Зеркала

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Я не дам тебе триста долларов.

Работающая на холостом ходу "Камри", которая сотрясала мое тело, почти обманула меня, заставив поверить, что это не я дрожал, а когда сжимал телефон в руке, а костяшки моих пальцев напряглись.

— У меня их нет.

— Чушь собачья, — прошипела мама. — Спроси своего маленького друга.

Я ссутулилась на своем сиденье.

— Я не попрошу у Пенелопы денег, чтобы отдать их тебе, или кому бы то ни было.

— Ракель, пожалуйста, — взмолилась она, тон ее голоса смягчился, как будто это должно было изменить мою позицию. — У меня не хватает денег на аренду. Мне это нужно.

Это был гребаный смех, и мы обе это знали.

— Мы обе знаем, что тебе не нужны эти триста долларов за квартиру. Половина Саути знает, что ты трахаешься со своим домовладельцем и живешь там бесплатно.

Мое сердце ускорило свой ритм, выскакивая из груди, когда я выпрямилась на стуле, положив свободную руку на колени, впившись пальцами в бедра, чтобы поддержать себя.

Звук, вырвавшийся изо рта моей матери, был животным и возмущенным боевым кличем, за которым последовало оскорбление.

— Ты невыносимая гребаная маленькая сучка.

Невыносимая? Громкое слово для моей безмозглой матери.

Я подумала, что мог бы оставить это замечание при себе, но я устала от того, что меня каждый месяц кормили одной и той же дерьмовой слезливой историей. Я и так давала ей достаточно денег; я не собиралась давать ей больше до начала следующего месяца.

Кроме того, правда причиняла боль.

— Я должна была сделать аборт.

— Возможно, — уклончиво предположила я.

Я гладила руками рулю, пока дрожь не утихла, а дрожь от прикосновения пальцев к прохладной коже не привела меня в некое подобие спокойствия.

— Я серьезно. Лучше бы ты никогда не появлялась на свет, Ракель.

Все, что я смогла выдавить, это фыркнуть, когда эта мысль просочилась в мой разум. Реплика не была особенно оригинальной, но она бросала ее в мой адрес каждые пару месяцев, когда считала, что я вела себя неразумно.

Я была уверена, что перепалка между Полин — так я обычно называл свою мать — и мной, возможно, вызвала у самого Фрейда эрекцию, но она была примерно так же заинтересована в терапии, как и в финансовом обеспечении себя законными средствами.

— Тогда тебе следовало держать ноги сомкнутыми, Полин.

— Ты неблагодарная маленькая засранка.

За что именно я должна была быть благодарна? Достаточно проблем с мамочкой, чтобы хватило на все мои дни? Комплекс неполноценности? Мою жизнь?

Конечно. Благодарность.

— Знаешь, я чуть не сделала аборт, — злобно прошипела она. — Твой никчемный папаша мне не позволил.

— В следующий раз повезет больше.

Моя мать перешла к другой теме, которую я слушала лишь вполуха. Если то, что она стояла во весь рост, преисполненная чувством превосходства, заставляло ее чувствовать себя немного лучше, кто я такая, чтобы останавливать ее?

Устроившись поудобнее на водительском сиденье, я отодвинула телефон подальше от уха, чтобы дать барабанным перепонкам отдохнуть от пронзительных воплей, которые издавала моя мать. Я была убеждена, что даже пешеходы, с которыми я встречалась взглядом, проходя мимо своей машины, могли услышать ядовитый выпад Полин, который принес бы ей "Оскар", если бы это был голливудский фильм.

Я сжала переносицу свободной рукой и сделала глубокий вдох.

У меня от нее чертовски болела голова.

После двадцати восьми лет такого общения я была почти полностью невосприимчива к воздействию ее язвительного характера. Это было так же неизменно, как погода, и никто не сопротивлялся, когда шел дождь. Моя мать остановилась, чтобы перевести дух, точно так же, как ветер остановился перед новым сильным порывом. Я слышала учащенное ее тяжелое дыхание, ее наполненные никотином легкие напрягались, чтобы не отставать. Она не произнесла ни слова, но ее молчаливая оценка была оглушительной, как будто она ждала, убедило ли меня ее разглагольствование в покорности.

Этого не произошло.

Я не могла дать ей того, чего у меня не было, и не было гребаной вселенной, в которой я просила бы Пенелопу об этом дерьме ради ее блага.

— Пока, ма.

Собираясь отключить телефон, я уловила конец ее последней яростной колкости:

— …ты должна была быть в той гребаной машине!

Я крепко зажала телефон в руке.

Я сидела с этой мыслью дольше, чем следовало, обдумывая смысл ее слов.

Она не ошибалась.

Я достала пачку "Пэлл Мэллз" из подстаканника и сунула одну в рот. По привычке встряхнув зажигалку, прежде чем включить зажигалку, я поднесла ее к кончику сигареты, и вспыхнуло маленькое пламя.

Откинувшись на спинку сиденья, я наблюдала, как табачный дым заполнял машину, пока я затягивалась сигаретой, наблюдая, как люди группами от двух до пяти заходили в "О'Мэлли" и выходили из него. Никотин действовал как лечебная мазь на любые поверхностные раны, которые могли нанести едкие замечания моей матери, но я была слишком оцепеневшей, чтобы заметить это.

Красный неоновый свет вывески вспыхивал над дверным навесом, зазывая посетителей внутрь. Я осторожно зажала сигарету между губами, вытащила ключи из замка зажигания и потянулась к своей кожаной сумке через плечо.

Я заставила Пенелопу ждать достаточно долго. По общему признанию, меня преследовало необъяснимое чувство, которого я никогда раньше не испытывала по отношению к своей подруге. Каким-то образом я почувствовала, что она вот-вот уронила бы мне на колени что-то такое, к чему я не была ни готова, ни приспособлена, чтобы справиться.

Размышления казались мне бессмысленной тратой времени, поэтому я передумал, а позвонив ей раньше, чтобы уточнить время нашей встречи. Она была самой собой, хотя и немного более бодрой, чем обычно.

В ее просьбе о встрече не было ничего необычного, но это было непохоже на нее — звонить мне и приглашать выпить так заранее, особенно когда она могла бы ограничиться текстовым сообщением.

Тьфу... текстовое сообщение.

Мои щеки покраснели, несмотря на морозный воздух начала ноября, который обжег мою незащищенную кожу, когда я распахнула дверцу машины, закрыв ее бедром, прежде чем заперла.

Вчера я провела большую половину ночи, перечитывая обмен текстовыми сообщениями между мной и Шоном, прежде чем вытащила аккумулятор из своего телефона и исправила замерзшее окно и любую другую электронику, под которой оно могло находиться. Моя кожа все еще чувствовала покалывание, когда я вспоминала, сколькими своими сокровенными мыслями я поделилась с ним. Если бы Бог существовал, Шон больше не связался бы со мной, и я могла бы всю оставшуюся жизнь притворяться, что никогда не говорила ничего компрометирующего.

Пенелопа задолжала мне пиво за то, что я дала ему мой номер, или три. Когда сегодня утром я надавила на нее с вопросом «почему», она ответила, что сделала это по «причинам, которые тебе хорошо известны».

Она бредила, но я была слишком взволнована нашей предстоящей встречей, чтобы продолжать давить на нее по поводу Шона Тавареса. Он был последней мыслью, пришедшей мне в голову в этот самый момент, хотя, подумав об этом, я поняла, что это совершенно не соответствовало действительности. Шон был основой теории ироничных процессов. Чем больше я старалась не думать о нем, тем более настойчивыми и навязчивыми становились мысли о нем. Его постоянное присутствие в моих мыслях пронизывало все остальные размышления, которые мой мозг пытался вызвать в попытке заменить его. И даже его ментальная версия выглядела невероятно.

Это было безнадежно, но будь я проклята, если не продолжила хотя бы пытаться.

O'Malley's был необычным местным ирландским пабом в Норт-Энде, который привлекал самых разных людей — от биржевых маклеров до работников фермерского рынка. Единственное, с чем мог согласиться каждый, кто ступал на эту помойку, — это с необходимостью пропить свои проблемы, прежде чем они потащили бы свои жалкие задницы обратно домой и снова совершили бы те же ошибки. У него также было то преимущество, что это была одна из немногих ирландских таверн, достаточно смелых, чтобы открыться в Маленькой Италии.

Еще раз задумчиво затянувшись сигаретой, я остановилась перед дверью бара, внезапно слишком застыв, чтобы двигаться. Мои инстинкты борьбы или бегства были на пределе, дыхание сбилось в груди, когда я уставилась на дверь, сопротивляясь требованиям моего разума войти внутрь. Это было так, словно мои ноги были прикованы к земле, и я не могла пошевелиться.

Открой дверь, Ракель. Ты делала это уже сто раз. Просто сделай это.

— Хемингуэй.

Я повернула голову, чтобы посмотреть через плечо, сигарета все еще была зажата в моих губах, от смущения мои глаза расширились.

Это действительно будет плохая ночь.