Федор Годунов. Южный ветер

Глава 12

26 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Порохня со своими запорожцами отвечал за оборону правого, восточного фланга нашего войска. Воины в трёхтысячном Войске Запорожском Низовом были опытные, биться, укрывшись за тыном или сцепленными цепью телегами, сечевеки хорошо умели, поэтому и о возможном прорыве вражеского войска именно на этом участке, я сильно не волновался.

Меня, если честно, больше беспокоил левый, противоположный фланг, где встали спешившиеся кирасирами генерала Малого. Скопин-Шуйский, конечно, корпус своего генерала усилил, отдав под руку Тараски пару тысяч добровольцев из освобождённых рабов, но всё же, пусть и хорошо экипированные, кирасиры к пешему бою были непривычны и полноценно заменить драгун Кривоноса, ушедших с Пожарским, не могли.

Но рвётся не всегда там, где тоньше, а зачастую там, где сильнее режут. Если все наскоки татарской конницы, несмотря на её многочисленность, казаки хладнокровно отбили, то появление полуторатысячного янычарского отряда и топчу (артиллеристов) с пушками, сильно осложнило положение и яростный бой закипел уже у самой стены.

И всё же запорожцы продолжали держаться, поливая врага картечью из пушек и огрызаясь яростными вылазками. Янычары дрогнули, попятились было от засеки, в сумбуре боя перемешавшись с татарскими отрядами. И тут турецкий паша, наметивший для прорыва именно этот участок нашей обороны, бросил в бой последний резерв, около тысячи одетых в броню сипахов.

Бой закипел с новой силой, выдавив запорожцев с укреплённых позиций, часть татарских всадников двинулось было дальше, в центр лагеря, собираясь ударить в спину защитникам на других участках обороны. В этот критический момент, грозящий обернуться паникой и полным разгромом русского войска, и появился отряд стремянных стрельцов.

Всё-таки не зря я утверждал, что государев стремянной полк — это сила. Никифор, пользуясь своим положением, беззастенчиво тащил в стремянные любого понравившегося ему воина, собрав в своём отряде лучших бойцов со всего русского государства. И сейчас, одетый с головы до ног в латный доспех бронированный кулак буквально смял татарские отряды, вбив их обратно в кипящую у стены сечу, смешал в кучу монолитный строй сипахов.

— Держись, православные! — проревел Порохня, умудрившись перекричать вопли тысячи глоток. — Подмога пришла!

Пришла. Вот только поможет ли это? Выбив из сёдел несколько сотен татар (у каждого стремянного было по три заряженных пистоля и как минимум по одному выстрелу, сближаясь с врагом, они успели сделать), опрокинув с коней первые ряды сипахов, втоптав в землю часть янычарского отряда, мои всадники потеряли напор, постепенно увязая в массе врагов, теряя монолитность строя, втягиваясь в мелкие стычки. Всё меньше становилось всадников, что втиснув в центр, поначалу окружали меня, всё ближе хрипели враги, падая под саблями стремянных. Падая, но продолжая напирать.

— Держать строй! — отчаянно сквернословя, прорычал Никифор, в упор разряжая пистоль в сунувшегося было ко мне сипаха. — Да сколько же тут вас!

— Всем хватит, — прохрипел я, втаптывая конём в землю оказавшегося на пути янычара. Всё-таки в хаотичной рубке, когда свои и чужие всадники перемешались в беспорядочный винегрет, пеший конному не соперник. В этой сумбурной круговерти одна из лучших пехот прошлого века практически беспомощна. Мы остатки янычар быстро вырубим. — Хоронить потом их замучаемся.

«Или они нас», — не стал я озвучивать и такую возможность окончания беспощадной рубки. — Да где же тебя черти носят, Пожарский⁈

Схватка достигла апогея, превратившись в беспощадную рубку. Враг, всё ещё превышающий мой отряд по численности, значительно уступал ему в качестве. Большая его часть состояла из простых, прискакавших со всех концов Крымского полуострова под ханское знамя ополченцев; верховой езде, стрельбе из лука и владению саблей эти степные воины может и были неплохо обучены, но вот нормальной бронькой и наличием пистолей, никто из них похвалиться не мог. Янычары, потерявшие строй и сжатые в тисках беснующихся лошадей, как боевая единица почти прекратили своё существование. И лишь сипахи, хорошо вооружённая и одетая в кольчато-пластинчатый доспех тяжёлая турецкая конница, бились на равных. Именно они сумели остановить натиск моих стремянных, приняв на себя страшный удар. Вот только заплатить за этот успех им пришлось слишком дорогой ценой, усеяв вскопанную копытами землю своими трупами.

Один такой воин навалился на меня, попутно небрежно отбив круглым щитом выпад Никифора, дёрнул вперёд коня, попробовав оттеснить меня в сторону. Э нет, шалишь, басурманин! Этак ты меня с правого, неудобного для сабельного боя боку обойдёшь. Меня потом даже бронька от твоих ударов не спасёт. Разворачиваю коня навстречу, рублю наискось, пытаясь зацепить самым кончиком острия по усатому лицу. Сипах принимает удар на край щита, в свою очередь атакует, продолжая смещаться под правую руку. Я кручусь ему вслед, полностью отдав инициативу, редкие ответные выпады разбиваются о злополучный щит.

Нет, так дело не пойдёт. Этак он меня рано или поздно всё равно достанет. Вот и Никифор, увязнув в бою ещё с одним одоспешенным всадником, отчаянно матерится, призывая хоть кого-нибудь из стремянных прийти на помощь царю-батюшке.

Некому. Вроде и рядом рубятся стремянные, а у каждого свой противник. Даже в сторону оглянуться, времени нет.

Из последних сил сдерживая напор проклятого сипаха, нащупываю рукоять пистоля. Опытный воин, что-то почувствовав, дёрнулся было в сторону, но в царящей вокруг сутолоке от выстрела в упор увернуться довольно проблематично. Мой противник сползает с коня, попутно заработав удар по шлему от всё же прорвавшегося ко мне Никифора. Я, натужно дыша, тяну другой пистоль, кручу головой, пытаясь хоть что-то понять в царящем вокруг круговерти боя.

— Наша берёт, государь, — оскалился, выпучив глаза, главный рында. — Татарва уже побежала!

Никифор был прав. Если остатки сипахов, несмотря на потери, всё ещё имея примерное равенство в силах относительно моих стремянных, продолжали оказывать яростное сопротивление, то татары выдержать удар перешедших в неожиданную атаку сечевиков, уже не смогли. Порохня, как и положено опытному полководцу, сумел трезво уловить тот момент, когда чаша весов заколебалась, ещё не решив в какую сторону склонится и, посадив часть казаков на коней, повёл их в решительную атаку. Обозлённые большими потерями сечевики с запредельной яростью насели на оторопевших татар, сметая всё на своём пути. Особенно зверствовал здоровенный детина в пластинчатом доспехе и ерихонке (шлем с наносником и наушами). Махая здоровенной булавой, он играючи опрокидывал своих противников с коней, неумолимо проламывая любую защиту.

И враг дрогнул. Сначала в сторону стены развернулись татары, устроив давку в узких проёмах, а затем, оказавшись меж двух огней, начали отступать и сипахи. Запорожцы кинулись следом, пластая саблями спины самых нерасторопных.

— За стену не суйтесь, хлопцы, — прокричал им вслед Порохня. — В засаду заманить могут. Мы победили, Фёдор Борисович! — радостно замахал он мне окровавленной саблей.

Победили? Нет. Всего лишь отбросили врага на одном из участков обороны. Держатся ли другие отряды, разбросанные по всему периметру, оставалось лишь гадать.

— Собирай людей, Никифор, — оглянулся я на главного рынду. — Здесь теперь казаки и сами управятся. А мы кому другому подмогнём.

Я начал было разворачивать коня и замер, спиной почувствовав полный ненависти взгляд, поднял голову, встретившись глазами с застывшим в десяти шагах запорожцем-великаном. Миг, и я лихорадочно на одних рефлексах поднимаю коня на дыбы, как учил меня когда-то мой дядька, Чемоданов. Брошенная булава со свистом прорезав воздух, опрокинула вороного, выбросив меня из седла. Я тяжело рухнул, ударившись о чьё-то тело, охнул от острой боли в спине, захрипел, не имея сил даже вздохнуть. Крики, звон оружия, рёв свихнувшегося казака-предателя. Ко мне подскочил, даже не спрыгнув, а рухнув с коня, Никифор, склонился, трясясь всем телом, рывком потянул с земли.

Я застонал от резкой боли, прохрипел, с трудом сдерживая ругательства: — Идиот! А если у меня позвоночник сломан?

И тут же успокаиваю сам себя. Нет, не сломан. Хрен бы я тогда на ногах устоял. Да и остальные части тела вроде бы слушаются.

— Где он⁈

— Порубили, государь, — Никифора продолжало трясти, взгляд дикий, на разом посеревшем лице и кровинки не видно. — Бешеный какой-то! Так к тебе рвался, насилу остановили. Три стремянных полегли и кошевой.

— Что, кошевой⁈ — забыв о собственной боли, ковыляю мимо мёртвого метателя булавы (всего пары метров, чтобы до меня добраться, не хватило, козлине), перешагиваю через тело затоптанного в битве янычара, опускаюсь на колени рядом с другом.

Мёртв. Погиб удалой атаман, встав на пути убийцы, изо всех сил рвущегося к другу. Не раздумывая разменял свою жизнь на мою. И мне его не вернуть.

Я с трудом поднялся, еле сдерживая набухающие в глазах слёзы, зло зыркнул на обступивших со всех сторон казаков и стремянных, вернулся к моему несостоявшемуся убийце.

— Тот самый, что в снежной крепости с нами бился, — пробурчал в спину Никифор.

— Вижу. Выходит, всё же пересеклись наши с ним дорожки. Сам меня сыскал, — я сплюнул кровавым сгустком себе под ноги, замер, прислушиваясь в болевым ощущениям в собственном теле (мне только внутреннего кровоизлияния для полного счастья не хватало. Здесь порванные внутренние органы лечить не умеют), приказал, не терпящим возражений голосом: — На куски порезать и собакам эту тварь скормить. Пусть в аду горит.

— Как повелишь, Фёдор Борисович.

— Так и повелю, — сам не зная зачем, подтвердил я свой приказ. — Собирай стремянных, Никифор. Сам теперь отряд поведёшь. Сам и смотри, кому больше всего подмога нужна. Нам бы до прихода князя Дмитрия продержаться. Придёт же он когда-нибудь? — с горечью вопросил я: — А я здесь, рядом с другом посижу.

— Государь!

— Ступай, кому говорят? — зло прохрипел я, повысив голос. — Битва ещё не закончена! Прорвутся, басурмане, все сгинем.

— Вот и не стало с нами Данилы Порохни? — подошёл ко мне Евстафий Корч. — Добрый был атаман, удачливый. И кого теперь товарищи в кошевые выкликнут?

Я замер, оглянулся на старика, мысленно выругался, только сейчас осознав, что потерял не только друга, но и верного товарища, благодаря поддержке которого и смог в своей войне с крымским ханом опереться на запорожцев. Как теперь с ними сложатся отношения дальше, оставалось только гадать.

— Здрав будь, Борис Тимофеевич! — лицо Матвея Лызлова лучилось неподдельной радостью. — Честь-то какая! Проходи в дом, гость дорогой. Стол давно накрыт. Заждался я тебя.

Грязной скептически улыбнулся, явно не веря показному радушию главы тайного приказа, но в терем вошёл, проследовав вслед за хозяином в повалушу (обеденный зал). Длинный, накрытый дорогой скатертью стол ломился от всевозможных яств и закусок. Борис размашисто перекрестился на красный угол, покосился в сторону двух дюжих челядинцев безмолвными тенями застывшими у стены, сел в кресло рядом с окольничим.

— Эко ты расстарался, Матвей Поликарпович. Тут с полсотни воинов накормить снеди (еды) хватит. Или ты ещё кого в гости ждёшь?

— Да кого ещё мне ждать? — Лызлов собственноручно разлил медовуху по кубкам. — Один у меня гость сегодня в доме, но зато какой!

— Брось славословить, Матвей, — скривился Грязной. — Если бы я к тебе в гости в ту пору приехал, когда ты при батюшке в холопах ходил, то была бы честь. А теперь уже мне тебе впору поклоны бить. Лучше прямо скажи; зачем звал?

— За государя, — не став торопиться с ответом, провозгласил тост Матвей. — Чтобы одолел царь-батюшка супостатов и вскорости обратно с победой вернулся.

— За государя.

Мужчины, выпив, принялись за еду, искоса посматривая друг на друга. Грязной мысленно чертыхался, кляня про себя всесильного главу тайного приказа. Понятно же, что не пировать тот его позвал. После головокружительного взлёта бывшего холопа к самому подножью царского трона, тот с Грязными вёл себя подчёркнуто корректно. Вроде и вражды не выказывал, но и в друзья к братьям не набивался. И тут неожиданное приглашение в гости, да ещё одного, с явным намёком на беседу с глазу на глаз. Так чего тянуть?

— Жениться я хочу, — неожиданно признался Лызлов, отложив в сторону полуобглоданное гусиное крылышко. — А то вон даже гостя хлебом-солью встретить некому. Тоска.

— То дело доброе, — опешил от неожиданности боярин, едва не подавившись осетриной. От предстоящего разговора он ожидал чего угодно, но только не заявления Матвея о намерении покончить с холостяцкой жизнью. — Будет кому за хозяйством следить. Наследник опять же нужен. А кого сватать собираешься, Матвей Поликарпыч?

— На Евдокии, дочери боярина Морозова, — не сводя внимательного взгляда с гостя, заявил Лызлов. — Людишки сказывают, первая красавица на Москве. И батюшка её, Василий Петрович, человек богатый и у государя в чести. Чем не невеста? — Матвей, сделал паузу, продолжая резать глазами боярина и, не дождавшись ответа на вопрос, продолжил: — А ещё людишки сказывают, что на смотре невест государю Авдотья понравилась и если бы не сёстры его, царевна Ксения да Анастасия Малая, что за свою подругу, Марию Симагину шибко ратовали, ещё неизвестно, кого бы Фёдор Борисович в невесты выбрал. Что Борис, — склонился глава тайного приказа над столом. — На то у вас с Морозовым и расчёт был: царицу в монастырь, а Фёдора на Авдотье женить?

— О чём ты, Матвей Поликарпович? — с трудом выдавил вопрос Грязной.

— Сам знаешь о чём! — жёстко припечатал Лызлов, хищно оскалившись. — Думаешь я не ведаю, кто царице о её бесплодии нашёптывал да в монастырь уйти подстричься подбивал. Я думал ты умнее, боярин, — Матвей откинувшись на спинку кресла, сложил руки на груди. — Не в деда пошёл. Своей головы не жалеешь, жену бы пожалел. Она на сносях у тебя, рожать скоро. А за такое её на дыбу да язык урезать. Сядь!

Вскочивший из-за стола Грязной замер, почувствовав на своих плечах руки челядинцев. Молодой боярин заскрипел зубами, с трудом сдерживая накатившее бешенство, но всё же сел, осознавая бесперспективность борьбы. Он в доме Лызлова. Даже если этих двоих одолеть сумеет, наверняка за дверью ещё холопы затаились; только сигнала ждут.

— Ты на меня, Борис Тимофеевич, волком не смотри. Не враг я тебе, — Лызлов вновь потянулся к кувшину с медовухой. — И то добро, что от деда твоего и батюшки видел, помню. Иначе мы бы с тобой не здесь пировали, а в пыточной разговоры вели. И Ирину твою я трогать не собираюсь. Вот только о чём ты думал, когда её такие речи с царицей вести надоумил? До государя уже дошло. Уезжая, сыск велел учинить.

— Обида меня взяла, — немного успокоившись, заявил Борис. — Царь деду обещал, что Грязные рядом с троном стоять будут. С самого начала с ним был. Всех воров одолеть помог. А как умер дед и всё; кончилась государева милость. сейчас другие в чести: Скопин-Шуйский, Пожарский, Куракины, Минин и ты вон ещё. А нас с братом на задворки оттёрли. Василия в Казань на воеводство услали, меня захудалым приказом ведать поставили.

— А царица тут причём? — пригубил из своего кубка Матвей.

— А она деда сразу невзлюбила. Вот вместе с Ксенией царю на наш род и нашёптывает. С Авдотьей в царицах по-другому бы стало.

— Дурак! — припечатал глава тайного приказа. — И что мне теперь делать?

— А то как сам решишь, Матвей Поликарпович, — понизил голос до шёпота Грязной. — Тебе ведь тоже союзники в борьбе за место у трона нужны. Если позволишь, то как только Ирина родит, я её в Лавру Господу за то помолиться отвезу. Там вместе с ребёнком в ноги Марии упадёт да в том, что без ума языком молола, повинится. Простит царица и царь сильно гневаться не будет. А мы с братом сей услуги тебе не забудем.

Ишь ты, не забудут они. Конечно, не забудете; на то и расчёт был. Теперь Грязные под его рукой ходить будут. Далеко не первый, но самый влиятельный род из тех, что теперь будут зависеть от него. И самое смешное, что эти дуралеи сами головы в петлю сунули, эту бестолковую возню вокруг царицы затеяв. Вон как Бориска заискивающе в глаза заглядывает. От грозного, разгневанного боярина и следа не осталось. Нужно теперь его ещё сильнее напугать, чтобы место своё знал и даже мысли при случае на сторону тех же Куракиных переметнутся не было.

— Я бы со всем уважением, Борис Тимофеевич, — горестно вздохнул глава тайного приказа, — да не так просто будет мне о сей крамоле умолчать. Два дня назад к княгине Скопин-Шуйской, матери князя Михаила из Польши тайно Мишка Бутурлин приехал, — перешёл на шёпот уже он. — Сей вор заявил, что государь де из крымского похода нипочём не вернётся да начал грозится, что и князя Михаила посланные иезуитами лиходеи убьют, если она по-ихнему не сделает.

— Ишь, ушлые какие, убьют! — возмутился Грязной. — Чай, государь без охраны не ходит. Мне ли не знать? Сам по приказу дедушки царя-батюшку берёг, ночей не спал. Не выйдет у них ничего!

— Конечно, не выйдет, — с готовностью согласился Лызлов. — Но ты дальше слушай. Иезуиты потребовали, чтобы княгиня Елена отравила свою невестку, Ксению. И тогда, если князь Михаил, овдовев, женится на Марии Шуйской и усыновит её сына царевича Ивана, пообещали не только не препятствовать воцарению Скопина-Шуйского, но и всячески этому поспособствовать.

— Неужто, то правда, Матвей Поликарпович⁈ — всплеснул руками Борис. — Экое воровство латиняне затеяли! А княгиня что?

— А княгиня повелела своим холопам сего вора связать да мне головой и выдала.

— То дело! Значит, не вышло ничего у проклятых папистов!

— Не вышло, — согласился Лызлов. — Но, государь, когда о том вернётся, снова сыск велит учинить. И тут, Борис Тимофеевич, дело для тебя очень скверно повернуться может.

— Это как? — побледнел тот.

— А ты сам посуди, — прищурил глаза Матвей. — Если государь из похода не вернётся, а до этого его сестра, Ксения умрёт, кто на царский трон должен сесть?

— Князь Михаил. Его сам Фёдор своим наследником объявил.

— Объявил, — не стал отрицать Лызлов. — Он как муж его сестры, на то право получил. Но ведь Ксения к тому времени, когда придёт известие о гибели царя, будет уже мертва. А значит, и право князя на трон можно поставить под сомнение. А ведь есть ещё царица. Вдруг она передумает в монастырь уходить?

— Всё равно князя в цари выберут. За ним войско да и среди народа он популярен.

— И всё же первоочерёдное право на престол будет у Марии Симагиной, — продолжил гнуть свою линию Матвей. — Так откуда у латинян такая уверенность, что она не вступит в борьбу за престол? Может потому, что вы с Морозовым уже сейчас её постричься уговариваете?

Лызлов одним глотком допил оставшийся в кубке хмельной мёд и, снова откинувшись на спинку кресла, с видимым удовольствием посмотрел на своего гостя.

Ишь как его перекорёжило. Хорошо, что молод ещё, а то как бы удар не хватил. Всё-таки ловко он Бориса под заговор против царя подвёл. Тут уже не опалой, тут лютой казнью для всего его рода пахнет. И совсем не важно, что он обо всём, как было на самом деле, знает. Ещё зимой, разыскивая исчезнувшего из Москвы Мишку Романова, о том кто помог в его похищении, дознался. Тогда княгиню к себе привязал, теперь Грязного на цепь посадит.

— Матвей, ты же знаешь, что я непричастен к заговору. Я же…

— Да я то тебе верю, Борис, — глава тайного приказа сделал внушительную паузу. — А вот поверит ли государь? Ладно, встал он из-за стола. — В память о деде твоём, Василии Григорьевиче, я о твоей роли в заговоре умолчу. Но и ты о б этой услуге, боярин, не забывай.