Федор Годунов. Южный ветер

Глава 19

27 октября 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Будь здрава, Мария Петровна. Видит Господь, как я рад, что ты одумалась и от воровства своего отстала. Я уже и не чаял, что свидимся.

— И тебе здравствовать, государь, — низко склонила покрытую чёрным платком голову Шуйская. — Хоть и не к добру мне эта встреча, но я тоже рада, что с чужбины вырваться удалось. Худо там.

— Отчего же не к добру? — удивился я, разглядывая бывшую царицу.

Хотя, чего там разглядывать? Одежду? Стандартный набор послушницы из уже упомянутого чёрного платка, опоясанного поясом чёрного суконного подрясника и простых кожаных сапог. Опальную царицу, скорее всего, уже и постигли бы давно, да только без моего дозволения, всё же не рискнули. Отмашки ждут. Хотя, я в том уверен, и возможный убийца с удавкой в руке где-то в пределах Новодевичьего монастыря обретается. Лызлов и к такому повороту событий готов. Вон как за спиной подобрался — команды ждёт.

Лицо у будущей монахини искривилось, сразу утратив остатки былой красоты, губы задрожали. Мария неожиданно бухнувшись на колени, ткнувшись лбом в каменный пол.

— Ванечку, пощади, государь! Кровиночку мою! Не губи младенца безвинного! Смилуйся! Лучше уж меня живота (жизни) лиши!

— Безвинного! — прошипел из-за спины Матвей. — Забыла, сколько злодеев его именем на государя злоумышляли? Царь-батюшка свою милость один раз к тебе уже проявил. И что из этого вышло?

Я тяжело вздохнул, закрыв на секунду глаза. Всё же зря я Лызлова за дверьми не оставил. Вон даже Скопин-Шуйский и местная настоятельница, матушка Марфа, уступив свою келью, в коридоре вместе с остальной свитой ждут, а Матвей рядом со мной стоит. Этак я его за успешную операцию по изъятию Филарета с Шуйскими из Мстиславля отблагодарить решил: доверие своё показать. Но лезть поперёк царя-батюшки в разговор, ему не следовало. Это я только одному Никифору позволяю.

— Так не по своей же воли, Фёдор Борисович! — продолжила валяться в ногах Мария. — Силком увезли!

— Матвей, что зенки вылупил⁈ Не видишь, княгиню ноги не держат? — сорвал я злость от накатившей неловкости, на главу тайного приказа. — Помоги до лавки добраться и воды ей дай.

Я устало облокотился на стену, хмуро наблюдая за суетящимся возле женщины ближником, задумался, всё ещё колеблясь, как же поступить.

Страх Шуйской за своего ребёнка возник не на пустом месте. Если с её судьбой было ещё не всё ясно: тут от простого пострига до тайной или прилюдной казни вариантов хватало, то судьба её сына, царевича Ивана, была практически решена. Весь вопрос был лишь в том, на какую казнь сына Василия Шуйского осудить. И то, что обречённому на смерть мальчишке было всего три года, сего факта никоим образом не отменяло. Здесь этакие «мелочи» никто в расчёт не берёт.

Тут можно судьбу его тёзки, Ваньки Ворёнка, вспомнить. Тому тоже, между прочим, всего три года было, когда он со своей матерью, Мариной Мнишек и атаманом Иваном Заруцким был схвачен и в Москву доставлен. Так вот; его возраст не помешал Михаилу Романову, севшему к тому времени на трон, отдать приказ ребёнка напротив Серпуховских ворот повесить. И это при том, у сына то ли ЛжеДмитрия II, то ли Ивана Заруцкого, права на московский престол очень сомнительными были.

То ли дело Иван Шуйский. У него и отец поцарствовать успел, и законнорожденность ребёнка никем не оспаривается. По местным реалиям, прямой конкурент за престол. И по ним же, должен быть безжалостно уничтожен.

К тому же не нужно забывать, как заметил Лызлов, о том, что я один раз милость к жене моего злейшего врага уже проявил. И какими проблемами это моё чистоплюйство обернулось, тоже помню.

— За себя, выходит, не просишь?

— Сына пощади, — зыркнули на меня с лавки. — А я своё пожила. Пощади! Что хочешь, сделаю! Если нужно будет, прилюдно покаюсь и руки на себя наложу, чтобы о тебе худых слухов не было.

Пожила она своё. Как же. Мария, если не ошибаюсь, и до своего двадцатипятилетия ещё не дожила. Я прикрыл глаза мысленно убеждая себя в правильности задуманного. Как же тяжело принять решение. И ведь понимаю, что моя мягкосердечие может до добра не довести и в будущем большой кровью обернуться, а поделать с собой ничего не могу. Убивать трёхлетнего ребёнка, вся вина которого передо мной лишь в том, что он не у тех родителей родился. Брр.

Я открыл глаза, тут же встретившись с внимательным взглядом Матвея.

Ждёт. Вот у кого рука, если что, не дрогнет. Только головой кивни, он даже привезённого с собой палача звать не станет, сам всё сделает. И будет потом спокойно спать, не забивая себе голову дурацкими мыслями.

— О том, что меня и сестру мою, княгиню Ксению хотели убить, а тебя за князя Скопина-Шуйского выдать, ведаешь ли?

— Ведаю, государь, — выдавила из себя Мария.

— И то, что сына твоего Ивашку хотели наследником при Михаиле объявить, о том тоже ведаешь?

— Ведаю, — по щекам бывшей царицы потекли слёзы.

Я сердито засопел носом. Хоть бы соврала, что ли? Оно, конечно, понятно, что мнением самой Марии никто поинтересоваться не удосужился, но тем не менее, она сейчас в своём участии в готовящемся перевороте призналась. Хотя, даже если бы не призналась, что это меняло?

— Тогда сама всё поминаешь, — камнями упали мои слова. Я глубоко вздохнул, пересиливая себя, процедил в разом помертвевшее лицо. — Но можно сделать и по другому.

— Это как⁈

— Сначала вы с сыном на Лобное место выйдете, и там ты в своём воровстве покаешься, а он от всех прав на престол прилюдно отречётся. А потом ты замуж, на кого укажу, выйдешь. И Ванятку твой будущий муж усыновит.

— Не поможет-то, Фёдор Борисович, — вытаращил глаза Лызлов, не веря своим ушам. — Хоть за холопа её выдай, а у ворёнка всё равно сторонники найдутся. Каждый обиженный в его сторону смотреть станет!

Я лишь отмахнулся, чувствуя, как полегчало на душе от принятого решения. Понимаю, что риск есть, но хоть последним душегубом, душащим ради своего спокойствия детей, не стану. В конце концов, чем я хуже английского короля Генриха VII сохранившего жизнь десятилетнему Ламберту Симвелу, самозванцу, претендовавшему на королевский престол? И это при том, что война «Алой и белой розы» (аналог нашей Смуты) совсем недавно отгремела и Генрих на престоле толком утвердится не успел. И ничего. Симвел, в итоге, при королевском дворе долгую жизнь прожил и от простого поварёнка до сокольничего дослужиться смог. А всё потому, что люди к тому времени от бесконечной междоусобной войны до чёртиков устали. Они любому служить были готовы, лишь бы спокойствие в стране установилось.

Вот и здесь умирать за очередного претендента на престол, никто уже не желает. Обрыдли тут всем эти претинденты!

Да и милосердие я к Шуйским решил проявить не просто так, а с целью, собираясь разыграть нехитрую многоходовку.

А всё потому, что задолбали меня иезуиты со своими покушениями! Сколько можно терпеть? Этак у них когда-нибудь и получится. А мне ещё пожить немного хочется. Вот и решил я нанести ответный удар, попытавшись к весне отправить на тот свет уже Сигизмунда. Только простое устранение польского короля, моей проблемы не решало. Если всё на самотёк пустить, к власти его сын, Владислав придёт, а при нём игнатианцы не менее вольготно себя будут чувствовать. Зачем шило на мыло менять?

Вот и задумал я, в случае успеха с Сигизмундом, свою кандидатуру на польский трон выдвинуть. Густава. А что, сам он католик, денег на подкуп избирателей я ему подброшу, покойному опять же двоюродным братом приходится. И характер для выполнения данной мисси у шведа подходящий. Шляхта этаких раздолбаев любит, потому как сами такие. Единственное, что Густаву для борьбы за польский трон политического веса недостаёт. Принц он непризнанный, дунайских господарей в Польше за людей не считают, а титул князя Кефе вообще у большинства поляков недоумение вызовет. Другое дело, если он в довесок на бывшей царице московитов окажется женат и русского царевича усыновит.

А главное, чтобы у моего ставленника было больше шансов на победу в борьбе за престол, я заставлю Марию вместе с сыном в католичество перейти. Шуйская, ради сына, и не на такое решится. Сама же, только что, о самоубийстве лепетала, решаясь тем самым навеки свою душу погубить. А тут, всё же, как и прежде, Иисусу молится станет, а не Аллаху с Буддой.

Но здесь очень важно самому в сторону уйти, ратуя перед владыкой Иаковом, что эту свадьбу я с благими намерениями затеял; Шуйскую от строгого монастырского держания избавить, малолетнему отроку жизнь спасти, шведа, наконец-то, к православной вере привести. А то, что потом по иному всё обернулось; так сам в шоке и безоговорочно осуждаю! Иначе мне этакого пердимонокля наше духовенство нипочём не простит. Тут даже патриарх, любящий меня как сына, на дыбы встанет и проклянёт.

Ничего. Мария, на себя это решение возьмёт. Лишь бы сын жил. А вот шансы на престол у бывшего царевича, изменившего своей вере, стремительно ниже плинтуса опустятся. Ренегатов на Руси шибко не любят. И плевать всем, что Иван Шуйский ещё слишком мал и это решение за него другие приняли.

Я мечтательно улыбнулся. Если всё получится, я года через три Речь Посполитую голыми руками взять смогу. И стараться не нужно. К тому моменту, всё что можно развалить, швед самолично развалит. Ну, и иезуитам по рукам заодно даст. Швед братьев общества Иисуса за то что они не помогли ему, когда он полунищий по европам скитался, не сильно любит.

Тут главное, чтобы с Сигизмундом получилось. Но для того у меня и есть в королевской свите человечек, которого я со времён Московской битвы прикармливаю. Хватит ему без толку мои деньги спускать. Пора и делом заняться.

— А с Филаретом что, Фёдор Борисович, — задал вопрос Лызлов, дождавшись, когда закроется дверь за Шуйской. Моё внезапное решение глава тайного приказа никак комментировать не стал, оставив своё неодобрение при себе. — Кликнуть, чтобы привели?

— А зачем? — пожал я плечами, поднимаясь со стульца. — О чём мне с Романовым говорить? Если бы он в похищении Шуйских не поспособствовал, дыбы и плахи не миновал. — Перед глазами встал Семён, закрывший меня своим телом от стрелы обратнопосланного митрополитом убийцы. Я скрипнул зубами, преодолевая соблазн. — Я слово дал. Пускай отправляется в помощь своему брату в Сибирь. Сан с него не сняли. Вот и пусть среди якутов да бурятов православную веру распространяет. Навечно, — припечатал я приговор. — Из Сибири Филарету хода нет!

Вышли из кельи в коридор, к толпящимся в ожидании воинам и боярам. Впереди стоит бледный Скопин-Шуйский. Лызлов встретив меня в Коломне, рассказал о планах иезуитов, при князе Михаиле. И просить за Марию Шуйскую тот теперь больше не решался.

— Что смотришь, Михаил Васильевич? — невесело усмехнулся я. — Не съел я Машку, не бойся. Сам же видел, в целости из кельи ушла. Не будет казни, — ответил я на немой вопрос в глазах князя. — Ни её, ни сына её. Замуж за Густава отдам, когда тот из Кефе в Москву прибежит. И Ивана швед себе в пасынки возьмёт.

Вокруг загудели, изумляясь озвученному решению. Воеводы с боярами начали переглядываться, качая головами.

— А если кто воровство задумает да решит Ивашку на престол выкликнуть, тогда как? — озвучил общие сомнения Иван Куракин.

— Тот за своё воровство сполна и получит, — пожал плечами я. — Войско ныне мою руку держит, москвичи за меня горой стоят. Кто изменника поддержит? Времена Смуты прошли. И повторения её никто на Руси не хочет. Все досыта горюшка нахлебались. Так что я отчий престол крепко в руках держу. Ну, что встали? Ехать пора. Нас в Москве, поди, заждались уже!

— Едут! Едут!

— Шибко, сказывают, татарву побили. Будут знать окаянные как русские земли зорить!

— А царь там?

— А как же. Впереди всего войска на коне скачет. Даром что ли патриарх с боярами на Лобное место вышли. Встречают.

— Да не толкайтесь, православные! Все бока отбили!

— А хана покажут?

— Да не смоймали хана. Сказывают, к султану жалобиться утёк.

— Ничё. Дай срок, царь и до султана доберётся.

Пора. Панкрат Велков завозился, протискиваясь сквозь гомонящую толпу, решительно заработал локтями, расчищая себе дорогу. Люди толкались в ответ, напирая к дороге, какой-то молодой верзила в одежде посадского, обидевшись, схватил было за грудки, дыхнув в лицо перегаром, но, встретившись взглядом с Панкратом, отступил, передумав затевать склоку.

То-то же! Велком, наконец-то выбравшись из сгрудившихся возле въезда на Красную площадь горожан, искривил губы в презрительной ухмылке. Сам с дороги убрался. Ему только свары с местным увальнем не хватало! А там, глядишь, и стража прицепится, а то и душегубы из тайного приказа набегут.

Собственно говоря, ни стражи, ни людишек Матвея Лызлова Панкрат не опасался. К нему самый дотошный дознаватель придраться не сможет. Для того и объявился на Москве, не брат Игнатий, а именно Панкрат Велков, пушкарский сын, посланный на учёбу в заморские страны ещё батюшкой нынешнего государя царём Борисом и вернувшийся наконец после скитаний на чужбине в родную отчину. Как не проверяй, ни слова лжи в том не найдёшь. Он даже по дороге в Москву в Елец заехал, могилкам родителей поклониться. А теперь вот царя-батюшку вместе с остальными ожидает, в один из стрелецких полков записаться хочет.

Вот только, пока он со стражей объясняться станет, удобный момент будет упущен и проклятого Годунова убить опять не получится. Панкрат заскрежетал зубами, вспомнив о постигшей его неудачи в недавнем походе. И ведь, казалось, хорошо всё было задумано! Вот только царь весь поход вдали от запорожского войска держался. Можно было, конечно, попробовать самому к царскому шатру подобраться и точным выстрелом Годунова сразить, но то для самого стрелка верная смерть. А умирать Панкрату не хотелось. Он выжидал случая, когда можно было действовать наверняка.

И такой случай представился, когда Годунов в битве при Альме со своими стремянными на помощь к гибнущим казакам прискакал. Панкрат тогда, не веря своей удаче, потянулся к штуцеру, радуясь, что успел его зарядить. В пылу разгоревшегося сражения никто и не понял бы, откуда прилетела роковая пуля.

Всё испортил тот здоровенный воин, что весь бой орудовал булавой неподалёку от иезуита. Взревел раненым медведем, бросился на царя сломя голову, закружил вокруг того хоровод из сцепившихся в схватке тел.

Удачный момент был упущен, а Фёдор вскоре ускакал к Гёзлеву, окончательно похоронив надежду добраться до него в Крыму. Вот Велков и ушёл вместе с наказным атаманом Грицко Черномазом на Сечь, намереваясь встретить Годунова по возвращению того из похода в Москву.

Велков закрыл дверь, сразу приглушив царящий на улице гомон, прищурился, привыкая к полумраку царящему в церкви и хищно улыбнулся.

Никого. Все святоши, как он и ожидал, сейчас у Лобного места царя дожидаются.

«Ан нет»! — недовольно нахмурился иезуит, разглядев пожилого, щуплого дьячка засеменившего к нему со стороны амвона. — Один старикашка, на свою беду, всё же остался.

— Что тебе, сын мой? Отец-настоятель сейчас со всем клиром на площади. Государя встречает.

В тоне, которым сообщил об этом дьячок, явно сквозил намёк, что и нежданному прихожанину там самое место.

— Недосуг мне отца-настоятеля ждать, — широко зашагал к диакону Панкрат. — Да и не нужен он мне. Я в своём деле лишь на Господа нашего, Иисуса Христа, полагаюсь.

— Кто ты⁈ — почувствовал неладное диакон. — Что ты задум…

Старик начал оседать, схватившись руками за рукоять ножа, торчавшего из груди, захрипел, подхваченный своим убийцей.

— Гори в аду, схизматик! — выплюнул ему в лицо иезуит. — Не будет тебе покаяния.

Убийца оглянулся по сторонам и, потянув диакона в малоприметной двери за амвоном, бросил убитого в ризнице, вырвав из тела нож. Замер на мгновение, вслушиваясь в сменивший невнятный гул рёв тысячи глоток, заспешил, углубившись в переплетенье узких, внутренних переходов.

Скорее! По всему видать, царь уже через реку переезжает, раз народишко так ликовать начал. Ещё немного и с Покровским храмом поравняется.

Отчаянный рывок и Панкрат врывается на внешнюю галерею (гульбище), жмурится от брызнувшего в глаза света, подскакивает к каменным перилам.

Успел! Вот он неправедный владыка, закостеневший в ложных догматах и не желающий склониться перед истинным наместником Бога на земле, едет во главе втягивающего на Красную площадь войска. И теперь ему заслуженной кары не избежать.

Велков снял из-за спины штуцер, уже никуда не спеша, оглянулся, выбирая место поудобнее. Нарезной мушкет уже заряжен, колесцовый замок взведён. И с такого расстояния он не промахнётся. А потом нужно будет лишь быстро сбежать вниз и смешаться с толпой. В этаком столпотворении никто и выстрела не услышит, и откуда стреляли, не сразу поймёт. А потом ищи его в бушующем море людском.

Панкрат положим ствол на каменное ограждение галереи, присел, прижавшись к прикладу плечом, прищурил левый глаз, выцеливая возвышавшегося на коне над толпой мужчину.

— Умри, сын сатаны, — прошептали губы и палец привычно лёг на крючок.