Федор Годунов. Южный ветер

Глава 8

12 июля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Солнце, достигнув зенита, нещадно слепило, вдавив тень в раскалённый камень. Сухой, полный обжигающего зноя воздух, першит в горле, заставляя лёгкие заходится в удушливом кашле. И грохот. Непрекращающийся который день грохот десятков пушек крошащих калёными ядрами в каменную крошку стены опостылевшей крепости. Жарко, душно, невыносимо. Хотелось уползти со всех ног куда-нибудь в поисках милосердной тени или залезть хоть в тот же Сиваш, наплевав на царящий там смрад и въедающийся в кожу соляной раствор.

Нельзя. Раз уж полез собственнолично осадой руководить, прятаться от тягот этой самой осады в шатре, будет невместно. Вон Пожарский посерел весь за эти дни; едва ли не с ног валится, а стоит солнышку из-за горизонта выглянуть, он уже вокруг крепости крутится. Потому и авторитет у князя среди воинов высокий. Хотя, мне ли на отсутствие авторитета жаловаться? Ратники чуть ли не как на икону молятся.

Эх, если бы ещё и всё задумки как следует выполнялись!

В общем, мой хитрый план по дезинформации противника и проникновению на Крымский полуостров через Перекоп удался наполовину. Обходного манёвра через Гнилое море перекопский ор-бей явно не ждал. Просто не делалось так никогда прежде. Кто в эту зловонную, ядовитую лужу по собственной воле сунется? Это значительно позже, после регулярных набегов калмыцкой конницы, татары на этакую гигантскую дыру в обороне полуострова внимание обратят, а у Арабатской косы даже крепость построят. Но то потом, а сейчас…

А сейчас, за счёт внезапного удара с Юга, внешние стены Ор-Капу мы взяли, а вот с внутренней крепостью где со своей гвардией и янычарами заперся ор-бей, захватить с налёту не удалось.

Ну, не взяли, и не взяли. Казалось бы, какая проблема? Помешать переправе моего войска на Крымский полуостров, заблокированный в крепости гарнизон уже не смог, а значит, и намеченному быстрому броску к столице ханства тоже ничего не препятствовало.

Увы, но с последним выводом мне пришлось не согласится. Вместе с ор-беем по примерным раскладам в осаду сел полуторотысячный янычарский отряд, около тысячи беш эвли, отборного отряда самого ор-бея крепости и полтысячи секбанов, воинов из ханской гвардии. Быстро взять мощную цитадель с сильным гарнизоном имеющимися у меня силами было довольно проблематично, а оставить в осаде против татаро-турецкого отряда недостаточно многочисленное войско, означало просто отдать Перекопскую стену обратно в руки врага.

Вот и пришлось мне довольствоваться посылкой вглубь полуострова лёгкой конницы Подопригоры, поставив перед Якимом задачу разведать местность и по максимуму уничтожая всех на своём пути, не допустить быстрого распространения вестей о взятии Ор-Капу, а самому, послав гонцов, ждать прибытия Скопина-Шуйского с Порохнёй.

Но и приход второй половины войска не решил проблемы полностью; вражеский гарнизон несмотря на интенсивную бомбардировку крепости к тому времени никуда не делся. Плюнуть на ор-бея и уйти со всем войском? Вряд ли бы он кинется нас преследовать. Силы не те. Сефер Герай скорее всего просто ограничился бы возвратом контроля над крепостью.

Ага. И тем самым запечатал бы горлышко бутылки, в которую я засунул бы всё своё войско. Учитывая, что в море находится мощная турецкая эскадра, на такой риск я пойти просто не мог.

Вот и сижу с тех пор на этой груде камней, держа под рукой пятитысячный стрелковый корпус Степана Пудовки, рейтарскую тысячу Ефима и половину стрелецких полков Давыда Жеребцова. И при этом ещё о моей полутысячи стремянных забывать не нужно. Сила, которая могла бы пригодится под Бахчисараем.

Но сегодня всё должно изменится. Сегодня к Ор-Капу подошли остатки моей артиллерии.

— Ну что, Гриша, готов Сефер Гераю от меня поклониться?

Пушкарский голова ещё раз придирчиво измерил циркулем градус подъёма ствола, что-то считая про себя, зачем-то потрогал мощный винт, поднимающий казённую часть орудия, перешёл ко второму, совершив ту же процедуру.

Я Валуева не торопил; пушкарская наука — вещь серьёзная. Она торопыг не любит.

— Готов, Фёдор Борисович, — твёрдо заявил тот мне. — Аккурат бомбы за стену перелететь должны.

— Ну, раз должны, начинай.

Эти две мортиры мне отлил датский мастер Клаус Дам, которого я переманил из Копенгагена. Нет, и среди русских мастеров есть хорошие литейщики. Но льют они в основном простые пушки, а можжиры (как называют на Руси мортиры), делают значительно худшего качества. Не популярны они на Руси. Не применяются почти. Вот и среди татар этот вид артиллерийского орудия неизвестен. А значит, ор-бей будет приятно удивлён, когда ему на голову прямо с неба посыпятся бомбы с разрывным как у гранат зарядом. Это мортир у меня пока только две, а уж бомб к ним за зиму отлить успели изрядно.

Бей! — рявкнул Валуев пушкарю, самолично поднося фитиль к другому орудию.

Мортиры гулко рыкнули, вплетая басовитый рёв в непрекращающуюся канонаду, окутались густым удушливым дымом. Я закашлялся, отступив чуть назад, потянулся к баклажке с нагревшейся на солнце водой.

— Вроде попал, — прислушиваясь к воплям со стороны крепости, предположил Григорий. — Вон как гостинцам радуются.

— Мудрено не попасть, — согласился я с ним, так и не утолив жажду тепловатым пойлом. Надо термосы, что ли, изобрести попробовать. — Крепость небольшая, а их там поболее трёх тысяч будет. Плотно сидят. Тут главное бомбу через стену перекинуть суметь.

— Перекинем! — с весёлым задором заявил пушкарский голова, собственноручно ухватившись за банник (приспособлении для чистки ствола). — Главное, что басурмане даже не видят, откуда мы с ним бомбы мечем.

Это да. У моих мортир главный недостаток — это дальность стрельбы. С таким коротким стволом стреляя навесом, крупные, тяжёлые бомбы далеко не забросишь. Но тут, прямо в цвет легло. Внешняя крепость с её каменными постройками в наших руках. Вот мы за одним из таких строений мортиры и поставили, стреляя бомбами прямо над его крышей.

— Стреляй до самого вечера без перерыва, — велел я, разворачиваясь. Всё, оружие проверено, ЦУ розданы, можно, наконец, и в шатёр от этого клятого пекла хоть на время укрыться. — Пусть ор-бей на собственной шкуре прочувствует, каково это, когда тебе с неба прямо на голову картечь сыпется. Может к вечеру и до переговоров дозреет.

— Да он уже, наверное, прямо сейчас жалеет, что когда можно было, из крепости не удрал, — засмеялся мне вслед Валуев. — Был бы конь под рукой да дорога открыта, без оглядки в степь ускакал. Как помнится, Гришка Отрепьев, перед смертью кричал: — «Полцарства за коня»!

— Чего⁈ — я замер, на полушаге, недоверчиво оглянулся на Валуева. Может мне послышалось? — Что ты сейчас сказал?

— Прости, государь, — веселье с пушкарского головы словно ветром сдуло. — Сам не ведаю, что несу. Вот и про самозванца окаянного некстати вспомнил.

— Да погоди ты, — отмахнувшись от извинений, подскочил я к воеводе. — Когда Гришка про коня говорил?

— Да когда из окна во дворце спустился, а мы его окружили. Ещё, потом пальцем в меня тыкнул и заявил: — «Вот и смерть моя», — и затрясся весь, слезами горючими заплакал.

Дела! Это что же получается, пять лет назад в Москве ещё одного попаданца убили, а я о том ни сном, ни духом. Даже то, что первый самозванец умер немного не так, как в настоящей истории, не насторожило. Списал всё на то, что своим побегом историю чуть в сторону направил и успокоился.

Выходит, зря. Вон самозванец и Валуева, как своего убийцу, заранее опознал, и цитатами из Шекспировского Ричарда III бросается.

Есть, конечно, микроскопическая вероятность, что Гришка Отрепьев, будучи ещё за границей, эту пьесу прочитал. Ричарда уже больше ста лет прошло, как убили, а саму пьесу Шекспир лет за десять до Смутного времени написал. Вот только вся закавыка в том, что в оригинале фраза английского короля звучит как: «Царство за коня!» И Гришка в таком случае, именно так бы кричал. Это уже потом, в 19 веке, переводя пьесу на русский язык, осетра наполовину урезали.

Я дёрнулся было к Валуеву, расспросить обо всём поподробнее, но заметив направленные со всех сторон взгляды, отступил.

Не время. Да и не место. Шесть лет об этой истории не вспоминал, ещё немного подожду. Сейчас другими делами нужно заниматься и другим не мешать. Крепость сама по себе не падёт.

К вечеру ор-бей, и впрямь, стал сговорчивее. Во всяком случае, на мой зов татарский вельможа откликнулся. Жаль только вежливость с собой прихватить забыл.

— Чего ты хочешь, уруситский царь?

Спросил, как выплюнул. Неужели, не удастся договориться? Я и всю свою свиту предварительно из шатра выгнал, оставив при себе только Никифора с двумя рындами. Такие предложения лучше без лишних свидетелей делать. Так больше шансов согласие получить.

— Садись, Сефер, — по взмаху руки перед перекопским ор-беем поставили табурет. — Мы с тобой враги, потому ничего отведать со своего стола не предлагаю.

Пожилой, тучный татарин, одетый в роскошный шёлковый джилян (разновидность кафтана) присел, окинув богатое убранство шатра цепким, хищным взглядом, небрежным движением поправил саблю, вдетую в роскошные ножны на поясе. Никифор напряжённо засопел за спиной, рынды придвинулись чуть ближе к почётному гостю, не сводя глаз с вооружённого гостя.

Но тут уж ничего не поделаешь. Сефер Герай не пленник и не мой вассал. И так во вражеский лагерь в одиночку прискакал. Требовать, чтобы он ещё и разоружился, значит окончить эти переговоры ещё толком и не начав.

— Ты прав, Фёдор, я не пировать к тебе пришёл.

— Мы оба знаем, зачем ты пришёл.

— И зачем же?

Ишь как подобрался. Не нравится ему в роли более слабого быть. Особенно здесь, на его земле. С позиции более сильного разговаривать привык. Ничего. Пусть отвыкает. Крымское ханство так долго только за счёт своей труднодоступности и поддержки Оттоманской Порты (Турции) продержалась. Но Турция начинает слабеть, а пути к Крыму мы теперь нащупали. Так что теперь гораздо чаще будем в гости заглядывать.

— Вам долго не продержаться. Все стены в трещинах, ворота разрушены. Ещё день, два обстрела из всех пушек и я возьму крепость штурмом.

— Может возьмёшь, может нет, на всё воля Аллаха, — на лице Сефера не дрогнул ни один мускул. — Но если даже и возьмёшь, эта победа обойдётся тебе дорого, царь.

Ещё как дорого. Сам это прекрасно понимаю. Потому с тобой, вражья морда, и разговариваю. Да и время как вода сквозь пальцы уходит. Если я у каждой крепости по две недели топтаться буду, точно появления турецкой армии дождусь.

— Но независимо от того, возьму я крепость или нет, ты умрёшь, — я выдержал паузу, давая ор-бею осознать мои слова. — Хан Джанибек Герай не простит тебе гибели брата.

— О чём ты⁈

Ну, вот. Оказывается не такой уж ты и хладнокровный. Вон как, несмотря на свой загар, побледнел. Одно дело умереть героем, другое, когда обозлённый хан всю твою семью под нож может пустить.

Я, не спуская глаз с ор-бея, подал знак Никифору. Один из рынд, подхватив лежащий рядом мешок, перевернул его. Прямо к ногам гостя подкатилась голова, страшно оскалилась широко открытым ртом.

— Девлет Герай.

— Калга-султан (второй титул после ханского в Крымском ханстве), — подтвердил я слова «гостя». — Ты же послал к нему в Акмесджит (резиденция калги) гонца с известием о моём появлении у Перекопа. Вот Девлет Герай и поспешил к тебе на помощь. И по пути сюда встретился с конницей моего воеводы, Якима Подопригоры. Ты заманил младшего брата хана в ловушку, Сефер Герай.

В этот раз татарский вельможа долго молчал, не сводя глаз с отрубленной головы. Я его не торопил. Пусть осознает, что пути назад у него нет. Джанибек, как это ни странно звучит, любил своего брата, порой доверяя править ханством во время своих отлучек. Рассчитывать на прощение Сеферу не приходилось.

— Что ты хочешь?

— Сдай мне крепость и ты сможешь сохранить и свою жизнь, и жизни своих сыновей.

— Ты предлагаешь мне жить в твоём царстве жалким пленником?

Мда. Именно это я и хотел предложить. Но судя по тому, с каким презрением были произнесены эти слова, на минималках мне не вылезти. Придётся повышать ставки.

— Почему пленником? — деланно удивился я. — Этой зимой в Касимове скончался Ураз-Муххамед. Нового хана я до сих пор не утвердил.

А вот тут я его сразил. Хотя Сефер и является представителем правящего в Крыму рода Герай, но относится к её побочной ветви и о том, чтобы стать здесь ханом, может даже не мечтать. Рылом, как в таких случаях говорится, не вышел.

— Касимовские ханы, твои рабы.

— Так же как крымские ханы, рабы султана, — усмехнувшись, парировал я. — И если уж даже хан Нур-Давлет, потеряв крымский трон, не погнушался сесть в Касимове, то тебе ли, Сефер, рожу кривить? Решай. Второй раз я такого уже не предложу.

Ничего не ответив, новоявленный хан поднялся с табурета и, небрежно отодвинув ногой голову в сторону, поклонился.

— Ты не представляешь, Пьетро, как мне всё надоело? Убожество этого дворца, дикие нравы, эта кислятина, по чьей то ошибке называемое вином, — Густав дёрнул кубком до краёв наполненным рубиновой влагой, приложился, жадно глотая содержимое. — Италия! Вот земля, на которой хочется жить! — восторженно закатил он глаза. — Хотя кому я об этом рассказываю? Ты же сам родом из тех мест?

— Я швейцарец, государь.

— А я о чём говорю? — обрадовался швед. — Это же совсем рядом. Только горы перейти.

Кондотьер не ответил, явно придерживаясь другого мнения, но новоявленному правителю Валашского княжества, его ответа и не требовалось.

— Вот разобьём с моим другом, царём Фёдором турок, прогоню с польского трона кузена Сигизмунда и мы, Пьетро, с тобой съездим во Флоренцию. Леон, дружище, — новоявленный валашский господарь с непередаваемым выражением укора скосил глаза на опустевший кувшин. — распорядись, чтобы ещё вина принесли. И выпейте, наконец, со своим господарем! Что вы с утра такие хмурые⁈

«Зато ты с самого утра весёлый» — Леон Тошма, пахарник (чашник) валашский, подал знак застывшему в дверях слуге. — «Наше вино ругаешь, а сам уже целый кувшин выпить успел. И так каждый день. С тех пор как они этого нищего пьяницу на господарский трон вытолкнули, только и делает, что пьёт да с бабами по всему Тырговиште куролесит. Ну, ничего, теперь всё; второй кувшин ты уже не допьёшь. Осталось только Брынковяну с его людьми дождаться».

— Так вести плохие, государь, — привычно напомнил Пьетро. — С Запада Раду Шербан с венгерскими отрядами к столице подходит, а с Севера польские отряды Самуила Корецкого и Михаила Вишневецкого наступают. Хотят молдавского господаря Константина Мовилэ ещё и на валашский трон усадить.

Леон Тошма усмехнулся. Швейцарский кондотьер, командующий наёмниками охраняющими господаря, уже почти месяц о чём то подобном Густаву докладывает. Да только куда там! Толку нет никакого! Швед только беззаботно улыбался да скорой помощью, что ему московский царь обещал прислать, хвалился. Вот и сейчас он от угроз нависших над Валахией с лёгкостью отмахнулся.

— Это хорошо, что поляки с собой, Константина прихватили, — поскрёб пятернёй свою грудь Густав. — Теперь пусть этот щенок не обижается, когда я его с молдавского трона сгоню. Я тогда сразу господарем Валахии и Молдавии коронуюсь. А Шербана можно не опасаться, — заверил своих гостей. — У меня от Годунова есть послание к венгерскому королю Матьяшу. Отошлю его венграм, они сами этого смутьяна ко мне связанным приволокут.

Тошма страдальчески поднял глаза к потолку. Этот швед с каждым днём бесил его всё больше и больше. Всё-таки нужно было проявить больше терпения и задушить Раду Михню чуть позже. Тогда не прислось бы в спешке сажать эту вечно пьяную куклу на трон. Кто же знал, что Касим паша так осерчает и начнёт грозиться натянуть кожу убийц на барабаны?

А всё Матей Брынковяну! Очень уж молодому боярину хотелось логофетом при новом господаре стать. Ещё и грозился, что если Леон случаем не воспользуется, он порешительнее претендента на трон найдёт. Есть, мол, и подостойнее кандидаты, чем незаконнорожденный сын одного из молдавских господарей.

А теперь Матей, наоборот, запаздывает. Пьетро хоть и взял деньги, согласившись «не заметить», как некоронованную персону резать будут, сам в этом действии принять участие отказался.

Вот и он только рядышком постоит. Пускай Брынковяну сам в крови руки пачкает, если так неймётся. А после и самого логофета черёд настанет.

— Давно пора короноваться. Только прежде тебе нужно в православие перейти, государь, — чашник забрал у слуги принесённый кувшин, собственноручно налил вино в два кубка. — Митрополит уже который месяц с амвона кричит, — пригубил чашник из своей чаши, — что негоже католику на господарском престоле восседать.

— Приму, раз нужно, — разом осушил полкубка швед. — Как говорил мой брат, французский король Генрих: — «Париж стоит мессы». Тырговиште, конечно, не Париж, — вытер он губы рукавом, — но я думаю, что стоит молебна.

— Ты был в Париже и видел короля Генриха, государь? — отмер от стены Пьетро.

— Нет, не был, — признался Густав. — Но я, как уже говорил, одно время во Флоренции жил. Вот там Марию Медичи, будущую королеву, что правит сейчас Францией, видел.

Судя по выражению лица шведа, именно «видел». Знакомства с дочерью могущественного тосканского герцога нищий недопринц не удостоился.

— Ладно, — новый господарь долго грустить не мог. — Нужно государственными делами заняться.

«К очередной любовнице наведаться», — мысленно перевёл Тошма.

— Собирай войско, Пьетро, — поднявшись со стола, дал задание итальянцу господарь. — Завтра выступаем в поход. Я всем покажу, как нужно с поляками воевать. Помнится, под Москвой мы им знатно всыпали.

— Войско к походу готово, государь, — привычно отрапортовал тот. — Который день ждёт.

— А, Матей, — обрадовался Густав появившемуся в дверях Брынковяну. — Подожди немного. Я сейчас вернусь и мы с тобой выпьем.

Троица заговорщиком молча проводила взглядом удаляющего господаря.

— Ну что, Матей, где твои люди⁈ — едва за Густавом закрылась дверь, подступил к Бынковяну Леон. — Давно пора перерезать этому ублюдку горло.

— Всё отменяется, — покачал головой тот.

— Почему⁈

— Мой человек из Темешвара весть прислал. Касим паша с большим войском идёт. По слухам, ему султан гневный фирман прислал, за то что Раду Михню не сберёг и шведского принца на валашском престоле утвердил. Теперь паша Александра, сына Раду на престол возвести собирается, а Густава на кол посадить грозится. Не время нам этого схизматика с трона сковыривать.

— Не время, — проскрежетал зубами Тошма. — Ничего. Я ещё немного подожду. Не долго ему осталось.