1635. Гайд по выживанию

Глава 12. Март 1635. Информатор

Март в Амстердаме не был похож на весну. Это была затянувшаяся, промозглая агония зимы. Лёд в каналах потемнел, стал пористым и предательским, испещренным проталинами воды. С неба падала то мелкая, колючая крупа, то знаменитый ледяной дождь. Улицы, стены домов и деревья покрывались тонкой прозрачной коркой. Воздух в комнатах, даже у печей, был сырым и тяжёлым.

Отчёт о харлемских красильщиках лёг на стол Якоба и был принят с одобрением. Я опять втянулся в рутину обычных дел в конторе. Но мысль моя была уже там, где лежала завёрнутая в вощёную бумагу луковица «Герцога ван Толя».

Я знал, что существовали два вида торговли тюльпанами. Одна, настоящая, происходила на рынке цветов у Монтелбансторен. Там почтенные цветоводы продавали луковицы редких сортов тем, кто был способен выложить огромные деньги ради того, чтобы их клумба выглядела лучше чем у английского короля. Эта торговля охватывала маленький круг безумных коллекционеров и была практически незаметна извне. Другая жила по вечерам в душном, прокуренном тепле трактиров и цветочных коллегий. О ней говорили, шептались, с усмешкой или с горящими глазами, уже многие в городе.

Коллегия — это было важное слово в Голландии. Клубы по интересам, братства торговцев, художников, продавцов книг, парикмахеров, пекарей, кого угодно. А в последнее время коллегиями, то ли в шутку, то ли в серьёз стали называть стихийно возникающие сообщества, собирающиеся не для обсуждения красоты цветов, а для торговли этим новым для многих товаром. Там торговали не цветами и не луковицами. Товаром было право на луковицу, которая будет выкопана в июне. Право на луковицу, которая может родиться от материнской и даст правильный рисунок цветка. Право на перепродажу права. Это была торговля обещаниями, контрактами, расписками. Меня интересовал вот этот безумный рынок. И, естественно, там где были контракты, были и нотариусы.

Это были не те солидные господа, заверяющие контракты при мэрии, суде, бирже или в порту. Здесь всё было несколько иначе. Нотариусы, особенно молодые и голодные, сами приходили в таверны. За небольшую плату или даже кружку пива они скрепляли сделку печатью, составляли договор купли-продажи будущих луковиц, или договор перепродажи другого договора, что происходило намного чаще. Но до чистовика договора был его черновик. Протокол. Записи, которые вёл помощник нотариуса — клерк или ученик. Туда, в эти черновые книги, вносилось все — имена покупателя и продавца, суть сделки, условия. И самое главное — туда вносились цены. На каждую сделку, на каждый сорт тюльпанов. Доступ к этим протоколам был ключом к пониманию динамики этой странной торговли.

Я решил получить этот ключ и стал наблюдать.

Первый вечер наблюдения прошёл в таверне «Зелёный Дракон» у Ньивебрюгстега. Воздух был густым от пара, поднимающегося с мокрых плащей, от запаха дешёвого табака и горького пива. Свет сальных свечей дрожал в дымной завесе, выхватывая из полумрака лица — румяные, одутловатые, алчные.

Я занял столик в углу, заказал кружку пива и стал смотреть. Сделки рождались прямо за столами. Не было ни прилавков, ни аукциониста. Люди подходили друг к другу, обменивались тихими, быстрыми фразами.

— «Гауда», три штуки, после сбора, десять гульденов за штуку.

— Половина процента от клубня «Вице-короля». Даю задаток серебром.

— Нет, только расписка, только у нотариуса Ван Хове, он вон там, у камина.

У камина действительно сидел невзрачный мужчина в тёмном камзоле, с остро отточенным пером и чернильницей на столе перед ним. Рядом, на табурете, юноша лет шестнадцати, с бледным, усталым лицом, лихорадочно что-то писал в толстой, переплетённой в пергамент книге. Это и были протоколы. К ним подходили, диктовали условия. Юноша записывал, кивал. Нотариус потом переписывал начисто, ставил печать и подпись.

Я наблюдал за помощником. Он был ключевым звеном. Его перо фиксировало пульс этой лихорадки.

В следующие вечера я сменил ещё несколько мест. В коллегии безумия, так в народе уже начинали называть эти сборища, на Аудебрайстрат атмосфера была иной. Здесь собирались состоятельные купцы, врачи, адвокаты. Пили не пиво, а рейнвейн. Разговоры велись тише, но суммы назывались такие, что у меня замирало сердце — сотни гульденов за часть луковицы сорта «Семпер Августус». И нотариус здесь был важнее — в бархатном камзоле, с золотой цепью гильдии. Его помощник вёл записи с невозмутимым видом бухгалтера, считающего золотые слитки.

Я понял закономерность. Помощники были разными — молодые и голодные, старые и циничные. Но их объединяло одно — они были невидимы. Их не замечали, как не замечают мебель. Они были частью обстановки таверны. И именно в этой невидимости была их уязвимость и моя возможность.

Я выбрал троих, работавших в разных «горячих» тавернах.

Первым был Герард, помощник пожилого нотариуса в забегаловке «Три льняных цветка» на Калверстрат. Аккуратный и тихий. Я проследил за ним после работы. Он шёл не спеша, зашёл в бакалейную лавку, купил селёдку и хлеб, потом свернул в узкий переулок у Аудезейдс. Дом, в котором он жил, был скромным, но опрятным. Из окна первого этажа доносились детский смех и женский голос. На порог вышла беременная жена в чепце, взяла у него свёрток. Он улыбнулся — усталой, тёплой улыбкой. Это был человек с корнями, с обязательствами, с маленьким, но защищённым миром. Ломать такую жизнь ради моих целей было бы и жестоко, и опасно. Он слишком много терял. Его страх перевесил бы любую жадность. Его я вычеркнул.

Вторым был Виллем, сын владельца парусной мастерской на Гротебургвал. Он работал помощником у яркого, амбициозного нотариуса в коллегии безумия на Аудебрайстрат. Сам Виллем был щеголем — кружевной воротник, модные чулки, шляпа с пером, хоть и слегка поношенные. После работы он не спешил домой. Он направлялся в район Вармоэсстрат, где в окнах теплился тусклый розовый свет. Он был завсегдатаем двух заведений с девицами лёгкого поведения, его знали и встречали, похлопывая по плечу. Деньги он тратил легко и глупо. Но он был защищён состоянием и именем своего отца. Любой шантаж или предложение «подработать» наткнулись бы на эту каменную стену семейного капитала и влияния. Это было слишком рискованно. Второй кандидат тоже отпал.

Третьим был Каспар. Его я выследил в «Гербе Кельна» на Дамраке. Он работал на нотариуса Де Вриса, который обслуживал средний слой торговцев. Каспар выделялся. Ему было около тридцати. Умное, с острыми чертами лицо и вечная тень недосыпа под глазами. Но в этих глазах, когда он поднимал их от бумаг, вспыхивали странные искры — цинизма, усталой насмешки и чего-то ещё, похожего на голод. Не физический, а тот, что гложет человека изнутри. Его одежда была добротной, но потёртой на локтях, манжеты слегка вылиняли. Он писал быстро, с каким-то отчаянным, яростным рвением.

Я проследил за ним. Он зашёл в таверну похуже, на окраине района, где не было ни тюльпанов, ни нотариусов. Там царил иной запах — дешёвого джина, пота и азарта. Играли в кости. Каспар стоял у стола, его тонкие пальцы, привыкшие к перу, судорожно сжимали деревянный стакан. Он проигрывал. Это было видно по тому, как он каждый раз после падения костей откидывал голову назад, будто принимая удар. Но он не уходил. Он занимал у завсегдатаев, кивая на своё будущее жалованье. Его знали. Ему одалживали. Но в их взглядах не было товарищества, лишь холодное ожидание, когда эта высохшая тростинка сломается окончательно.

На следующую ночь я увидел его у другого стола, где играли в «ландскнехт». Он снова проигрывал. К нему подошёл грузный мужчина с лицом мясника и глазами, в которых было странно знакомое выражение. Это были спокойные уверенные глаза сторожевого пса, готовые взорваться яростью в любую минуту. Он положил тяжёлую руку на плечо Каспара и что-то тихо сказал ему на ухо. Каспар побледнел, но кивнул. Это был не кредитор-сосед. Это был профессионал.

Я сделал свой выбор. Каспар был идеален. Он вёл протоколы в таверне, где заключались десятки сделок за вечер. Он был одинок — ни семьи, которая могла бы заступиться, ни влиятельного отца. Он был сам по себе — песчинка, затерянная между жерновами азарта и тюльпанового бума. В его глазах был виден ум. Уставший, отравленный цинизмом, но ум. С глупым человеком работать было бы сложнее.

И он был должен. Не только своим приятелям по игре, но кому-то серьёзному. Я подождал ещё два дня, наблюдая за ним. Надо было поймать его в минуту отчаяния, но до того, как кредиторы потащат его в тёмный переулок, или он сам решит утопиться в канале. Он опять проиграл, и, судя по тому как он схватился за голову, пора было действовать. План возник сам собой — подход, первая беседа, общие темы, раппорт, десять минут. Если испугается — ухожу и повторяю через пару дней ещё раз.

— Вижу, фортуна сегодня не мила. Позвольте угостить коллегу по несчастью, — я подвинул в его сторону кружку с джином и отхлебнул из своей.

Он настороженно взглянул на меня, в изгибе его поднятой брови читался логичный вопрос — какого черта тебе, парень, от меня надо? Вместо этого он сказал:

— Благодарю. Кажется я вас здесь уже видел.

— Да, я обычно вон за тем столиком. Пиво здесь неплохое. И ещё эта игра. Я, знаете ли, проигрался, и после того дал себе зарок больше не играть. По крайней мере, какое-то время. Так что просто смотрю.

После этого мы немного поговорили про погоду, про азарт, про цинизм и про острый ум. Я как мог осторожно вплетал в свою речь эпитеты и очень осторожную лесть, затем вежливо откланялся, сославшись на дела. Через несколько дней мы ещё раз также мило побеседовали. Я одолжил ему пару гульденов, без процентов, «как другу». Он что-то выиграл, затем снова проиграл. Как обычно. За стаканом джина его прорвало. Он, улыбаясь как висельник и сопровождая свою речь циничными шутками, рассказал мне про свой долг. Он должен был ростовщику солидную сумму — тридцать гульденов, которые с процентами превратились в пятьдесят. Он играл чтобы оплатить долг, стратегия надёжная как мост из картона. Я посочувствовал, сказал что-то ободряющее про удачу и про то, что безвыходных положений не бывает, и распрощался. Мой план работал. Оставалось дождаться момента.

Такой момент наступил в сырой, туманный вечер, когда Дамрак тонул в грязной мгле. Каспар вышел из «Герба Кельна» позже обычного, его плечи были опущены не от усталости, а от тяжести невыносимого бремени. Он не пошёл к игорным притонам. Он побрёл вдоль канала, как приговорённый, глядя на чёрную воду.

Я нагнал его у моста.

— Местер Каспар? — спросил я нейтрально.

Он вздрогнул и обернулся с мгновенной, дикой подозрительностью, затем узнал меня и улыбнулся жалкой улыбкой человека, загнанного в угол.

— Добрый вечер, Бертран. Что вы здесь делаете?

— Ищу вас, Каспар. Хочу предложить вам работу.

— У меня уже есть работа. Я веду записи для толпы безумцев.

— Именно это мне и нужно.

Он прищурился, пытаясь разглядеть моё лицо в сумраке. Фонарь на мосту выхватывал его осунувшиеся щеки и жёсткую складку у рта.

— Вы говорите загадками. Говорите прямо.

— Хорошо. Прямо. Я изучаю тюльпановый рынок. Мне нужна суть. Цифры, динамика сделок, зафиксированных в нотариальных черновиках. Я покупаю у вас копии этих данных. Еженедельно. И готов хорошо платить.

Каспар замер. Он понял все сразу.

— Но это предательство доверия местера де Вриса. За это…

— …вас выгонят с работы, — закончил я. — Но вас уже поджидают люди, которым вы должны больше, чем можете вернуть.

Я видел, что попал в самое больное место.

— И сколько вы платите? — спросил он хрипло.

— Гульден в неделю. Авансом. За сводку по крупным сделкам. И я готов выкупить ваш долг. Будете должны мне без процентов, когда-нибудь вернёте.

В его глазах вспыхнул тот самый голод.

— А если меня поймают? — его голос был едва слышен.

— На чем? Мне не нужны копии контрактов, не нужны даже ваши черновики. Просто выписки, только сорта и суммы, никаких имён. Будете их делать дома, отдавать мне там, где играете.

Он долго молчал, смотря на воду. Потом резко кивнул.

— Хорошо. Но три гульдена за первую неделю.

— Согласен, — я достал из кошелька монеты и протянул ему.

Каспар взял деньги. Его пальцы сжали монеты так, будто от них зависела его жизнь.

— Посмотрим как пойдёт, — тихо сказал я, — И, возможно, я дам вам пятьдесят гульденов в обмен на долговую расписку, без процентов. Идёт?

— Да.

Я кивнул, повернулся и ушёл, оставив его одного на мосту. Контакт был установлен. Теперь у меня был свой человек в самом сердце безумия. Машина по добыче тайн была запущена. Оставалось только направлять её и ждать, когда она принесёт первый драгоценный слиток.

Мартовский ветер гнал по улицам не снег, а какую-то ледяную крупу, смешанную с золой из бесчисленных печей и едкой гарью с кирпичных заводов за городом. Лёд в каналах, некогда звонкий и сверкающий, теперь походил на сломанные зубы гиганта — почерневший, рыхлый, с зияющими проталинами, откуда поднималось дыхание спящих каналов. Походы по улицам стали рискованным предприятием — под ногами хлюпало, а с карнизов домов бежали потоки воды. Идеальная погода для заговора.

Каспар, как и договаривались, принёс первую пачку записей через три дня. Местом встречи он выбрал заднюю комнату той самой убогой таверны, где обычно проигрывал. Вонь дешёвого джина и кислого пива здесь была въевшейся в стены, как копоть. Он сидел за столом и выглядел не лучше, чем в ту ночь на мосту. Но в его глазах, помимо страха, теперь горел иной огонь — азарт соучастника.

— Вот, — он положил на стол несколько листов, исписанных его быстрым, угловатым почерком. — Сделки за неделю. «Герб Кельна» и ещё два места, где местер де Врис бывает. Без имён, как ты просил. Только сорта, условные обозначения сторон и суммы.

Я развернул верхний лист. Колонки цифр и лаконичные пометки:

— «Вице-король — 1 шт. — А. продаёт Б. — 45 gl. — промис на июнь»,

— «Гауда — 10 шт. — В. продаёт Г. — 12 gl. за шт. — промис на май»,

— «Свитсер — 25 шт. — Г. перепродаёт Д. — 17 gl. за шт. — тот же промис».

Почти целый лист, расписана каждая сделка.

— Промис, — произнёс я вслух, водя пальцем по самому частому слову. — Что это означает?

— Обещание, — хрипло пояснил Каспар, отхлёбывая из кружки. — Расписка. Контракт на будущую поставку луковицы после того как она вырастет. Никто сейчас ничего не передаёт из рук в руки. Торгуют только расписками. Чистыми чернилами на доброй голландской бумаге.

— И этот же «Вице-король», — я перелистнул страницу, — здесь он же. Через два часа. «Б. продаёт Е. — 47 gl. — тот же промис».

— Да, — Каспар усмехнулся, и в его усмешке был весь яд мира. — Он за вечер прошёл через четыре руки. Начальная цена была сорок. Каждый следующий покупает не луковицу. Он покупает право перепродать её следующему дураку, пока лето не настанет и не окажется, что луковиц на всех не хватит.

— А сколько денег прошло через руки по всем этим сделкам? — спросил я его, уже зная ответ.

— Почти ничего, жалкие стюйверы, только опционные и другие премии по контрактам, ничтожные проценты. Нотариусы зарабатывают на этом больше, чем эти так называемые торговцы. Теперь ты понял, что такое настоящее безумие? Это люди, которые просто переоформляют на себя права и обязательства, с условием расплатиться позже — через пол года, через год. Есть только ворох бумаг. Денег нет.

Я откинулся на стуле, листы бумаги в моих руках вдруг показались не информацией, а картой белой горячки. Я смотрел не на цифры, а на принцип, проступавший сквозь них, чёткий и пугающий, как узор на морозном стекле. Рынок тюльпанов был гигантской системой отсроченных платежей, цепной передачей долга. Цветок здесь был не важен. Важна была вера в то, что реальная луковица может стоить сотни и тысячи гульденов, и в то, что завтра найдётся кто-то, кто заплатит ещё больше. Это была финансовая пирамида, построенная на тщеславии, жадности и полном отрыве от земли, в которой спали настоящие луковицы. Любая пирамида нуждается в основании. Кто-то должен был вбросить первоначальные деньги, кто-то должен был заработать на перепродаже первых контрактов. Я знал ответ на этот вопрос, хотя это было не так уж важно. Возможно, это были коллекционеры, любители редкостей. Остальные просто ринулись на этот рынок, повинуясь жажде лёгкой наживы, стремясь повторить чужой успех, но не понимая самой сути этого рынка. Пока осторожно, словно пробуя воду.

— А «Семпер Августус»? — спросил я.

Каспар присвистнул, достал из кармана отдельный, аккуратно сложенный листок.

— Это отдельная вселенная. Здесь счёт не на десятки. На штуки. Вот, смотри. В понедельник — сделка на пол-луковицы «Семпер Августус». Да, они и половинками торгуют, — 265 гульденов. Промис. Во вторник — права на эту половину переуступлены новому лицу за 267. В среду, — он ткнул пальцем в последнюю запись, — новый контракт. Уже на 270 гульденов. За три дня. И все на одну и ту же, вероятно, несуществующую ещё половинку луковицы, которая, если и родится, то в саду у какого-нибудь ван дер Эйка под Харлемом.

Цифры оглушали. 270 гульденов. На эти деньги семье ремесленника можно было прожить несколько лет в достатке. И все это — за обещание на клочке бумаги.

Я вышел из таверны в серые тоскливые сумерки. Полученное знание требовало осмысления, и для этого нужен был воздух, даже если он был отравлен гарью. Я не пошёл домой. Я поднялся на самый верхний ярус Западной церковной башни. Заплатив сторожу несколько стюйверов, я остался один на ветру, нависавшем над городом.

Отсюда, с высоты, Амстердам марта 1635 года был похож на гигантскую гравюру, выполненную в двух цветах — свинцово-сером и грязно-коричневом. Крыши, каналы, церковные шпили — все тонуло в сырой мгле. Лишь кое-где в окнах зажигались жёлтые точки свечей, такие же тусклые, как и этот день. Город казался замершим, подавленным, погруженным в спячку ожидания. Казалось, вся его энергия, весь его знаменитый динамизм, все это ушло под землю — или, вернее, в те душные таверны, где в это самое время при свете сальных свечей рождались и умирали на бумаге целые состояния.

Там, внизу, в этой невидимой спячке, зрела невидимая лихорадка. Та самая «торговля ветром», которую презирал Якоб. Но теперь я видел её механизм. Это была не абстракция. Это была конкретная, прописанная в промисах, система. Система, в которой Каспар вёл протокол, а я становился архивариусом её безумия.

Я достал из кармана один из листков Каспара. Ветер старался вырвать его, но я крепко держал. Цифры «270 gl. — Семпер Августус» казались насмешкой над всем, что было внизу — над тяжёлой работой красильщиков в Харлеме, над рисками купцов, отправляющих корабли в Индию, над честным ремеслом Пьера Мартеля. Целая мастерская могла месяц работать, чтобы заработать сумму, за которую сейчас торговалось право на половину несуществующей луковицы.

Я спустился вниз, в наступающую темноту. У подножия башни, на площади, толкались разносчики, закрывались лавки. Звякали монеты, передавались настоящие товары — селёдка, сыр, глиняные горшки. Это был один Амстердам — тяжёлый, материальный, пахнущий рыбой и дымом.

А где-то в двухстах шагах отсюда, в «Гербе Кельна», уже зажигали свечи для другого Амстердама — невесомого, пахнущего жадностью и дешёвым вином. В городе было две погоды, одна — на улице, другая — в умах.

Вечером я сидел в своей комнатке. На столе передо мной лежала стопка записок Каспара о тюльпанах. Я развернул последнюю записку и начал составлять свою собственную сводку. «Свитсер» стабильны на 16–17, «Гауда» колеблется между 11 и 14, «Вице-король» рвётся вверх — уже 50, «Семпер Августус» — своя вселенная, от 500 до 800. Цепочки промисов. Сеть доверия к воздуху.

Весь этот колосс держался на одном — на вере в то, что завтрашний покупатель будет. Цепочка должна была тянуться бесконечно. Но что, если вера дрогнет? Что, если кто-то в цепочке захочет получить реальную луковицу?

Малейшая трещина — и вся эта хрустальная пирамида рассыпется. Я сидел в тишине, слушая, как дождь стучит по подоконнику, и понимал, что пока что у меня есть только лишь источник информации. Теперь мне надо было найти точку приложения силы. Ту самую, где можно было бы заработать на этом безумии.