, что в лоб эту стену штурмовать. Это хорошо. Мы их в этом ещё больше убедим. Ставь, Григорий, напротив крепости свои пушки, стройте плоты, собирайте конницу в кулак. В общем, князь, делай всё, как перед штурмом делается.

— А дальше что, Фёдор Борисович? — подобрался Пожарский, сразу смекнувший по моему тону, что есть какой-то план.

— А дальше будет штурм, — не удержался я от лёгкого троллинга воеводы. Ничего. Это ему в отместку за критику вышестоящего руководства. — Но только штурм будет сразу в двух сторон. Кузьма Кривонос переправится через Гнилое море и ударит с Юга, откуда Ор-бей со своими янычарами удара не ждёт.

— Это невозможно, государь. То море мёртвое, гиблое, — привстал со своего места Подопригора. — Там и вода, и воздух отравой пропитаны. Сгинут там ратники. И следа не останется!

Я мысленно усмехнулся, не спеша опровергать Якима. Уж мне ли не знать, что как раз возможно? И не будем вспоминать о переправах через Сиваш во времена Гражданской и Великой отечественной войны. Там были совсем другие реалии и возможности. Лучше вспомнить два совместных похода 1653 года на Перекоп драгун под командованием царского стольника Григория Косагова и кошевого атамана запорожских казаков Ивана Серко. Оба раза казаки атамана Серко, переправившись ночью через Сиваш и тем самым застав врасплох татаро-турецкий гарнизон, врывались в крепость с Юга.

Вот и мы воспользуемся этой хитростью, благо, что было это, пусть и в недалёком, но будущем, и ни татары, ни турки к такому развитию событий не готовы.

— Воздух у гнилой воды, и вправду, мерзкий, — согласился с Подопригорой Тараско. — Даже здесь, когда ветер с той стороны подует, дышать тяжко.

— А ты на берегу Гнилого моря был, Малой? — невинно поинтересовался я.

— Полюбопытствовал, — передёрнул плечами тот.

— А птиц над водой видел?

— Видел? — озадачился моим вопросом Тараско. — Их там много над водой летает. А к чему ты спрашиваешь, Фёдор Борисович?

— К тому, что летают и не падают! — усмехнулся я в ответ. — К тому же, я прошлой ночью посылал на тот берег охочих людишек. Все трое обратно живыми вернулись. Заодно и дорогу разведали.

— Ишь ты!

Узнав о возможности обходного манёвра, воеводы приободрились. От упаднического настроения, царившего до этого в шатре, не осталось и следа.

— Кузьма, — окликнул я Кривоноса. — В обход через Гнилое море со своими полками пойдёшь. Плоты уже заготовлены, но там и так неглубоко. Вчерашние ходоки дорогу покажут. Ещё возьмёшь с собой две роты маойра Аладьина. Как только мы со своей стороны штурм начнём, они первые через стену перелезут и уже тебе ворота откроют.

— А если их татарва заметит?

— Не должны. У них маскха… чёрные накидки с собой есть, — запнувшись, поправился я. — Набросят на себя, во тьме с двух шагов не заметишь. Да и крепости штурмовать, они до того целый год учились. Смоленский воевода до сих пор на меня серчает.

Гостей мангазейский воевода Василий Чемоданов не ждал. Государев караван, что за ясыром из Тобольска каждый год по реке Оби приплывает, уже две седмицы как обратно уплыл. До следующего лета теперь не жди. А больше, кроме людишек стрелецкого головы Степана Лукина, что в Обдорском остроге выход в море из Оби сторожит, поблизости и нет никого. Да и до них с полтысячи вёрст будет. Без крайней на то нужды в дорогу не соберёшься.

Тем более не ожидал воевода появления гостей с Севера. Остяки сказывали, что если в ту сторону плыть, к Студёному морю выйти можно. Вот только место то гиблое, суровое. Даже местные самояди, далеко от берега заплывать не рискуют. Верная смерть.

Поэтому своему холопу, примчавшемуся с известием о спускающихся по реке кочах, Василий сначала не поверил. Даже в ухо Митьке Рябому чуть было не дал, чтобы не беспокоил хозяина попусту.

Свершиться экзекуции не дали возбуждённые выкрики с улицы.

— Да кого же принесло то на мою голову⁈ — сын боярский быстро оделся в соболью шубу, подпоясался, поправляя ножны с саблей на боку. — Неужто опять воровские самояди на острог войной пришли?

В том, что это не самояди, воевода понял сразу, едва выйдя на берег реки Таз. Откуда у местных поморские кочи возьмутся? Не делают здесь таких. Всё на лодочках утлых плавают. Да и стрельцы, что у бортов столпились, сразу в глаза бросились.

С Руси всё же, значит, гости дорогие пожаловали. Никак весточку от государя привезли.

Василий непроизвольно передёрнул плечами, чувствуя как по жилам пронеслась предательская волна страха. А вдруг Фёдор о нём вспомнил? Вдруг пристава прислал или того хуже, его прямо здесь в яму сунут да голодом заморят, как с его тёзкой, Василием Романовым, при отце нынешнего государя поступили?

Мангазейский воевода прищурился, выискивая среди прибывших возможного пристава, зацепился взглядом за плотного, безбородого усача в дорогой шубе. Неужто, иноземец? Хотя, если верить тем редким, доходящим с государевым караваном слухам, при дворе некоторые из царедворцев тоже бороды стали брить, подражая в этом царю. А вот то, что рядом с начальным человеком жинка стоит да к нему прижимается, то диво. Кто же в этакую даль с собой жену повезёт? Разве что новый воевода, вместо него в Магназею посланный.

Решительно задавив вновь было начавшую подниматься волну страха, Чемоданов подошёл к выставленным с головного коча сходням.

— Здрав будь, гость дорогой, — Василий кивнул прибывшему, сразу выделяя усатого как начального человека. — Я здешний воевода, Василий Иванович Чемоданов. Прости, что по имени-отчеству не величаю, так как его не ведаю.

— Я окольничий Янис Андреевич Литвинов, — представился в ответ тот. Во главе государева морского приказа Фёдором Борисовичем поставлен. А это жена моя, Елизавета, — кивнул он на женщину. — Прибыл я сюда, по повелению государя, морской путь в Мангазею разведать да тебе, воевода, волю государеву передать.

— Все мы под рукой у царя-батюшки ходим, — ещё больше похолодел Чемоданов. Всё же сбылись его предчувствия. За ним окольничий приплыл. — Все его воле послушны. А покуда прошу в дом, гости дорогие, — махнул он рукой приглашающе. — Там о том, что государь повелел сделать, мне и обскажешь. А об людишках своих не беспокойся, Янис Андреевич, — правильно истолковал он вопросительный взгляд литвина. — Обиходят.

Мангазея — крепостца небольшая. Вернее, даже и не крепостца, а так, острог обнесённый со всех сторон высоким тыном. Внутри десятка два добротно сколоченных изб, пороховой и пушной склады, маленькая церквушка рядом с домом воеводы.

В воеводовой избе гостей уже ждал накрытый стол. Чемоданов удовлетворённо кивнул отбившей поясной поклон Агафье (стрелецкая вдова уже третий год следила за порядком в доме, взвалив на себя ворох обязанностей), велел обустроить притомившуюся в дороге Елизавету, радушным жестом позвал гостя за стол. Тот чинится не стал, с облегчением опустившись на широкую лавку, потянулся к чарке с медовухой, ловко разлитой хозяином из пузатой братины.

— Ты на Лизу обиды не держи, Василий Иванович. Умаялась шибко, — мазнул взглядом по закрывшейся за женой двери Литвинов. — Не хотел её брать с собой, — признался он. — Дорога предстояла опасная да неведомая. Но и оставить одну без пригляда не смог. В прошлый раз, когда от себя отпустил, воры на лесной дороге едва не убили. Насилу выходил. С тех пор всюду с собой и вожу.

— Воры, не тати? — сощурил глаза Василий.

— Воры, — подтвердил Янис. — Людишки воровского патриарха Филарета в дороге перенять хотели. Но то дело прошлое. Я к тебе послание от государя привёз, но покуда на словах обскажу. Повелел тебе, Фёдор Борисович, до следующего лета здесь быть и втрое больше меха у местных людишек сторговать и к отправке на Русь приготовить. Я тебе для торговли много всего привёз, что самояди с охотой в обмен на меха берут. Ножи, топоры, сукна всякого, бусин да бисеру. Я теперь дорогу сюда ведаю. В следующем году опять морем приду, да весь тот товар заберу. Эх, на фрегатах бы сюда добраться, да больно речушка у волока мелковата, не протащить.

— На фрегатах? — приподнял бровь Чемоданов.

— Я в Архангельск из Астрахани корабельных мастеров привёз, что у заезжего голландца обучались. Вот мы сразу пять фрегатов у Белого моря и заложили. За то благодарность великая царскому стольнику Кузьме Минину. Всё что потребно для постройки тех кораблей заготовил да загодя в Холмогоры свёз. Я ещё прошлым летом те корабли строить начал. Поморов со всей округи на то строительство собрал. Не слыхивал о том, разве?

— Мы в медвежьем углу живём, — пожал плечами воевода. — Вести нескоро доходят. А что за дорога такая, морская? До сей поры не слыхивал.

— Так никто не слыхивал, — усмехнулся в ответ литвин. — А вот государь как-то прознал да каким путём идти, обсказал. У Фёдора Борисовича иногда божественные видения бывают? — склонившись над столом, заговорщицки зашептал Чемоданов. — Он, помнится, бунт на Москве и убийство Гришки-самозванца за полгода до того предсказал. Я не поверил было, остался в то время в Москве, так едва ноги унёс. А морская дорога сюда нелёгкая. Где сквозь льдины пробирались, где ветра навстречу дули, но то не так страшно, по морю ходко шли. А вот когда через полуостров по малым рекам да озеркам кочи волочь пришлось, умаялись. Я к тебе из Тустоозёрска почти два месяца добирался. Так вот, шесть недель на то, чтобы перешеек этот окаянный одолеть, ушло.

— Дела, — протянул Чемоданов и тут же озаботился. — Это что же, выходит, теперь о том, что такая дорога есть и иностранным купцам ведомо станет? Как бы мне «дорогих гостей» встречать не пришлось! Непременно кого-нибудь из твоих людишек подкупят и все подробности о том, как сюда добраться, выведают.

— А вот шиш им, — зло оскалился Янис. — На обратном пути в Пустозёрск зайдём. Так я по государеву повелению всех иноземных купцов оттуда выгоню. Им теперь дальше Архангельска на Восток хода нет.

— А если сами полезут?

— А если полезут, то в следующем году фрегаты на воду спущу. Так вот. Три корабля в Архангельске останутся, а два к Пустозёрску уйдут. Будут там морском путь сторожить с повелением от самого государя, всех неслухов, кто вопреки царской воле дальше на Восток мимо города Архангельского проплывёт, нещадно топить, а всех людишек, что на тех кораблях будут, в железа и на Урал к большому уральскому воеводе Ивану Исаевичу Болотникову отсылать, на железодельных заводах трудится.

— Сурово, — протянул воевода. — Шибко взвоют купчишки иноземные.

— А неча по нашей земле без спроса шастать, — отрезал глава морского приказа. — И ты, Василий Иванович к следующему лету собирайся. Государь кличет, — пояснил он воеводе. — За мехами приплыву и тебя с собой заберу.

— Кличет, выходит.

— Кличет, — подтвердил Литвинов и весело хмыкнул, глядя на посмурневшего Чемоданова. — Да ты не думай, воевода. Не опала то. Мне Фёдор Борисович шепнул; женить он тебя собирается. Оно, конечно, на Москве тебе не быть. Уж больно провинность тяжкая. Но где-нибудь В Угличе или муроме царь-батюшка тебе службу найдёт. Дел на Руси сейчас много. Каждому работа найдётся.