1635. Гайд по выживанию

Глава 6. Август 1634. Прибытие

Шум порта, который с палубы казался монотонным гулом, на причале обрушился на нас стеной отдельных, режущих ухо звуков. Скрип сотен блоков, грохот бочек, катящихся по деревянному настилу, пронзительные крики грузчиков на голландском, немецком и португальском, мычание коровы, которую куда-то вели на канатном поводке.

Мы стояли у перил, маленький островок растерянности среди хаоса разгрузки. Грузчики уже таскали тюки с нашей поклажей. Капитан ван Хорн, завершив своё дело, коротко попрощался с Мартелем, кивнул мне и исчез в толчее, направляясь, вероятно, в контору своего судовладельца. Наша прежняя жизнь в тесном мирке корабля испарилась за считанные минуты.

И тут я увидел его. Он пробивался сквозь толпу не суетясь, с невозмутимой уверенностью человека, чувствующего себя здесь хозяином. Высокий, прямой, лет тридцати, в камзоле тёмно-серого сукна. Широкополая чёрная шляпа скрывала часть лица, но даже издалека был виден жёсткий, лишенный эмоций взгляд, устремленный прямо на наш корабль. Он что-то сказал бородатому грузчику, преградившему путь, и тот, взглянув на него, поспешно шарахнулся в сторону.

— Якоб, — тихо сказал Пьер Мартель, и в его голосе прозвучало облегчение.

Это был Якоб ван Дейк. Он подошёл к сходне, его глаза быстро, оценивающе скользнули по борту, по матросам, по грузчикам, по нам. Взгляд был быстрым, как у бухгалтера, сверяющего столбцы цифр. Он остановился на Элизе, и тут в его лице что-то дрогнуло. Не улыбка, а скорее лёгкое, почти неуловимое смягчение вокруг глаз. Он снял шляпу, открыв тёмные, аккуратно подстриженные волосы и высокий лоб.

— Месье Мартель. Мадемуазель Элиза. Добро пожаловать в Амстердам.

Голос у него был ровный, низкий, по французски он говорил бегло, почти без ошибок, с характерным хрипловатым гортанным акцентом,

Пьер Мартель спустился по сходне первым и крепко обнял Якоба, похлопав по спине.

— Друг мой! Наконец-то. Я уже начал думать, что Нептун решил оставить нас у себя в гостях.

— Я ждал ваше прибытие каждый день, — отозвался Якоб, и его взгляд снова перешёл на Элизу, которая медленно сходила на берег, придерживая юбку.

Она ступила на деревянный настил, и на миг её лицо исказила дурнота — тело, привыкшее к постоянной качке, теперь бунтовало против неподвижной земли. Она сделала шаг, потом ещё один, и подняла на Якоба глаза. В них смешались робость, любопытство и смущение.

— Месье ван Дейк — начала она.

— Якоб, прошу вас, — перебил он мягко. — Мы ведь не чужие.

Он взял её руку и поднёс к губам.

— Вы сильно изменились, мадемуазель, — сказал он, глядя на неё. — Портрет, который прислал ваш отец, уже не соответствует действительности. Выглядите намного лучше.

Элиза слегка покраснела от смущения и опустила глаза.

Я оставался в тени, чувствуя себя лишним. Но Мартель вытащил меня вперёд.

— А это, Якоб, Бертран де Монферра, сын моего старого друга. Он будет нам помогать и учиться.

Якоб ван Дейк повернул ко мне свой взгляд. Теперь я видел его лицо полностью — умные серые глаза, прямой нос, плотно сжатые губы. Лицо человека, привыкшего считать деньги и риск, не склонного к сантиментам. Он протянул руку для рукопожатия. Жест твёрдый, сухой, без лишнего давления.

— Здравствуйте, Бертран де Монферра. Пьер писал о вас. Рад, что вы благополучно прибыли.

В его тоне не было ни приветливости, ни враждебности. Я пожал его руку.

Он взглянул на одного из своих людей — крепкого парня в кожаном фартуке, стоявшего рядом с подводой, — и слегка кивнул. Тот тут же начал отдавать распоряжения грузчикам, указывая, куда складывать наши сундуки.

— Мой дом на Кейзерсграхте. Не самый большой, но достаточный, — сказал Якоб, жестом приглашая нас следовать. — Я распорядился подготовить комнаты. Вам нужно отдохнуть с дороги, привести себя в порядок. Ваши слуги разместятся на верхнем этаже. Завтра мы обсудим дела.

Мы двинулись за ним, пробираясь сквозь портовый ад. Якоб шёл впереди, и толпа перед ним словно расступалась. Его походка была быстрой, экономной, без лишних движений. Он не оглядывался, уверенный, что мы последуем. Пьер Мартель, шагая рядом, задавал короткие вопросы о ценах на сукно, о последних корабельных новостях. Якоб отвечал так же коротко, цифрами и фактами.

Мы свернули с шумного причала на набережную канала, и мир мгновенно преобразился. Шум отступил, превратившись в приглушённый гул. Перед нами открылся новый вид — зеркальная гладь воды, ряды лип, и строгие кирпичные фасады с огромными окнами.

Вдоль канала располагалось огромное количество домов, они образовывали единообразный архитектурный узор с незначительными вариациями. Мы прошли, наверное, мимо сотни из них — узкие, высокие, каменные, они стояли шеренгами по обеим сторонам, как солдаты на параде. Солнце отсвечивало от воды, канал был заполнен лодками, которые перевозили товары и людей. На набережных и мостах была самая разная публика — от богатых купцов и их семей до портовых рабочих, слуг и ремесленников, работающих в своих лавках. Тут же играли дети. Стоял непрерывный гам многоголосой толпы.

Перед одним из домов, ничем особенно не выделявшимся среди соседних, кроме особенно тщательно вымытых окон и сверкающей начищенной дверной ручки в виде львиной головы, Якоб остановился.

— Пришли. Заходите.

Дверь открыла пожилая, сухопарая женщина в тёмном платье и белоснежном чепце — экономка.

— Марта, это наши гости из Франции. Месье Мартель, мадемуазель Элиза и месье де Монферра. Отведи их в приготовленные комнаты. Распорядись насчёт горячей воды и еды. Размести их слуг.

— Да, местер ван Дейк, — ответила женщина также по французски.

Мы вошли внутрь. Узкий сквозной коридор, высоченный потолок, по обеим сторонам — двери. Слева, вместо одной из дверей — узкий крутой трап на верхние этажи. Интерьер был под стать хозяину — сдержанным, богатым, но без малейшей роскоши. Тёмный дуб панелей на стенах, плиточный пол с геометрическим узором. На стене — большая подробная карта мира и небольшая гравюра — портрет сурового старика в такой же как у Якоба чёрной шляпе, вероятно, отца. Никаких гобеленов, никаких позолоченных безделушек.

— Вам покажут ваши комнаты на втором этаже, — сказал Якоб, снова глядя на часы. — У меня сейчас назначена встреча в Биржевой конторе. Мы увидимся за ужином. Марта все устроит.

Он снова кивнул, быстрый, деловой кивок, ещё раз поцеловал руку Элизы и, надев шляпу, вышел обратно на улицу, растворившись в отлаженном ритме города, который, казалось, был продолжением его самого.

Мы остались в узком, прохладном коридоре под взглядом экономки.

Элиза смотрела на лестницу, ведущую наверх, в незнакомые комнаты, в свою новую жизнь. В её глазах были облегчение от окончания пути, и робость перед будущим, которое теперь имело имя, лицо и безупречно точный ход своих серебряных часов.

Пьер Мартель положил руку ей на плечо.

— Все хорошо, Элиза. Мы на месте. Он — человек дела. Здесь все такие. Ты привыкнешь.

Марта беззвучно двинулась к лестнице, давая понять, что нам надо следовать за ней. Мы потянулись вверх по трапу, который вёл на второй этаж, оттуда на третий, и ещё выше, под самую крышу. Наши шаги гулко отдавались в пустом, чинном пространстве дома Якоба ван Дейка.

Вечер тянулся медленно, как густой сироп. Маленькая комнатка, отведённая мне, была на втором этаже, с окном, выходящим на задний двор. Она напоминала монашескую келью — узкая кровать с пологом, дубовый стол, стул, тяжёлый сундук для одежды. На стене — те же тёмные деревянные панели. Ничего лишнего. Тишина после портового ада была звенящей, почти гнетущей. Изредка доносился звук вёсел проходящей по каналу лодки или отдалённый крик чайки. Раздался лёгкий стук в дверь. На пороге стояла служанка, не Марта, а девушка помоложе.

— Местер ван Дейк просил передать, что ужин будет через час, — сказала она по-голландски, но, увидев моё непонимание, повторила на ломаном французском.

Час прошёл незаметно. Внизу, в небольшой гостиной, примыкавшей к столовой, уже горели свечи в медных подсвечниках. Якоб и Пьер Мартель стояли у камина, в котором, несмотря на август, тлело полено — для того чтобы убрать из воздуха вездесущую сырость. Они о чем-то тихо беседовали. Якоб сменил серый камзол на чёрный, домашний. Элиза сидела на краешке строгого кресла. Она тоже переоделась — в платье скромного покроя из тёмно-зелёной шерсти, с белым воротничком.

— А, Бертран, — кивнул Мартель. — Садись. Сейчас подадут.

Ужин проходил в той же сдержанной атмосфере. Стол был накрыт белой скатертью, но без излишеств. Якоб сидел во главе. Справа от него — Элиза, слева — Мартель.

На ужин была варёная говядина с морковью, тушёная капуста. На столе было много хлеба и сыра, в центре стола стояло блюдо с огромным куском сливочного масла. Вино — что-то лёгкое, в тонких зелёных бокалах. Якоб ел методично, не спеша. Его внимание было почти целиком приковано к Элизе.

— Надеюсь, комната вам подходит, мадемуазель? Вид на канал.

— Да, благодарю вас, Якоб. Очень спокойно.

— После моря тишина может казаться странной. Пройдёт. Вы интересуетесь музыкой? В городе есть хорошие музыканты.

— Я немного играю на клавесине, — тихо ответила Элиза.

— Полезное умение для будущей хозяйки дома, — одобрил Якоб.

Он выспрашивал её о жизни в Париже, о дорожных впечатлениях, о её образовании. Вскоре заговорили о делах. Мартель упомянул о сложностях с вывозом капитала из Франции.

— И если бы не помощь молодого де Монферра с некоторыми расчётами, мы бы потеряли больше, — сказал он, кивая в мою сторону.

Для меня это была неожиданная новость. Якоб впервые за вечер по-настоящему перевёл на меня свой взгляд.

— Расчётами? Вы изучали математику у иезуитов?

— Я самоучка, — начал импровизировать я. — И немного практики.

— Практика — лучший учитель, — согласился Якоб. — А языками владеете? Французский, разумеется. Латынь?

Я сделал глоток вина, чтобы выиграть секунду. Надо было принимать решение — оставаться в образе французского провинциала, или рискнуть. Я искренне надеялся, что языки с тех пор изменились не сильно, и это можно будет списать на особенности диалектов.

— Латынь? К сожаление нет. Языки я также изучал на практике — английский, немного испанского и итальянский.

— Английский? Испанский? — спросил Якоб, отрезая кусок мяса. Вопрос прозвучал буднично, но я понял — это проверка. В городе, где торгуют со всем миром, языки — валюта.

Пьер Мартель замер с бокалом в руке. Даже Элиза подняла на меня удивлённые глаза.

— Три языка? Помимо французского? — уточнил Якоб, и в его голосе впервые появился интерес, выходящий за рамки вежливости. Чисто деловой интерес.

— Не в совершенстве, конечно, — поспешил добавить я. — Но понимаю, могу читать, писать и поддержать разговор на общие темы.

— И где ты всему этому выучился? В Лимузене? — спросил Мартель, в его взгляде читалось искреннее изумление.

Тут нужно было дать хоть какое-то правдоподобное объяснение. Ложь должна быть максимально правдоподобной.

— В Париже. За те полгода, что я там провёл, — я старался говорить спокойно, почти небрежно. — Жил в дешёвой меблированной комнате. Соседи были разные — студент-медик из англии, испанский переписчик, итальянец торговец вином. Было скучно, я просто слушал, запоминал, пытался повторять. Читал их книжки.

Я выдохнул. История звучала на самой грани правдоподобия, но была возможной. Талант к языкам — странная, но не сверхъестественная вещь.

Якоб отложил нож и вилку, сложил пальцы домиком.

— E dunque, vogliate conversare un poco nella lingua italiana, signor de Monferrat? (Итак, не хотели бы вы немного поговорить по-итальянски, господин де Монферра?) — спросил он неожиданно, и его жёсткое лицо на миг оживилось любопытством.

— Con piacere, signor van Dijk. Ma il mio italiano è come il vino giovane — ancora acerbo e forse un po' ruvido. (С удовольствием, месье ван Дейк. Но мой итальянский — как молодое вино — ещё незрелое и, возможно, немного грубое).

В комнате повисла тишина. Якоб смотрел на меня так, будто увидел впервые. Потом уголок его рта дрогнул — почти что улыбка.

— Niente affatto. V’è accento forestiero, ma la grammatica è salda, benché vi esprimiate in modo alquanto inusitato. (Вовсе нет. Акцент есть, но грамматика правильная, хотя вы и выражаетесь довольно необычно). — Он перешёл обратно на французский, обращаясь уже ко всем. — Невероятно. За полгода достичь такого. Это не просто способности, месье де Монферра. Это ценный дар.

В его глазах я увидел тот самый блеск, с которым он, вероятно, смотрел на удачный контракт или на быстроходный корабль. Из нищего протеже я в одно мгновение превратился в потенциально полезный инструмент с уникальными свойствами.

— Завтра, после нашего разговора о сукне, — сказал Якоб уже совсем другим тоном, — мы зайдём в контору. У меня есть несколько писем от партнёров в Лондоне и Генуе. Я хочу, чтобы вы их просмотрели. И, возможно, подготовили черновики ответов.

— Буду рад помочь, — ответил я.

Якоб ещё пару раз испытал меня, бросив фразу по-испански. Мартель смотрел на меня с новой, отеческой гордостью, смешанной с недоумением. Элиза — с робким любопытством, как на фокусника.

Когда ужин кончился и мы поднялись по узкому трапу в наши комнаты, тишина дома казалась уже не звенящей, а гулкой, полной незнакомых звуков — плеск воды на канале, поскрипывание веток дерева. Я лежал в темноте, глядя на слабый отсвет на потолке, и слушал, как где-то вдалеке бьют часы. Удар за ударом.

На следующее утро запах свежего хлеба и настоящего кофе вытянул меня из постели. Солнечный свет, отражённый водой канала, играл на тёмных панелях комнаты. Внизу, в небольшой столовой, уже сидели за столом Якоб и Пьер Мартель с маленькими фарфоровыми чашечками дымящегося напитка в руках.

— Доброе утро, Бертран, — кивнул Якоб, отодвигая от себя стопку исписанных листов. — Спали хорошо?

— Да, месье ван Дейк. Тишина непривычная, но приятная.

— Привыкнете. Сегодня, после того как мы с Пьером обсудим детали по сукну, я хочу, чтобы вы прошли со мной в контору. Вам найдётся дело. А пока попробуйте напиток из Аравии. Цена кусается, но это настоящее чудо.

Контора ван Дейка располагалась на первом этаже того же дома, но с отдельным полуподвальным входом с канала — массивной дверью с коваными петлями. Помещение было небольшим — два просторных кабинета с высокими потолками и огромными окнами, выходящими на канал, и общая комната для нескольких приказчиков. На стенах — карты, испещрённые пометками, полки с аккуратно подшитыми конторскими книгами в кожаных переплётах.

— Вот ваше рабочее место, — Якоб указал на простой, прочный стол у окна в меньшем кабинете, где, судя по всему, работал он сам. На столе лежали стопки бумаг, чернильница с гусиными перьями, песочница и маленький нож для обрезки перьев. — Мне нужен ваш практический ум.

Он положил ладонь на первую, самую высокую стопку.

— Это корреспонденция за последний месяц. Письма из Лондона, Ливорно, Кадиса, Руана. Ваша задача — рассортировать их по языку и важности. Деловые предложения и счета — вправо, личные письма и объявления странствующих торговцев — влево. Затем — прочитать каждое деловое письмо и составить краткую выжимку по-французски — от кого, суть, цифры, если есть, требуемое действие. Не более трёх строк на каждое.

Он перешёл ко второй, меньшей папке.

— Это счёт от нашего английского фактора в Бристоле за поставку испанской шерсти. Цифры сбивчивы, почерк ужасен. Проверьте арифметику, перепишите начисто, выделив итоговую сумму. Там же — его сопроводительное письмо. Переведите его суть.

И, наконец, он слегка ткнул пальцем в одинокий листок на самом краю стола.

— А это — образец. Моя выжимка из вчерашнего письма от генуэзца. Форма, которой я жду.

На листке ровным, экономным почерком по-французски было выведено: «Лоренцо Спинола, Ливорно. Предлагает партию сицилийского коралла (2 ящ., сорт B). Цена 110 флоринов за ящ. Ждёт ответа до конца месяца. Риск — качество образцов не подтверждено нами».

Задание было ясным, как сегодняшнее утро. Это была не просьба, а проверка. Тест на языки, на понимание логики торговли, на аккуратность и скорость.

— Когда вы хотите увидеть результат? — спросил я, чувствуя, как в груди смешиваются нервное напряжение и странный азарт.

— К концу дня. Я буду здесь после обеда, — сказал Якоб и вышел, оставив меня наедине с тихим гулом канала и молчаливым вызовом, лежащим на столе.

Работа поглотила меня с первых же минут. Мир сузился до текстов, выписанных разными почерками на разной бумаге. Английские письма от купцов из Лондона и Бристоля пестрели морскими терминами и специфическим жаргоном биржи. Итальянские, из Ливорно и Генуи, были витиеватее, полны любезностей, но суть — цена, количество, условия поставки — скрывалась за этими цветистыми оборотами. Испанские, из Кадиса, оказались самыми сложными — полны юридических формулировок и отсылок к королевским указам.

Я работал методично, как когда-то разбирал архивные документы в каком-то другом месте, память о котором упорно ускользала. Я постепенно улавливал разницу между «gross» и «net weight», видел подвох в фразе генуэзца «…porre la mercanzia a bordo della nave, e da quel punto passa il rischio al compratore» («…поместить товар на борт судна, и с этого момента риск переходит к покупателю»).

Счёт из Бристоля стал отдельной головоломкой. Цифры действительно были нацарапаны небрежно, суммы в фунтах, шиллингах и пенсах путались. Я проверял каждый столбец, пересчитывал на черновике, переводя в гульдены по отпечатанной на листе бумаги обменной таблице. Обнаружил две ошибки в пользу фактора и одну — против него. Аккуратно, таким же деловым почерком, что видел в образце, переписал чистовик.

К полудню у меня заныла спина, а пальцы были испачканы чернилами. Писать пером было адски неудобно. Марта принесла на подносе кусок хлеба с сыром и кружку пива. Я ел, не отрываясь от последнего, самого длинного письма от лиссабонского торговца с предложением о партнёрстве в поставках бразильского сахара. Схема была сложной, многоступенчатой.

Когда Якоб вернулся, солнце уже склонялось к крышам домов на противоположной стороне канала.

— Ну? — спросил он, снимая шляпу и бросая взгляд на стол.

Вместо хаоса стопок теперь лежали четыре аккуратные папки, помеченные названиями городов. Рядом — листы с выжимками, исписанные ровными столбцами текста. И счёт из Бристоля с пометкой «Проверено, исправлено. Ошибки: две в пользу Брауна (на 3 фунта 10 шилл.), одна против (на 1 фунт). Итоговая сумма к оплате: 227 фунтов 14 шиллингов.»

Якоб молча взял лист с выжимками. Его глаза быстро бегали по строчкам. Он ничего не комментировал. Потом взял счёт, сверил цифры с какой-то записью в своей маленькой походной книге. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, он поднял на меня взгляд.

— Лиссабонское письмо. Предложение Диего Мендеса. Как вы его оцениваете?

Вопрос был ловушкой. Проверялось не знание языка, а коммерческая смекалка.

— Слишком сложно, — сказал я, опираясь на ту же смутную интуицию, что вела меня весь день. — Слишком много посредников. Каждый этап — риск задержки и накрутки цены. Риск многократно превышает возможную прибыль.

Якоб слушал, не перебивая. Потом медленно кивнул.

— Именно так я и думаю. — Он отложил бумаги. — Вы справились. Более чем. Грамотно, быстро, с пониманием сути.

Он прошёлся к окну, глядя на темнеющую воду канала, и, повернувшись, изрёк свой приговор, который звучал как высшая похвала:

— Ваше время имеет ценность. Поэтому я предлагаю вам контракт.

Он сел за свой стол, достал чистый лист.

— Триста гульденов в год. Кров и стол в моем доме. Помимо этого — премия в размере двух процентов от прибыли по любой сделке, где ваша информация или работа станет ключевой. Вы будете работать здесь, под моим началом. Ваши задачи — перевод корреспонденции, помощь в делах, связанных с Францией, и любая иная работа по моему усмотрению, соответствующая вашим талантам. Контракт — на год, с возможностью продления.

Триста гульденов. По меркам Амстердама, насколько я успел разобраться — очень хороший старт для молодого человека без собственного капитала. Кров и стол — решение самой насущной проблемы. А премии, это был шанс.

Я не стал торговаться. Во-первых, не имел права. Во-вторых, предложение было более чем щедрым.

— Я принимаю ваши условия, месье ван Дейк. Благодарю вас за доверие.

— Хорошо, — сказал он, и в его глазах мелькнуло удовлетворение человека, удачно завершившего сделку. — Завтра я подготовлю бумаги. А сегодня — он снова взглянул на аккуратные стопки на моем столе, — сегодня вы честно отработали свой ужин. И можете считать этот день первым днём вашей новой жизни в Амстердаме. Не как гостя. Как сотрудника.

Когда я поднимался в свою комнату, усталость в затёкших от писанины плечах ощущалась как приятная тяжесть после честной работы. Я был больше не пассажиром, не обузой. В городе, где все измерялось деньгами, это было первым, самым важным шагом к тому, чтобы обрести почву под ногами. Пусть зыбкую, как амстердамский грунт, но свою.