1635. Гайд по выживанию

Глава 15. Июнь 1635. Чума

Июньский зной в Амстердаме стал влажным и тяжёлым. Воздух над каналами, обычно подвижный и солёный, застыл, наполнившись запахами, которые в иное время уносил ветер. Даже липы на Херенграхте, казалось, цвели в этой духоте с едва выносимой интенсивностью.

В такую погоду новости приходят медленно и тонут в летней апатии. Но не все. Я зашёл в лавку мадам Арманьяк, чтобы передать очередную благодарность от Пьера Мартеля — на этот раз в виде крошечного флакона розовой турецкой воды. Лавка была пуста, и хозяйка сидела не за работой, а у приоткрытого окна, с веером в неподвижной руке. Её лицо, обычно собранное в маску ироничной отстранённости, казалось усталым.

— Месье Бертран, — произнесла она, не поворачивая головы. — Закройте дверь на засов, если не трудно. И подойдите сюда.

Я выполнил просьбу. Она отложила веер и жестом указала на стул рядом.

— Ваш подарок — как глоток прохлады в такую душную погоду. Поблагодарите месье Мартеля. Но сегодня у меня для вас новости не о моде на сукно.

Она помолчала, глядя в окно на пустынную в полдень улицу.

— Из Нюрнберга прибыл один человек. Врач, молодой француз, ученик тех, кто верит не в гуморы Галена, а в исследования, как его, ван Гельмонта. Он привёз с собой не товар, а рассказ.

Мадам Арманьяк обернулась ко мне. В её глазах не было страха. Была холодная, отточенная рассудительность.

— Нюрнберг заполнен беженцами. Там начался мор. Лихорадка, чёрные бубоны под мышками, смерть на третий день. Городские власти объявили, что это горячка от испорченного мяса. Но люди бегут из города. В основном на север, вдоль Рейна. По дороге в Голландию врач слышал схожие рассказы — из Венеции, из Милана, из Тулузы. Пока это ещё не эпидемия, а всего лишь искорки. Но искорки в сухой соломе.

Я слушал, и внутри всё сжималось в холодный ком. Чума. Слово, которое не произносили вслух, висело в воздухе между нами.

— Почему вы рассказываете это мне? — спросил я тихо.

Она наклонилась ближе, и её шёпот стал едва слышным.

— Один мой знакомый на днях вернулся из Лейдена. Он говорил там с трактирщиком. И трактирщик, жалуясь на дела, обмолвился, что на прошлой неделе в беднейшем квартале, у кожевенных заводов, разом умерла вся семья — мать, отец, трое детей. Со схожими признаками. Она идёт по торговым путям. Как и всегда.

Тишина в лавке стала густой, как смола. Снаружи доносился лишь ленивый крик чайки.

— Лейден, — прошептал я. Всего день пути по каналу.

— Именно, — кивнула мадам Арманьяк. — Теперь вы понимаете. Это не война, которую можно просчитать. Это слепая сила. Она не различает католиков и гугенотов, испанцев и голландцев, купцов и нищих. Она сожрёт и корабли, и грузы, и долги, и надежды. На бирже начнётся паника. Первым делом рухнут цены на товары из южных портов — французские вина, прованские ткани, испанские фрукты. Потом — на всё, что связано с портами вообще.

Её анализ был безжалостно точен. Я представлял себе это — крики на бирже, векселя, превращающиеся в пыль, корабли, застрявшие на карантине, склады, полные товара, который никто не купит.

— Что делать? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим.

— Что делает умный капитан, увидев на горизонте тучу? — она снова взяла веер и резко взмахнула им, разрезая тяжёлый воздух. — Он или ищет убежище, или готовит корабль к шторму. Расскажите Якобу ван Дейку. У него нюх на катастрофы лучше, чем у корабельных крыс. И скажите Пьеру, — она запнулась, и в её голосе впервые прозвучала не деловая озабоченность, а человеческая тревога, — скажите Пьеру, чтобы он был осторожен. Теперь любое перемещение людей, любые сети могут стать смертельной ловушкой. И не только из-за болезни.

Я понял. Речь шла о тайных маршрутах гугенотов. Чума вызовет ужесточение контроля на дорогах, подозрительность, доносы. Их хрупкая система спасения могла быть раздавлена между молотом эпидемии и наковальней страха.

— Я передам, — встал я. Мне нестерпимо хотелось выйти из этой тихой, наполненной смертельным знанием комнаты на солнечный свет.

На улице солнце ударило в глаза, но не согрело. Я шёл по набережной, и казалось, что привычный гул города — крики торговцев, скрип блоков, гул голосов — звучит приглушённо, как из-за толстого стекла. Я смотрел на лица прохожих — бородатого грузчика, смеющуюся парочку, важного бюргера. Они ещё ничего не знали. Их мир стоял на твёрдой почве. Но под этой почвой уже ползла, шевелясь, тёмная, слепая сила.

В конторе Якоб и Пьер как раз заканчивали обсуждение поставок польской пшеницы через Гданьск. Я вошёл, закрыл дверь и, не дожидаясь вопросов, пересказал всё, что услышал.

Рассказывал сухо, как доклад, опуская лишь прямое указание на гугенотские сети, но давая понять, что опасность касается всех путей. Когда я произнёс «Лейден», Пьер Мартель резко поднял голову. Его лицо стало каменным.

Якоб слушал, не перебивая. Когда я закончил, он несколько минут сидел молча, уставившись в точку на столе, где лежал образец пшеничного зерна.

— Чума, — наконец произнёс он без эмоций, просто констатируя факт, как и погоду, или курс векселя в Гамбурге. — Старейший и самый могущественный партнёр в нашей торговле. И самый непредсказуемый.

— Паника на бирже неизбежна, — сказал Пьер хрипло. — Надо выводить активы из морской торговли. Особенно с югом.

— Не только, — поправил его Якоб. — Паника ударит по всему, что связано с перемещением товаров. Но, — он потёр переносицу, — она же создаст спрос. На определённые товары.

Его ум, как хорошо смазанный механизм, уже начал просчитывать последствия.

— Вино. Люди не перестанут пить, скорее наоборот. Чума идёт из Германии, цены на рейнское взлетят до небес. Пряности и благовония. Ладан, мирра, уксус для очищения воздуха, ароматические масла, дёготь, воск и специи. Зерно. Если начнутся карантины и перебои с поставками, цена на хлеб подскочит. Наше польское зерно, — он посмотрел на образец. — Его надо не продавать сейчас, а хранить. Складировать. В сухом, безопасном месте.

Мой взгляд встретился с его. «Склад номер семь», — прочитал я в его глазах. Сухой подвал. Для зерна — лучше не найти.

— Виллем уже на бирже? — спросил Якоб.

— Да.

— Найдите его. Пусть немедленно начинает продавать все контракты, все что у нас есть по южным направлениям. Французские вина, прованское масло, лионский шёлк. Продавать по любой цене, лишь бы избавиться от обязательств. Мы должны быть готовы увеличить закупки зерна.

Работа закипела. Я писал письма контрагентам, выводя чёткие, уверенные строки, которые лгали о нашем спокойствии. Пьер ушёл, чтобы через доверенных людей передать сигнал о приостановке всех операций. Виллем вернулся с биржи бледный — слухи уже поползли, как дым, цены на южные товары дрогнули, но пока ещё держались.

До того, как закончился этот неспокойный рабочий день, я не выдержал и зашёл к Якобу. Он сидел, изучая один из счетов.

— Что вы намерены делать? Я имею в виду вашу семью. Элизу, вашего будущего ребёнка, — у меня неожиданно сел голос. Я вдруг понял, что моё знание из 21 века о том, что такое чума, сейчас абсолютно бесполезно. Да и не знал я ничего, что могло бы оказаться полезным.

Якоб оторвался от бумаги и посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом.

— Десять лет назад чума выкосила здесь, в Амстердаме, каждого десятого. Люди умирали целыми кварталами. Это было тяжёлое время, но город справился.

Он подумал ещё немного и добавил:

— Я тогда сделал своё состояние. Людям не смотря ни на что нужны вино, пряности и зерно. Элиза. Я отправлю её и большинство слуг в Бемстер, на ферму. Это польдерные земли, там на мили никого из соседей. Думаю, Пьеру лучше находиться там же. С торговлей сукном в любом случае придётся подождать, лучше если он присмотрит за хозяйством. Что касается тебя…

— Я остаюсь. Просто думаю вам надо знать, — я на миг запнулся. Вот как ему сказать? Привет, я из будущего, большой спец по чуме и всему такому. — Чуму переносят крысы, блохи и заражённые люди.

— Сведения от твоих друзей из Сорбонны? — было не понятно, шутит он или серьёзен. — Что же, в таком случае нам надо будет укрепить подвалы и купить побольше крысиной отравы. А также полыни и лавандового масла против блох. Заражёнными людьми займётся Городской совет, у них в этом большой опыт, уж ты мне поверь.

К вечеру я снова оказался на своём складе на Ахтербургвал. Приказчик ушёл. Сторож, хмурый старик, сидел у открытых ворот, курил трубку и смотрел на воду.

— Будут новые грузы? — спросил он, не оборачиваясь.

— Будут, — ответил я. — Но другие. Зерно. Много зерна.

Он кивнул, как будто так и должно быть.

— Подвал сухой. Крысы есть, но мы их выкурим.

— Да, закупите побольше крысиной отравы. Чума на подходе.

Я поднялся на второй этаж. Пустота здесь теперь казалась не безжизненной, а полной возможностей. Этим кирпичным стенам, этому сухому подвалу было всё равно, что творится наверху — война, чума, биржевая лихорадка. Они просто стояли. Твёрдо и неподвижно.

Я посмотрел в пыльное окно. Над крышами Амстердама сгущались сизые сумерки. Город зажигал первые огни. Он ещё не знал, что на пороге его дома уже стоит незваный гость, древний и беспощадный. Вернее, некоторые уже знали. И готовились к шторму, который не был ни попутным, ни встречным. Он был тихим, невидимым и всепожирающим.

На следующий день в конторе воцарилась лихорадочная, но организованная суета. Скрипели перья, хлопали конторские книги. Вдруг дверь резко распахнулась, и на пороге возникла знакомая, но до неузнаваемости изменившаяся фигура. Это был Мартен ван де Схельте, цветовод из Харлема. Его одежда, обычно опрятная, хоть и запачканная землёй, сейчас была в пыли и помята. Его лицо посерело от усталости и чего-то ещё, возможно страха, или гнетущей тревоги. В глазах, обычно подслеповатых и спокойных, горел огонь настоящей паники.

Все замерли. Даже Якоб, редко отвлекавшийся от бумаг, поднял взгляд.

— Месье де Монферра! — голос цветовода сорвался на хрип. — Вы здесь. Слава Богу.

— Господин ван де Схельте? Что случилось? — я поднялся навстречу.

— Из Лейдена прибежал мой племянник, подмастерье! — он залпом выпил из кружки с водой, которую протянул Пьер, и вытер рот рукавом. — Он видел это своими глазами. Дома, отмеченные красными крестами. Повозки, увозящие трупы за город. Чума в Лейдене. Это правда!

Он обвёл всех умоляющим взглядом, словно искал подтверждения своему кошмару.

— Я закрыл оранжерею. Заколотил досками. Но этого мало. Нужно уезжать. Подальше от городов, от дорог, от людей. У меня есть небольшое хозяйство во Фризии, на краю болот. Туда ещё не добралась ни одна эпидемия. Туда я и направляюсь. Сегодня. Прямо сейчас.

— Это благоразумно, — тихо сказал Якоб. — Но зачем вы к нам?

Ван де Схельте повернулся ко мне, схватил меня за рукав. Его пальцы, привыкшие к нежной работе с луковицами, сейчас впивались с силой клещей.

— У меня дело к месье де Монферра. Прошу простить, господа, — он потащил меня на улицу, — Нам надо переговорить наедине. Ещё раз прошу прощения.

Мы вышли на канал. Тёплый ветерок, запах цветущих лип, блеск воды. Все казалось безмятежным.

— Деньги, месье де Монферра! Чтобы уехать, чтобы переждать, чтобы начать там хоть что-то — нужны деньги. Наличные. А у меня всё вложено в оранжерею и в эти, — он сделал над собой усилие, — в эти сокровища, которые теперь никто не купит.

Он вытащил из-за пазухи небольшой, тщательно завёрнутый в вощёную ткань свёрток. Развернул его с дрожью в руках. На ладони лежала одна-единственная луковица, плотная, с благородным блеском чешуи.

— «Адмирал Лифкенс», — прошептал он. — Белоснежный тюльпан с лиловой, как кровь под кожей, прожилкой. У меня их двадцать. Двадцать совершенных экземпляров. По реестру гильдии, их цена, — он замялся, — в спокойное время, на закрытом аукционе — не менее тысячи гульденов за штуку.

В воздухе повисло молчание. Двадцать тысяч гульденов. Состояние.

— Но сейчас не спокойное время, — констатировал я. — Сейчас, когда люди бегут от смерти, им не до цветов.

— Я знаю! — почти закричал ван де Схельте. — Потому я и пришёл к вам. Вы — купцы. У вас есть связи, клиенты. Может, найдётся безумец, коллекционер. Я готов отдать их за бесценок. За шестьсот за луковицу. Нет, за пятьсот! Но сразу! Сегодня! Мне нужны наличные на дорогу, на жизнь, на оранжерею.

Он смотрел на меня, и в его взгляде была агония ремесленника, вынужденного торговать душой своего труда. Что же, стоит попробовать. Хотя бы из чувства жалости к этому нелепому, но симпатичному в своём фанатизме человеку.

Я завёл ван де Схельте в контору, усадил на своё место и объяснил ситуацию Якобу.

— Никто из нас не знает, как обращаться с этим сокровищем, — произнёс он. — Следовательно, надо найти покупателя. Где это сделать я ума не приложу, поэтому не возьмусь. Ты, я вижу, готов попробовать. Что же, попробуй. До конца дня ты свободен. Только не вздумай обирать несчастного старика, — известие о чуме проявило в Якобе новую грань, он стал излишне ироничен.

— Что скажете о том богатом коллекционере, ван дер Мере?

— Отпадает. Он, похоже, узнал о чуме раньше всех и уже уехал. Дом закрыт.

У меня оставался последний вариант. Мадам Арманьяк.

Её лавка в тот день пахла не лавандой, а крепким уксусом — им протирали полки и дверные ручки. Сама хозяйка слушала мой рассказ о двадцати «Адмиралах», не проронив ни слова. Когда я закончил, она лишь приподняла бровь.

— Когда корабль тонет, из трюмов всплывают самые неожиданные вещи, — произнесла она наконец. — Ваш цветовод, месье де Монферра. Вам повезло, у меня есть на примете один покупатель. Француз, из тех самых французов, вы меня понимаете.

Она подошла к своему бюро, вынула лист плотной бумаги и быстро что-то начертала гусиным пером. Затем неожиданно резко взглянула не меня. В её серых глазах блеснула сталь.

— Вы будете мне должны.

— Разумеется, мадам Арманьяк, — подтвердил я. Как земля колхозу. Интересно, во что это выльется в дальнейшем? Но сейчас это не имело ни малейшего значения.

Она протянула мне рекомендательное письмо. На нем был адрес на Херенграхте.

— Есть один господин. Зовут его Филипп де Клермон. Он связан с посольством, не то дипломат, не то военный атташе, не то просто очень богатый человек с поручением от кардинала. Католик, разумеется. Наши с ним отношения сложные. Но в конечном счёте, как он любит говорить, «мы всё же французы». Он интересуется Голландией. Всем. От устройства шлюзов до росписи фаянса. Ещё у него есть меркантильные интересы. Он покупает всё, что по его мнению, имеет ценность. Картины, фарфор и тому подобное. И тюльпаны. Особенно те тюльпаны, которые являются эталоном. «Адмирал Лифкенс» — как раз эталон.

Она задержала бумажку на мгновение в своих руках.

— Будьте безупречно вежливы. И абсолютно точны. И не вздумайте упоминать о чуме. Для него это дурной тон — обсуждать за столом болезни плебеев. Этот господин, скорее всего, шпион. Так что решайте теперь сами, стоит ли ваш Париж мессы.

Особняк на Херенграхте был не самым большим, но определённо одним из самых роскошных. Меня провели в кабинет, где царил идеальный, почти стерильный порядок, странным образом сочетавшийся с роскошью и золотом. Здесь не было ничего голландского, кроме картин и фарфора. За массивным столом сидел человек лет сорока пяти. Узкое, аскетичное лицо, парик, изящнейший, украшенный кружевами и рюшечками камзол. У господина был выдающийся во всех отношениях нос и слегка вздёрнутая верхняя губа. В общем, передо мной предстало истинное воплощение французского аристократизма. Он изучал какую-то карту, но как только я перешагнул порог, легко поднялся и поздоровался со мной, отвесив едва заметный но артистичный поклон, скорее наклон головы на долю градуса.

— Месье де Монферра, — произнёс он так, как будто мы были давно знакомы и не виделись тысячу лет. — Мадам Арманьяк пишет, что вы представляете некий товар, достойный внимания. Я вас слушаю, буквально сгораю от нетерпения.

Я изложил суть своего дела, без пафоса, скорее как отчёт.

Де Клермон засмеялся так радостно, что на секунду мне показалось, что у него помутился рассудок.

— Ах, боже мой! Как же это всё замечательно! — произнёс он, заламывая свои руки и кинув взгляд на потолок.

Я посмотрел вслед за ним. С потолка в меня целился из лука херувим в окружении оголённых девиц.

— Вы ведь себе просто не представляется, месье де Монферра, что это для меня значит! — радостно продолжил месье де Клермон. — Сам ван де Схельте, этот самый настоящий кудесник! Это, знаете ли, тот самый момент, который, без сомнения, можно назвать божественным провидением. Ха-ха-ха. Я, представьте себе, давно наблюдаю за его искусством. Да-да, месье де Монферра, самым настоящим искусством! Его тюльпаны божественны. Его экспертиза не вызывает сомнения. Но цены…

Де Клермон изобразил целую немую сцену, которая должна была обозначать его внутреннюю борьбу.

— И вот появляетесь вы, месье де Монферра. Ваш акцент безупречен! Ваша речь звучит для меня как сладчайшая музыка! Позвольте полюбопытствовать, откуда вы родом?

— Из Лимузена, месье де Клермон. Но в первую очередь я француз. И я тоже очень рад встретить земляка, так безупречно разбирающегося в прекрасном.

— А здесь вы?..

— Занимаюсь торговыми делами. Это может показаться странным занятием для дворянина, но, поверьте, здесь, в Голландии, это тоже своего рода искусство. Торговля здесь это изящнейшее сочетание науки, риска и почти военной дисциплины.

— Ах, как же вы правы, месье де Монферра. Нам, французам, стоило бы кое чему поучиться у местных господ, как вы считаете?

— Вне всякого сомнения, месье де Клермон.

Он изобразил ещё одну немую сценку. Он играет эту комедию так же тщательно, как я играю роль дворянина из Лимузена. Мы оба актёры, только наши сцены разные.

— Верно. Итак, вернёмся к нашему с вами делу. Двадцать «Адмиралов». По такой заманчивой цене, сейчас, когда, по моим сведениям, в Лейдене начинаются некоторые неприятности. Почему?

— Я долго общаюсь с голландцами и, боюсь, заразился их прямотой в деловых вопросах. Поэтому позволю себе быть откровенным. Сейчас — редкая возможность. Господин ван де Схельте решил расширить своё хозяйство, вдали от человеческой суеты. Вы понимаете. Новые оранжереи. Возможно, под новый сорт, кто знает? Поэтому ему требуются средства. В спокойное время эти луковицы будут торговаться годами, переходя из коллекции в коллекцию с небольшой наценкой. Сейчас вы можете приобрести весь тираж сразу. Как единый актив.

В глазах де Клермона мелькнул интерес.

— Но цена?

— Тысяча гульденов за луковицу — цена согласно реестра. Но в данных обстоятельствах продавец просит семьсот.

— Четырнадцать тысяч, — мгновенно просчитал он. — Наличными. При двух условиях — немедленная сделка у нотариуса. И оригинал сертификата гильдии с печатью. Без него это просто луковицы.

Моё сердце ёкнуло. Он согласен. Более того — он понял всё с полуслова.

— Разумеется, у продавца есть сертификат. И он готов к сделке сегодня.

— Тогда приведите его сюда. Сейчас же. Мой клерк пригласит нотариуса. Боже мой, месье де Монферра, мне кажется, сегодня будет один из счастливейших дней моей жизни! — де Клермон снова закатил глаза и потряс головой, словно не веря своему счастью. Ещё бы, заработать на ровном месте как минимум шесть тысяч гульденов за один вечер. Неплохо даже для французского шпиона.

Мартен ван де Схельте в кабинете де Клермона казался призраком, занесённым с улицы в этот мир роскошного величия. Но голос нотариуса, зачитавшего сертификат, и звонкий, точный звук золотых дукатов, пересчитываемых на столе, вернули его к жизни. Сделка была столь же точной и безэмоциональной, как хирургическая операция. Подписи, печати, расписка. Де Клермон принял ларец с луковицами, обнял оторопевшего ван де Схельте и бросил на меня последний оценивающий взгляд.

— Вы оказали мне неоценимую услугу, месье де Монферра! Франция помнит своих друзей. Мадам Арманьяк знает, как со мной связаться, если у вас появится ещё что-то эталонное. Боже мой, друзья мои, я просто не верю собственному счастью!

Когда мы вышли на улицу, ван де Схельте плакал. Не от горя, а от дикого, невероятного облегчения. В его руках была сумма, о которой он не смел и мечтать.

— Я даже не знаю, как вас благодарить, Бертран. Без вас… — он всхлипнул. — Какова ваша доля?

— Меня устроит сотня с луковицы, ваши шестьсот.

Он не стал торговаться. Его пальцы, ещё дрожа, полезли в огромный мешок, набитый золотыми дукатами. 4444 золотых дуката, если быть предельно точным.

— Мартен, да вы с ума сошли! Не на улице же.

Я повёл его в нашу контору. Пятнадцатикилограммовый мешок пришлось нести мне. Слава богу, в Амстердаме всё рядом.

Вернувшись в контору, я рассказал Якобу все как есть.

— Де Клермон, — протянул он задумчиво. — Интересно, для кого эти тюльпаны? Для Людовика? Для Ришелье? Или он просто хочет иметь в Париже сад, который будет лучше, чем у английского посла? Неважно. Ты сделал невозможное — заставил француза заплатить голландскую цену в разгар кризиса. Но запомни, такие связи как порох.

Ван де Схельте остался в гостях у Якоба до утра, по его совету нанял себе перевозчика с охраной и решил всё-таки заглянуть перед отъездом в Амстердамский Виссельбанк. Я забрал свою долю. Две тысячи гульденов золотом. Два с лишним килограмма монет.

Я стоял на набережной. Две тысячи гульденов. Состояние, заработанное за полдня не на производстве или торговле, а на умении связать нужных людей и провести сделку на лезвии ножа. Это была опасная игра, но я её выиграл. Всё вокруг показалось мне на мгновение нереальным, сотканным из воздуха.

В сгустившемся сумраке, казалось, уже висел не только запах лип, но и едва уловимый, сладковато-гнилостный шлейф. У меня было больше денег, чем когда-либо. Но покупать было нечего. Эти две тысячи гульденов были не наградой, а очередным тестом. Серьёзным капиталом, который нужно было теперь уберечь от самого страшного партнёра — слепой, безжалостной чумы, чьё дыхание уже ощущалось на лице у спящего города.