1635. Гайд по выживанию

Глава 18. 7 июля 1635. Отражение в стоячей воде

Сон, в который я провалился, вернувшись на склад, был не отдыхом, а забытьём. В нём не было ни снов, ни памяти, ни чувства времени. Тело, измождённое до предела, отключилось, как потухший фонарь. Я проснулся лишь через сутки, утром, когда косой луч июльского солнца, пробившись сквозь щель в ставне, упал мне прямо на веки. Я медленно поднялся, с ощущением, будто мои кости наполнились тяжёлым, холодным свинцом. Каждый мускул ныл, словно после долгой лихорадки. Это была не болезнь. Это была расплата за ту запредельную собранность, что владела мной той ночью.

В углу каморки сторожа стоял кувшин с водой и оловянный таз. Вода была из канала, прохладная, с лёгким запахом тины. Я разделся до пояса. Холод раннего утра заставил кожу покрыться пупырышками. Я наклонился, зачерпнул пригоршню воды, вылил её на голову, на шею, на плечи. Взял кусок грубого серого мыла, пахнущего золой и жиром, и начал методично, с ожесточённым упорством, тереть ладони, предплечья, шею. Мылил и смывал, смывал и мылил снова. Кожа покраснела, загорелась, но ощущение не проходило. Ощущение липкой, невидимой плёнки, которая впиталась в поры. Это была не грязь. Это была память о тёплой, чёрной в сумерках крови, о медном запахе, въевшемся тогда в ноздри.

Я вылил воду, налил свежей. И снова умылся. И ещё раз. Я замер, склонившись над тазом, задержав руки на его прохладных оловянных краях. Моё дыхание успокоилось. И тогда я посмотрел в воду. На её чуть колеблющейся поверхности плавало отражение. Лицо. Бледное, с резче обычного проступившими скулами, с синевой под глазами. Влажные волосы, падающие на лоб. Глаза. Именно они заставили меня замереть. Я ждал, что увижу в них что-то новое. Чужое. Печать убийцы, клеймо каина, отсвет адского пламени из-под черепа. Но нет. Глаза смотрели на меня с холодным, усталым, почти скучающим любопытством. Те же самые глаза, лишь глубже ушедшие в свои тени, чуть более отстранённые. Тот же Бертран де Монферра из Лимузена. Тот же человек, который торговал солью и кружевом. Просто более чёткий. Как только что отчеканенная монета. Грани те же, но рельеф глубже.

Я вытер лицо грубым холщовым полотенцем. Трение кожи об ткань было ясным, реальным, почти успокаивающим. Оделся, натянул сапоги. Меч завернул в кусок мешковины.

Когда я вышел на набережную Ахтербургвала, солнце уже разогнало ночную сырость. Воздух был свеж, пах водой, смолой и — по прежнему — дымом полыни. Несмотря на чуму, город жил. Крики торговцев с барж, гружённых торфом и дровами. Скрип блоков, поднимающих тюки. Гул голосов на десятке наречий. Звон колокола Валлонской церкви, отбивающий час.

Но со мной происходило нечто странное. Все эти звуки доносились до меня словно сквозь преграду. Как будто между мной и миром опустилась незримая упругая плёнка из самого воздуха. Я слышал звуки ясно, но они не рождали внутри ни отклика, ни раздражения. Они были похожи на шум за стеной, принадлежащий другой реальности. Я смотрел на лицо грузчика, красное от натуги, на смеющуюся служанку с корзиной, на важного бюргера, вышагивающего шаги по мостовой. Я видел их движения, морщины, блеск их глаз. Но между нами зияла пропасть, непреодолимая, как стекло аквариума. Их заботило подорожавшее масло, сплетни о соседе, перспектива заработка. Они боялись чумы, долгов, смерти. Их мир был построен на этих простых страхах и желаниях. Мой мир теперь состоял из тишины в кабинете мадам Арманьяк, из веса ключа в темноте, из хрустального, почти звенящего звука, с которым сталь входит в плоть. Из ледяной завершённости в душе после того, как всё кончено.

Войдя с шумной, пропахшей полынью улицы в лавку мадам Арманьяк, я почувствовал, как меня обволакивает знакомая, неподвижная тишина. Она была другой, не похожей на уличный гам. Она была густой, осязаемой, как бархат на стеллажах.

Мадам Арманьяк не было за прилавком. Я услышал лёгкий шорох со стороны маленькой конторки в глубине зала. Она сидела за высоким бюро из тёмного дерева, в очках с круглыми стёклами, которые я видел впервые. В руке у неё было гусиное перо. Она что-то выводила в большой, кожаной книге. Луч света из окна падал на её чепец и седые пряди волос, выбившиеся из-под него, делая их серебряными.

— Садитесь, месье де Монферра, — сказала она, не поднимая головы. — Дайте мне закончить эту строчку. Цифры не любят, когда их бросают на полпути.

Я снял плащ, повесил его на крюк у двери, и сел на простой дубовый стул напротив. Я смотрел, как её рука, узловатая от прожитых лет, но удивительно твёрдая, выводила аккуратные колонки цифр. Скрежет пера по бумаге был единственным звуком.

Она поставила точку, отложила перо, сняла очки и подняла на меня взгляд. Её глаза, лишённые теперь увеличительных стёкол, казались меньше, острее, проницательнее.

— Ну, — сказала она просто. — Вы живы. Это уже хорошо.

— Выходит так, — ответил я. В горле было сухо.

— Вы выглядите как человек, который прошёл двадцать миль по грязи и не спал двое суток. Не откажетесь от вина?

Она, не дожидаясь ответа, повернулась, взяла с полки за своей спиной низкий графинчик с тёмно-рубиновой жидкостью и два небольших кубка. Налила. Протянула один мне. Я взял. Кубок был холодным и невероятно лёгким — венецианское стекло. Вино оказалось неожиданно крепким, сладковатым и обжигающим — малага, или что-то вроде того. Оно согрело и утолило ту самую сухость.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Теперь вы можете говорить, не хрипя. Итак, новости. Их нашли позавчера ночью. Вашу монету тоже.

Она отпила из своего кубка крошечным глотком и поставила его на бюро с тихим, точным стуком.

— Официальная версия, которая уже гуляет по кофейням и будет отправлена в Париж в донесении — убийство, совершённое неустановленными лицами, связанными с некими ростовщиками, с которыми у покойного де Клермона были финансовые разногласия. Неофициальная версия — это дело рук сефардов. Найденная португальская монета — явный намёк. Дело неприятное, но внутреннее.

— И власти в это верят? — спросил я. Вино согревало изнутри, снимая напряжение с мышц.

Мадам Арманьяк слегка пожала одним плечом.

— Вера здесь ни при чём. Им это выгодно. Сефарды платят огромные налоги. Они кредитуют половину Ост-Индийской компании. Два французских проходимца, пусть даже со связями в Париже, против финансовой стабильности города? — она сделала паузу, дав мне понять абсурдность такого выбора. — Расследование будет вялым. Через неделю о нём забудут. Война с Испанией, чума на пороге. У властей есть дела поважнее, чем разбираться в ссорах иностранцев с их кредиторами.

Она говорила спокойно, с лёгкой усталостью человека, объясняющего очевидные законы физики.

— Так что да, месье де Монферра. Ваша… операция прошла успешно. Следы ведут в удобном для всех направлении. Прямой угрозы для вас нет.

Я выдохнул. Не с облегчением, а скорее как после долгой задержки дыхания под водой. Я повертел в пальцах хрупкий кубок.

— Значит, мой долг уплачен? Наши счёты чисты?

Она посмотрела на меня долгим, неподвижным взглядом. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово, ответила:

— Долг? Нет. В странной бухгалтерии нашего мира вы оказали мне услугу. Значительную. Теперь, по логике вещей, это я вам должна. Но, — её голос стал тише, — давайте не будем называть это долгом. Долг — это когда берут десять гульденов и должны вернуть одиннадцать. Это жёстко, меркантильно и слишком хрупко.

Она обвела рукой пространство лавки — полки с товаром, счёты, тишину.

— У нас с вами теперь не долг. У нас — обязательство. Взаимное. Вы сделали то, что было необходимо для нашего общего спокойствия. Я предоставила информацию и инструменты. Теперь я знаю, что на вас можно положиться в делах, требующих решимости и тишины. А вы знаете, что у вас есть доступ к каналам информации и влияния, которые не купишь на бирже. Это не записано на бумаге. Это просто есть.

Я слушал, и её слова падали на подготовленную почву. Это не было прощением или благодарностью. Это был холодный, трезвый расчёт. Мы стали партнёрами в более тёмном и более реальном смысле, чем это было с Якобом.

— Я понимаю, — сказал я наконец.

— Я в этом не сомневалась, — она допила своё вино. — А теперь забудьте об этом инциденте. Вы молодой человек с головой на плечах и, как я вижу, с капиталом. У вас есть деловой партнёр, который ценит ваши таланты, даже те, о которых предпочитает не спрашивать. Жизнь продолжается. Угроза устранена. Ваш склад полон зерна, цена на которое растёт с каждым новым боем чумного колокола. У вас есть работа. Делайте её.

Она встала, взяв графин и пустой кубок, как бы давая понять, что разговор окончен.

— И купите себе новую рубашку, — добавила она, возвращая графин на полку. — Та, что на вас, выглядит так, будто вы в ней спали в канаве. Деловому человеку положено выглядеть соответственно. Это тоже часть обязательств.

Я посмотрел на смятую ткань на своей груди. Она была права. Я поставил кубок на край её бюро, поднялся.

— Благодарю вас, мадам. За вино. И за ясность.

— Всего доброго, месье де Монферра, — она уже снова надевала очки и тянулась к книге. — И не забудьте про рубашку.

Я вышел на улицу, и шум города снова обрушился на меня. Но теперь он не казался таким чужим. Он был просто шумом. Фоном. В руке я ещё чувствовал холод и лёгкость стеклянного кубка. В голове — твёрдую, как гранит, простоту только что установленных правил.

Обязательство, не долг. Работа, не расплата. Это было приемлемо.

Я повернул в сторону рынка. Нужно было купить рубашку. А потом — составить отчёт по зерну для Якоба. Жизнь, как сказала мадам Арманьяк, продолжалась. И теперь у меня было своё, чётко очерченное место в её течении.

Контора встретила меня знакомым запахом — пыль, воск, старое дерево и слабый, едва уловимый аромат табака от трубок прошлых посетителей. Было тихо. Виллема за его конторкой не было — вероятно, на бирже. Якоб сидел за своим большим столом, но не склонившись над счетами, а откинувшись в кресле. Перед ним стояли две глиняные кружки с тёмным, почти чёрным пивом. Пена оседала медленными, ленивыми кругами.

Он смотрел в окно, на проплывающую по каналу баржу с сеном, когда я вошёл. Повернул голову. Его лицо, обычно собранное в маску деловой сосредоточенности, выглядело усталым, но спокойным.

— А, Бертран. — Он кивнул на свободный стул напротив. — Присаживайся. Бери пиво. С утра — не лучшая идея, но сегодня, думаю, можно.

Я сел, взял кружку. Глина была прохладной и шершавой. Отпил. Пиво оказалось густым, горьковатым, с привкусом жжёного солода — не из «Трёх Сельдей», а что-то покрепче и подороже.

Якоб взял свою кружку, сделал большой глоток, поставил её на стол с мягким стуком.

— Полагаю, — начал он, глядя не на меня, а на тёмную жидкость в кружке, — что вопрос с поездкой в Батавию можно считать закрытым.

Это был не вопрос. Это была констатация.

— Полагаю, что так, — ответил я.

— Хм. — Он потёр переносицу знакомым жестом, который я видел у него всегда, когда он просчитывал сложные риски. — Я не буду спрашивать подробностей. И ты не рассказывай. Некоторые цифры лучше не заносить в главную книгу. Они портят баланс.

Он помолчал, давая мне понять вес этих слов.

— Но я скажу тебе вот что, Бертран. Как… — он запнулся, подыскивая слово, — как человек, который оказался твоим патроном. И, возможно, другом. Ты выбрал остаться здесь, в этой игре. Игры здесь бывают разными. Торговля — одна. То, чем ты, видимо, умеешь заниматься — другая. Я торгую. Я не воюю. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — сказал я тихо. — Торговля — это когда все должны остаться живы для следующей сделки.

— Именно. — Он кивнул. — И в моей торговле, в нашем с тобой деле, ничего не меняется. Ты — мой управляющий. Ты считаешь зерно, ведёшь переговоры с капитанами, составляешь отчёты. И будешь делать это так же хорошо, как делал. Это — правило. Нерушимое.

Он отпил ещё пива, его лицо стало серьёзнее.

— А вот правило второе, и оно тоже нерушимо. Твои личные предприятия, твои тени, твои счёты с миром — они остаются там, за дверью этой конторы. Ты не приносишь их сюда. Ты не ставишь под удар наше общее дело и мою семью. Я дал тебе крышу и доверие не для того, чтобы эта крыша однажды рухнула на всех нас из-за чужой войны. Моя мысль понятна?

Его голос был негромким.

— Абсолютно понятна, — ответил я.

— Знаю, — Якоб налил нам ещё по полкружки. Его движения были снова спокойными, уверенными. — Иначе бы этого разговора не было. Теперь — к делам. Отчёт по зерну на складе номер семь я жду к завтрашнему утру. И проверь контракт с тем гамбургским капитаном — в пункте о форс-мажоре я не доверяю его формулировкам. Всё остальное, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от невидимого дыма, — всё остальное — не по нашей части.

Он взял свою кружку, я — свою. Мы не чокнулись. Просто одновременно отпили. Пиво было горьким и бесконечно реальным. За окном зазвонили колокола, объявляя время. Обычный день. Дела. Цифры. Товар.

Якоб уже отодвинул кружку и потянулся к папке с бумагами. Его лицо снова стало лицом хозяина конторы ван Дейка — сосредоточенным, чуть отстранённым.

Я сел на своё место. Развернул чистый лист. Обмакнул перо. Шум города за окном, гул голосов с канала, скрип колеса на мосту — всё это снова стало просто фоном. Рабочим гулом жизни, в которой у меня снова было своё, твёрдо очерченное место.

Вечером, завершив дела в конторе, я решил навестить своего информатора Каспара. Войдя в знакомую вонь подвала «У старого Томаса» — смесь перекисшего пива, джина и сырости, — я сразу увидел его. Он сидел за тем же столом, но не играл. Перед ним стояла полная кружка, а он, откинувшись на спинку стула, наблюдал за игрой других. Его лицо, обычно серое от напряжения, сейчас выглядело почти расслабленным. Когда я подошёл, он кивнул мне, и в его взгляде не было прежней паники.

— Ты вовремя, — сказал он, указывая на свободный стул. — Я как раз думал, уходить или ждать тебя.

— Похоже, теперь ты можешь позволить себе пиво, не влезая в новые долги, — я сел, скинув плащ на спинку.

— Это да, — он усмехнулся, и это была простая, человеческая ухмылка, без обычной горечи. — Спасибо ещё раз. Дышать реально легче, когда за тобой не ходят по пятам с напоминанием о долге, который растёт как на дрожжах. Чувствую себя почти человеком.

Он отхлебнул из кружки, поставил её с глухим стуком.

— Так что, как там твои дела? Все ещё изучаешь наше всеобщее помешательство?

— Изучаю, — подтвердил я. — Как раз хотел спросить. Что нового в коллегиях? Все те же разговоры?

— Нового? — Каспар фыркнул. — Да в общем, кое-что новое есть. Масштаб стал другой. Раньше в «Гербе Кельна» за вечер проходило два-три десятка сделок. Теперь — под сотню. Нотариус Де Врис от радости чуть не пляшет, берет втридорога за срочность.

— И народ все тот же?

— Как сказать. Появилось очень много самого разного народа. Продают, покупают, — он развёл руками, — все, у кого завелись лишние деньги на нотариусов. Видел вчера кузнеца с Гротебургвал. У мужика лапы размером с мою голову, а тут он рассуждает, стоит ли «Вице-король» семидесяти пяти или уже восьмидесяти. Говорит, сосед вложился и уже на десять гульденов в плюсе. Вот и он хочет. Торгуют бумажками теперь все подряд. Гильдейские мастера, их подмастерья, лавочники, капитаны кораблей, вернувшиеся из плавания.

Он помолчал, прислушиваясь к стуку костей за соседним столом.

— А цены, — спросил я. — Что с ними?

— Цены растут. Не скажу, что каждый день, но неделя к неделе — заметно. «Вице-король» стабильно держится за семьдесят. «Семпер Августус», — он присвистнул, — про «Семпер» даже говорить страшно. Тысяча шестьсот, и это, кажется, не предел. Люди уже не за луковицы дерутся, а за бумажки на доли луковиц. Слышал, в Харлеме одну луковицу на тридцать две доли разбили и распродали. Торгуют уже не цветком, а надеждой.

Я слушал, и в голове складывалась простая, но ясная картина. Все, что я наблюдал с марта — осторожные сделки, пробные вложения — закончилось. Рынок прошёл стадию разогрева. Теперь в него хлынула основная масса — ремесленники, лавочники, все те, кто боится опоздать к дележу пирога. Цены росли уже не потому, что росла реальная ценность тюльпанов, а потому, что рос поток новых участников. Это была классическая стадия ажиотажного спроса. Но была одна ключевая особенность, которая делала этот рынок уникальным. В нём не было денег, только контракты на будущий урожай с оплатой в будущем.

— Значит, думаешь, это надолго? — спросил я, чтобы услышать его мнение.

— Да, пока есть дураки, — цинично, но честно ответил Каспар. — Люди видят, что другие якобы богатеют на ровном месте. Никто не хочет опоздать. Вот и заключают сделки. А когда дураки кончатся… — он сделал выразительный жест рукой, будто что-то рассыпал в воздухе. — Но это будет не завтра. Пока что всё только набирает ход.

Он допил пиво, вытер рот рукавом.

— Так что, будешь продолжать свои исследования? Или решил, что пора и самому вскочить на эту лошадь?

— Пока буду смотреть, − уклончиво ответил я. — Теперь правила ясны — покупай дешевле, продавай дороже, и старайся не оказаться последним дураком.

— Мудро, — хмыкнул Каспар. — Значит, сводки мне продолжать вести? Цены, объёмы, основные сорта?

— Да, — сказал я. — Особенно обрати внимание на самые ходовые сорта среднего ценника. Не на «Семпер», а на те же «Вице-короли» или «Адмиралы». И фиксируй, как меняется количество сделок от недели к неделе. Мне важно видеть куда дует ветер.

— Будет сделано, — он кивнул деловым кивком, без лишних слов. — Как обычно, через неделю.

Я поднялся, оставив ему на столе несколько стюйверов за пиво и его время.

— Держись подальше от больших ставок, Каспар, — бросил я на прощание.

— Постараюсь, — усмехнулся он в ответ.

Выйдя на тёмную улицу, я застегнул плащ. В голове гудело от услышанного, но уже не от хаоса, а от чётко выстроенных данных. Каспар был прав. Тюльпановая лихорадка перешла в свою главную, ажиотажную фазу. Рынок созрел.

Теперь в этой гигантской игре, где выигрыш одного был лишь будущим проигрышем другого, нужно было найти свою точку входа. Пора было переходить от теории к практике. Пузырь надувался. Оставалось решить, когда и как сделать свою ставку.

Теперь н меня был начальный капитал, статус и официальное прикрытие. Для того, чтобы провернуть дело, мне нужна была своя сеть. Или сеть мадам Арманьяк. В конце концов, мы ведь как-никак гугеноты.