Зеркала

ГЛАВА ПЯТАЯ

Смотреть, как брызгала слюной Ракель, было кайфом, от которого я никогда не хотел избавляться. Это была своего рода эйфория, которая достигалась, когда вы катались на высокоскоростных американских горках, которые подбрасывали вас в воздух, заставляя ваше сердце подниматься и опускаться вместе с ними. Ее щеки порозовели от легкости моих шуток на ее счет. Я практически прихорашивался на своем сиденье, наблюдая, как жар полз по ее тонкой кремовой шее, подобно дикому плющу, обвивающему внешние стены здания. Изначально в мои намерения не входило настраивать ее против себя, но при упоминании жены она сделала это почти чересчур легко.

Я? С девушкой? Женой? Ничто не сделало бы мою маму счастливее, но я упрямо ждал появления подходящей женщины, прежде чем мне хотя бы пришла в голову эта мысль. Я знал, что когда наступил бы этот момент, эта мысль завладела бы всем моим вниманием, и я не остановился бы ни перед чем, пока эта счастливая женщина не стала бы моей.

Во время нашего интервью я старательно уклонялся от вопросов, на которые не хотел отвечать. Вначале это было мило, когда она задавала благонамеренные вопросы о происхождении семейного бизнеса; в лучшем случае я ей потакал. Наш обмен репликами был контролируемым, мои ответы краткими. Однако этого ей было недостаточно, и ее следующая серия вопросов была более продуманной, более сложной и углубленной.

— Если бы деньги не были вашим мотиватором, чем бы еще вы занимались в своей жизни?

Этот вопрос не был ни уместным, ни заметным для интервью, но он все равно пробудил ту глубоко укоренившуюся тревогу, которую я тщательно прятал. Я полагал, когда она не смогла вытянуть из меня больше ничего достаточно интересного, чтобы превратить это в историю, ей пришлось начать копать так же, как собака выкапывала кость.

— Деньги есть и всегда будут тем, что заставляет мир вращаться, — ответил я.

Мне не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, что мой ответ разозлил ее. Я чувствовал, как терпение покинуло ее тяжелыми пьянящими волнами, которые скапливались у ее ног. Удивление охватило меня, когда я наконец взглянул на нее, но обнаружил, что ее лицо — чистый холст.

Ракель не была тупой, по крайней мере, на дальний выстрел. Это был не первый ее приезд на родео, и я был не первым мудаком, который пытался играть с ней в ее же игру. Но я хотел от нее чего-то, чего угодно, кроме того, что она мне сейчас давала. Мне нужно было найти что-то, что послужило бы руководством к действию, чтобы убедиться, что я избегал возможности унизить себя — даже если это означало, что это было за счет этой женщины.

Ничуть не смутившись, она просто нашла другой обходной способ задать тот же вопрос. Иногда ей это сходило с рук, но по большей части я давал обет молчания, который был наравне с обетом буддийского монаха, предпочитая для надежности тяжелые вздохи и нахмуренные брови.

Если я был бы честен, дело не в том, что я не хотел ей говорить. По крайней мере, в мои первоначальные намерения не входило отказываться от ответов, за которые она меня преследовала. Я только что обнаружил, что мне больше нравилось наблюдать, как ее перья топорщились под моей раздраженной апатией, чем давать ей то, чего она хотела. С каждым уклончивым ответом ее стройные плечи напрягались, брови приподнимались, ноздри ее дерзкого носа раздувались, а в глазах вспыхивала тьма, которую я отчаянно хотел увидеть вспыхнувшей пламенем, чтобы мог ощутить ее хаос.

Я хотел от Ракель чего угодно, кроме сдержанного профессионализма. Почему-то это казалось неестественным, исходящим от нее с ее ярко выраженными нестандартными тенденциями.

Она была зажженным фитилем в свече, и наблюдение за тем, как она горела, быстро превратилось в болезненную навязчивую идею. У меня бесцеремонно перехватывало дыхание каждый раз, когда она прикусывала нижнюю губу, и на ее хорошеньком личике появлялось раздраженное выражение, пока она не привела свои черты в порядок, заставив мышцы лица вернуться на место, как кусок пластилина, над которым поработала большими пальцами. Затрудненное, сдавленное дыхание переходило в неглубокие выдохи, ее пальцы снова находили затвор фотоаппарата, освещая каждую комнату по мере нашего продвижения. Мне нравилось, как ее черты лица напрягались от сосредоточенности каждый раз, когда она находила что-то новое, на чем можно сосредоточиться, как в ее голове бурлили мысли. Хотя я не мог их слышать, я чувствовал их по своенравным взглядам, которые она бросала на меня, когда думала, что я не смотрел.

Мне нужно было знать, что скрывалось за ее вышколенными выражениями, ровным тоном интонации, настойчивостью ее вопросов. Я хотел знать, что двигало ею.… какова была ее цель… что заставило ее разгорячиться.

Я просто не ожидал, что все так легко разрешилось бы.

— Я не думаю, что ты воспринимаешь это всерьез, — выплюнула она в мою сторону, кипя от злости на своем месте.

На лице Ракель появилась трещина, когда я предположил, что, возможно, она ревновала, потому что обнаружила угрозу (хотя, если быть честным, в радиусе двух штатов не было угрозы, которая могла бы противостоять таким, как она). Ей не очень понравилось это предположение, предположение, вызвавшее появление кровоточащей пропасти на спокойном в остальном лице. Провоцировать ее было самым забавным занятием, которое у меня было за последние годы, но у меня были на то свои причины: мне было любопытно узнать, было ли это влечение, сгущавшее воздух в комнате, односторонним или нет, и как бы она ни пыталась действовать иначе, я практически чувствовал запах ее возбуждения с другой стороны стола. Это был пьянящий аромат, от которого мне почти хотелось опьянеть.

— Я отношусь к этому серьезно, Хемингуэй, — спокойно ответил я, на моем лице отразилось мальчишеское обаяние и вся остальная привлекательность, которую я использовал, чтобы добиться расположения бесчисленного количества женщин до нее.

Прозвище было не очень продуманным, но, тем не менее, показалось подходящим. Я не верил, что Ракель ходила в школу, чтобы стать журналисткой; я не думал, что кто-то из писателей действительно хотел этого. Точно так же, как я не пошел в кулинарную школу с намерением унаследовать бизнес моего отца до того, как у меня появился шанс по-настоящему поработать с ножами. Я шел по совершенно иному пути до того, как разразилась трагедия, и безвременная утрата моей семьи наделила меня дальновидностью, позволяющей видеть, когда другим людям также приходилось отказываться от своих первоначальных амбиций ради реалий и границ реальной жизни. Она мечтала о чем-то гораздо большем, превосходящем ее саму, о чем-то таком, что соответствовало бы влиянию настоящего Хемингуэя.

— Прекрати называть меня так, — она бросила на меня хмурый взгляд.

— Почему?

— Потому что это не мое гребаное имя, — ее фасад раскололся, как Моисей и чертово Красное море, ее грудь вздымалась с каждым вдохом, который она делала.

Я ухмыльнулся, радуясь, что ее личность проступала сквозь маску притворства.

— У тебя злой характер, — моя интонация подражала ее, интонация повышалась.

Она не пропустила издевку мимо ушей.

— Пошел ты.

Я вытянул шею, почувствовав напряженный жар ее глаз, следящих за мной, как львица, готовая наброситься на свою добычу. И я был готов к тому, что на меня стали бы охотиться. Я был готов отправиться на войну.

— Я думаю, тебе бы это понравилось, — пробормотал я, мой голос был едва различим из-за гудения ожившей системы кондиционирования в доме.

Ее глаза выпучились, брови коснулись линии роста волос, линия подбородка стала твердой, как кусок гребаной стали.

— Не обманывай себя.

— Я никогда не обманываюсь, когда дело доходит до удовлетворения потребностей женщины.

Я ожидал, что она убежала бы, но вместо этого она наклонилась вперед, упершись локтями в край стола, в ее глазах цвета корицы бушевала такая буря любопытства, что я практически задыхался.

— Я не думаю, что ты знал бы, что со мной делать, если бы я пришла с гребаной инструкцией по эксплуатации, — выражение ее лица противоречило силе ее заявления, и на этот раз я заглотил наживку.

— Что ж, к счастью для нас обоих, — моя рука взметнулась вверх как раз в тот момент, когда она попыталась убрать руку, подушечкой большого пальца я провел по гладкому участку кожи, отчего ее кожа покрылась мурашками. — Я быстро учусь. У меня терпение святого и доблесть бога.

Веки Ракель опустились, и она издала негромкий придушенный звук, как будто непрошеная мысль проникла в ее чувства и захватила ее на выдохе. Когда ее веки распахнулись, опьянение почти исчезло из ее глаз, оставив после себя тропу войны, полную ярости.

Она вырвала руку, и моя ладонь с неподготовленным стуком упала на стол.

— Две вещи, — прорычала она, собирая свои вещи и запихивая их обратно в сумку. — По моему опыту, парни, которым приходится говорить о большой игре так, будто они знают, что делают, как правило, не имеют ни малейшего представления о женской анатомии.

Ее пальцы боролись с застежкой сумки для фотоаппарата, и чем сильнее она тянула, тем сильнее застегивалась застежка.

— А второе? — я выдохнул, злясь на себя за глупость, которая привела к моему собственному падению.

— Самое близкое, что ты когда-либо сможешь сделать, чтобы трахнуть меня, — это в своих мечтах. Но опять же, я подозреваю, что даже у твоей фантазийной версии меня хватило бы здравого смысла послать тебя на хрен.

Она подчеркнула последние два слова с явным акцентом. Она снова поднялась на ноги, ее тело дрожало от гнева, который накатывал на нее пьянящими волнами, ее руки хватали свои вещи со стула рядом с ней.

— Ракель, — крикнул я ей вслед.

Она распахнула двери с такой силой, что ручки врезались в гипсокартон. Было чудом, что стекло не разбилось. Я поморщился, делая мысленную пометку проверить, не нужно ли подлатать стену. Поднявшись во весь рост, я обогнул дурацкий стол и последовал за ней. В воздухе витал аромат ее духов.

— Пен, — позвала она дрожащим голосом, — встретимся в кафе.

Она сунула ноги обратно в ботинки, которые я заставил ее снять, не утруждая себя шнурками. Когда она положила руку на дверную ручку, я воспользовался возможностью снова прикоснуться к ней, моя большая ладонь обхватила ее тонкие пальцы. Искра между нами зажгла еще один ад, ее тепло пробежало по каждой пряди волос на моей голове. Она тоже это почувствовала. Я знал, что она это сделала, по тому, как расширились ее глаза, в них сквозило замешательство, непонимание необъяснимого динамизма, который царил между нами.

Я наблюдал, как пламя погасло прямо у меня на глазах, выражение ее лица потемнело, ее рука в моей напряглась.

— Не прикасайся ко мне, черт возьми, — сказала она рычащим голосом.

— Я не хотел тебя обидеть.

Это не было ложью. Да, я давил на нее ради собственной выгоды, но я не собирался доводить ее до такой... растерянности. Я увлекся. Дерзкий. Высокомерный.

Она на это не купилась. Ее губы сжались в тонкую линию, а глаза сузились.

— Милая попытка извиниться. Попробуй это дерьмо на ком-нибудь, кому не все равно, — она шлепнула меня по руке.

Моя кожа горела от прикосновения, но мое отчаяние снова почувствовать ее жгло сильнее.

— Двигайся, — приказала она.

У меня было всего двенадцать секунд, чтобы обдумать ее просьбу, когда тревожное ощущение, вызванное тем, что за мной наблюдали, охватило меня, посылая волну мурашек по спине.

Громкое хрумканье с верхней ступеньки привлекло мое внимание. Трина трижды откашлялась, на ее лице расцвело равнодушное выражение. Было трудно понять, как долго она стояла здесь, как много она увидела или как много услышала. Я провел открытой ладонью по лицу, затем засунул руки обратно в карманы и отступил в сторону. Ракель взглянула на лестничную клетку, на ее лице появилось страдальческое выражение, которое почти заставило меня раскаяться в том, как сильно я на нее наехал.

Почти.

Холодный осенний воздух ворвался внутрь, когда она, наконец, открыла дверь, тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ней, задребезжали зеркала на галерее в гостиной.

Между нами воцарилась тишина, мои глаза прожигали дыру в массивном дереве. Раздался хрип двигателя, ее шины пробуксовали на подъездной дорожке, а затем, даже не видя ее, я понял, что она уехала.

— Ты, — начала Трина, тряся головой так сильно, что завиток ее розовых волос выбился из-за уха, — огромный гребаный идиот.

Я не упустил из виду вкрадчивую улыбку, появившуюся на ее круглых губках. Моя сестра не упускала ни одной возможности подзадорить меня, особенно за мой счет.

— Кто идиот? — Пенелопа запела.

Она перегнулась через перила, черты ее лица были теплыми и нетерпеливыми, очевидно, надеясь, что ее впустили бы во взаимодействие, как чертову незваную гостью, которой она на самом деле была.

Затем меня осенила мысль.

Она ни черта не слышала.

Я бросил свирепый взгляд на свою сестру, угрожая ей еще большей болью, если она хотя бы открыла бы рот и рассказала бы хоть одну деталь.

Я бы оказал Ракель такую честь.

Трина застыла на своем насесте. Она не могла пойти со мной на компромисс.

Я был всем, что у нее сейчас осталось.

Ее ноздри раздулись, до нее дошло.

— Никто, — пробормотала она, сбегая вниз по лестнице, проносясь мимо меня, исчезая на кухне.

— Где Ракель? — спросила Пенелопа, по-видимому, игнорируя преждевременный уход моей сестры, я полагал, разыгрывая это как типичную театральность для молодых людей двадцати с небольшим.

Она стояла подбоченясь, вытянув длинную шею, словно искала свою подругу.

— Она просила передать тебе, чтобы ты встретилась с ней в кафе.

Шестеренки в моем мозгу крутились так громко, что я был уверен, что Пенелопа уловила бы эту ложь наполовину.

Вместо этого она вздохнула и покачала головой.

— Типично. Она никогда никого не ждет.

Тяжесть этого чувства повисла между нами, когда она спускалась по лестнице, словно была хозяйкой большого дома, а не дизайнером интерьеров, которая к тому же трахалась с форманом, чьи еженедельные сборы домой были меньше, чем стоимость дизайнерской сумки, которую она взяла с приставного столика у лестницы.

— Хочешь, я тебе что-нибудь привезу? — спросила она, надевая свое автомобильное пальто верблюжьего цвета и взмахом изящной руки убирая волосы, застрявшие за воротником. — Я тоже захвачу ланч Дуге.

Я проигнорировал урчание в животе. Я подозревал, что взял бы то, что она мне привезла бы, если принял бы предложение, и у меня не было намерения отдавать эту куртку в химчистку.

— Не-а, я в порядке.

При этих словах она пожала плечами, открывая дверь, и в комнату ворвался холод.

— Как хочешь.

Я взглянул на настенные часы, решив, что если ушел бы сейчас, то вернулся бы в Фолл-Ривер прежде, чем Пенелопа успела бы организовать кавалькаду людей, которые появились бы у дома, размахивая вилами и зажженными факелами в мою сторону, требуя возмездия за мой позор.

Черт, может быть, у меня тоже было бы время переехать и сменить имя.