1635. Гайд по выживанию

Глава 3. Июль 1634. Дорога в Руан

Утро застало нас в Сен-Дени на постоялом дворе «Утренняя звезда». Это место жило своей особой жизнью, подчинённой ритму дальних дорог. Цоканье копыт по камню, запах дёгтя от колёсных осей, повсюду звучали голоса — отрывистые команды, оклики, неторопливые разговоры.

Наша повозка напоминала фургон, на котором в вестернах путешествовали американские переселенцы — тяжёлый, крытый потёртым вощёным холстом, с огромными задними колёсами. Четвёрка крепких гнедых лошадей уже была впряжена парами одна за другой. Возница в коричневом кожаном сюртуке и серой шляпе с широкими полями осматривал сбрую, проверял подковы. Вместе с нами в путь отправлялись ещё пять повозок — коллеги Мартеля по бизнесу везли товар в Руан. Пьер Мартель вёл последние расчёты с капитаном торгового конвоя.

Конвой сопровождала охрана, шестеро всадников весьма бравого вида. Они, спешившись, собрались в кружок и о чем-то весело и громко переговаривались на непонятном языке. Время от времени один из них, по-видимому, отпускал шутку и остальные принимались хохотать. Они были вооружены, можно сказать, до зубов — кавалерийские палаши, у каждого по паре пистолетов с колесцовыми замками. У одного за спиной висело небольшое изящное ружье, инкрустированное белым орнаментом словно подарочная шкатулка.

— Половина, как условились, сейчас. Остальное — в Руане, — голос Мартеля был спокоен и твёрд.

— Да, месье. Пятьдесят ливров с повозки, — капитан тоже был предельно спокоен, для него это была обычная рутина, — Мои люди не подведут, до Руана доедем в целости. Парни — ветераны, настоящие бретонские волки. Бандиты их за версту обходят.

Когда сборы были закончены, раздался голос капитана:

— Занимайте места! Мы отправляемся, следующая остановка — Понтуаз!

Скрипя колёсами, наша повозка тронулась, вливаясь в хвост медленно движущейся вереницы. Впереди, поднимая лёгкую пыль, ехали всадники. Боковые пологи нашего фургона были откинуты наверх и закреплены на крыше. Мы могли свободно обозревать окрестности, а встречный ветерок давал немного приятной прохлады.

Из повозки открывался захватывающий вид. Над всем Сен-Дени, над его невысокими каменными домами и черепичными крышами возвышалась Базилика аббатства. Её готический шпиль, похожий на огромную каменную иглу, буквально пронзал утреннее небо, отбрасывая длинную тень на окружающие поля.

Город медленно уплывал назад, на глаза показались укрепления — невысокие основательные каменные стены с башенками и ров, заполненный водой, сверкающей солнечными бликами.

Постепенно начинались сельские пейзажи, раскинувшиеся за стенами. Ровные квадраты огородов и садов, зеленеющие пастбища в низинах вдоль Сены, кое-где — болотистые участки, поблескивающие водой. Дорога пролегала через этот пёстрый ландшафт, уводя все дальше от шпилей Базилики.

Мы ехали молча. На ухабах довольно сильно трясло. Элиза, укутанная в лёгкий дорожный плащ, смотрела на удаляющийся Сен-Дени, на её лице была лёгкая улыбка, глаза светились счастливым волнением. Её пальцы то и дело тянулись к маленькому медальону на груди, где, я был почти уверен, хранился миниатюрный портрет жениха, Якоба ван Дейка. Для неё это путешествие было дорогой к новой жизни, к долгожданному браку. Её мысли были далеко, они витали где-то над Амстердамом.

Пьер Мартель сидел, погруженный в лёгкую дремоту. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, было расслаблено. Он продал дело всей своей жизни, потому что просчитал все наперёд. Для гугенота-купца преуспевающая, несмотря на восьмидесятилетнюю войну, Голландская Республика была намного привлекательнее погрязшей во внутренних распрях Франции. Голландия была торговыми воротами Европы, вероисповедание и политические взгляды там никого не волновали, во главе угла была лишь деловая хватка. Мартель бежал от тени, которая сгущалась над всеми, кто мыслил иначе, чем кардинал Ришелье.

А я? Я смотрел на проплывающие мимо поля и пытался упорядочить хаос в своей голове. В отличие от смутных обрывков моего прошлого, одно воспоминание было кристально ясным и твёрдым, как алмаз — тюльпановая лихорадка. Я помнил названия сортов — «Адмирал ван Эйк», «Семпер Августус», «Вице-король», «Гауда». Я знал безумные цены, которые достигнут пика к осени 1636-го — за одну луковицу будут отдавать целые состояния, цену хорошего дома. И я знал точную дату, когда этот мыльный пузырь лопнет с оглушительным треском — февраль 1637-го. Это знание было моим козырем, моим единственным капиталом в этом незнакомом мире. Оно было мощнее любой шпаги. И этим знанием обладал во всем мире один лишь я.

Моё тело резко качнулось на ухабе, и рука инстинктивно упёрлась в деревянный борт повозки. Пальцы сами собой сжались в знакомую хватку, будто ища опору в эфесе меча. Я посмотрел на свою ладонь. Тело Бертрана де Монферра, жило своей жизнью, храня мышечную память о фехтовальных поединках.

Предложение виконтессы де Ланжак, вот о чем я думал, пока колеса мерно стучали по дороге. Предложение было прямым путём к… К чему? К придворной службе, к военной карьере? Затем — красивая и почётная смерть на войне или, что более вероятно, на дуэли. От руки какого-нибудь заезжего шевалье, умеющего управляться со шпагой намного лучше чем я. Таких было очень много, в этом я не сомневался. Нет, путь д’Артаньяна не для меня, я слишком циничен для этих мушкетёрских приключений.

Голландия — другое дело. Это республика купцов, а не придворных. Там ценят не родословную, а умение считать деньги. И там я смогу отстроить свою жизнь заново, опираясь не на забытое прошлое, а на знание будущего.

Как сказал бы месье Мартель, бог указывает нам путь, а дьявол пытается с него совратить. К черту этот Париж.

Мои размышления прервал приближающийся всадник. Это был один из бретонских «волков», молодой парень. Он что-то быстро и взволновано проговорил капитану, указывая на темнеющую впереди полосу леса. Капитан, не меняясь в лице, дал короткую команду. Ритм движения сразу изменился. Повозки сомкнулись теснее, а всадники выдвинулись вперёд, вооружившись пистолетами.

— Что случилось? — спросил Мартель, и его голос дрогнул.

— Лес Монморенси, — крикнул капитан, подъезжая к нашему фургону. Его глаза бегали по опушке, выискивая движение в густой листве. — Дорога узкая, деревья подступают вплотную. Идеальное место для засады. Обычно это бродяги или дезертиры. Как правило, хватает простой демонстрации оружия, они трусливы как шакалы, не решатся на нас напасть, готов поручиться.

Я инстинктивно проверил, легко ли вынимается мой меч из ножен. Элиза притихла, её мечты о женихе на мгновение отступили перед суровой реальностью французской дороги.

Мы въехали в тень вековых дубов и буков. Солнце исчезло, сменившись зеленоватым, тревожным полумраком. Воздух стал прохладным и влажным, запах пыли сменился ароматом прелой листвы и хвои. Дорога действительно сузилась, заставляя наш обоз вытянуться в длинную, уязвимую цепь. Гул колес и цокот копыт теперь глухо отдавались в лесной тишине, и от этого становилось ещё тревожнее.

Однако вскоре лес Монморенси остался позади, так и не раскрыв своих опасных секретов. Ни одна тень не материализовалась в разбойника, ни одна ветка не хлестнула по лицу. Капитан охраны, проскакав вдоль всего обоза, крикнул: «Видите? Простая предосторожность! Эти шакалы боятся настоящей силы!» — на его лице сияла довольная улыбка.

Напряжение спало. Элиза снова погрузилась в свои мечты, Пьер Мартель окончательно расслабился и снова задремал, покачиваясь в такт мерной качке повозки.

А для меня начался самый долгий урок истории, какой только можно представить. Дорога на север превратилась в пыльный, живой музей. Она была узкой лентой, вьющейся между полями и частыми лесными массивами.

Мы не были одни на этом пути. Дорога кипела жизнью. Мимо нас, прижимаясь к обочине, брели усталые пехотинцы в потрепанных камзолах. Шли паломники с посохами и раковинами святого Иакова на шляпах, их лица светились фанатичной верой, которой я не мог понять. Проскакал, подняв тучу пыли, гонец в ливрее какого-то вельможи, яростно хлеставший взмыленную лошадь. Торговцы-одиночки толкали перед собой гружёные тюками тачки.

Но больше всего меня поразила не эта движущаяся масса, а то, что находилось по сторонам от дороги. Французская глубинка. Я вглядывался в неё, пытаясь найти хоть что-то от того романтичного образа, что хранился в моих обрывочных воспоминаниях. Вместо этого я видел суровую реальность.

Деревни были скоплениями сложенных из камня хижин с крошечными окнами-бойницами. Соломенные крыши, низко нависавшие над землёй, посерели от сырости. От домов веяло дымом. В некоторых деревнях были фахверковые дома с деревянными рёбрами балок и стенами, заполненными глиной или чем-то подобным. Возле одной такой деревни мы проезжали мимо выгона. Тощие, с выступающими рёбрами коровы и овцы с грязной, свалявшейся шерстью щипали траву. А рядом с ними, прислонившись к посоху, стоял пастух. Он был босой, в рваной рубахе, а его лицо, обветренное и почерневшее от солнца, казалось, было того же возраста, что и земля, по которой он ходил. Рядом вертелась огромная лохматая собака, больше похожая на волка. Она оскалилась на наш обоз, но не залаяла — лишь проводила нас умным, настороженным взглядом.

У очередного придорожного креста, где колея была особенно глубокой, а повозки замедляли ход, стояли двое. Старик в поношенном, но чистом коричневом кафтане, с лицом аскета, и маленькая девочка лет пяти. Она была похожа на куклу в скромном, но аккуратном платьице серого цвета, с белым воротничком. Её волосы были тщательно заплетены. Она просто стояла, прижавшись к старику, и смотрела на проезжающих огромными, спокойными глазами. Вся их поза кричала о достоинстве, попранном судьбой. Это был умелый, отточенный спектакль, рассчитанный на то, чтобы тронуть сердце — чтобы проезжавшие видели не попрошаек, а честных людей, с которыми приключилась беда.

Рука моя сама полезла в карман, нашла мелкую монету. На ходу я метнул серебряный лиар в их сторону. Монета блеснула на солнце и упала в пыль у самых ног старика. Он не бросился её подбирать, не залебезил. Медленно, с благородной скорбью, он склонил голову в почтительном поклоне. Девочка сделала маленький, идеальный реверанс. Их благодарность была безмолвной и стоической, будто они принимали не милостыню, а законную дань уважения. Наш фургон проехал мимо. Я оглянулся. Старик уже поднял монету, и они неспешно, не оглядываясь, шли прочь от дороги, к стоявшему в отдалении дому. Работа на сегодня была сделана.

Это была Франция, о которой не пишут в романах. Страна, где подавляющее большинство жило в грязи и нищете, зажатое между непосильными налогами и голодом. Я смотрел на эти поля, обработанные примитивными орудиями, на этих людей, чья жизнь была невероятно тяжела, и чувствовал, как во мне растёт странное чувство. Не жалость, а скорее острое, почти физическое осознание пропасти, отделявшей меня от этого мира.

«Семпер Августус», — вдруг пронеслось у меня в голове, и это слово прозвучало как насмешка. Я думал о будущих состояниях, о спекуляциях, о жизни в богатом Амстердаме, а мимо меня проплывал настоящий XVII век — вонючий, голодный и беспощадный. Знание о тюльпанах было моим билетом в будущее, но теперь я понимал, что оно же было и моей клеткой, отгородившей меня от этой реальности. Я всегда буду здесь чужаком.

— Скоро Понтуаз! — раздался голос возницы, обращённый к нам. — Будем там к обеду.

Я молча кивнул. Путь в Голландию оказался длиннее, чем я предполагал. И пролегал он не только через леса и деревни, но и через самые тёмные закоулки этого нового для меня, старого мира.

Солнце стояло в зените, когда мы достигли Понтуаза. Город был намного меньше огромного переполненного Парижа, но куда более ухоженный и спокойный. Он раскинулся на холме над извилистой Уазой, его силуэт определяла мощная круглая башня старого замка, напоминающая о временах, когда эти земли были яблоком раздора между французскими королями и нормандскими герцогами. Каменные дома с крутыми черепичными крышами теснились вдоль узких, но чистых улиц.

Мы пообедали в прохладной, затемнённой зале постоялого двора «У Золотого льва». Еда была вкуснее, чем я ожидал — тёмный хлеб с хрустящей корочкой, густая похлёбка из кролика с луком-пореем, кусок мягкого, острого сыра и молодое вино. Элиза ела с аппетитом, а Пьер Мартель, оживившись, пояснил, что Понтуаз славится своими фруктовыми садами и что этот сыр, вероятно, здешний, из окрестных деревень.

После короткого отдыха мы снова двинулись в путь. Полуденная жара висела над дорогой густым маревом, пыль уже не клубилась, а лежала на листьях придорожных кустов серым саваном. В повозке царило молчание, нарушаемое лишь скрипом колес и однообразным стрекотом кузнечиков в полях.

Именно это молчание, видимо, и побудило Элизу заговорить. Она повернулась ко мне, и её глаза сияли тем же счастливым светом, что и утром.

— Бертран, вы, наверное, сочтёте, что я легкомысленна, — начала она, — но я не могу дождаться, когда мы наконец приедем. Я почти не помню Якоба, мы виделись лишь раз, когда я была совсем девочкой. Но его письма. — Она снова дотронулась до медальона. — Он пишет о таком удивительном мире!

— А что он пишет? — спросил я, искренне заинтересованный. Услышать о Голландии из первых уст — тем более из уст умной и практичной девушки — было бесценно.

— Он говорит, что в Амстердаме даже бедняк может стать богатым, если умеет считать и не боится моря! — воскликнула она. — Представьте! Не нужно быть герцогом или графом. Нужно лишь быть умным и трудолюбивым. Он сам всего добился. Ему двадцать восемь лет, он родом из Делфта, но уже десять лет как живёт в Амстердаме.

Она говорила быстро, с восторгом, выкладывая факты, как драгоценные камни.

— Его семья не аристократы, конечно, но и не простой люд. Они буржуа, владеют маленькой мануфактурой по производству сукна. Но Якоб не захотел оставаться в тени отца. Он начал с самой низшей должности — приказчиком у своего дяди торговца. Потом стал поставлять ткани для Ост-Индийской компании, представляете? А теперь у него уже собственное дело, свой капитал! Он член гильдии, имеет доступ к бирже и даже владеет долей в двух торговых кораблях!

В её голосе звучала неподдельная гордость.

— И знаете, что он пишет? — Элиза понизила голос, будто сообщая секрет. — Он гордится тем, что не дворянин. Говорит, что дворянство — это синоним безделья, а настоящая честь — в труде. Для него труд это достоинство.

Я слушал её и смотрел на проплывающие за бортом повозки убогие хижины. Два разных мира сталкивались у меня на глазах. Мир, где ценность человека определялась кровью и шпагой, и мир, где она измерялась умением считать и предприимчивостью. Мир, который я инстинктивно выбрал.

— Ваш жених, мадемуазель, — сказал я, — похоже, человек незаурядный.

Элиза счастливо улыбнулась и умолкла, вновь погрузившись в свои мечты, а я задумался. Якоб ван Дейк был плотью от плоти того мира, в который я стремился. И встреча с ним покажет, смогу ли я, авантюрист по крови и дворянин по обстоятельствам, вписаться в этот строгий, расчётливый порядок.

К вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрасив небо в багряные тона, мы достигли Жизора. В отличие от Понтуаза, это был суровый укрепленный город. Над ним на высоком холме высилась грозная нормандская крепость с массивными башнями, словно скалящимися на подступающие с севера леса. Сам город у подножия крепости состоял из тёмного камня и, казалось, жил по её суровому распорядку.

На ночь мы остановились в постоялом дворе «У Старой Крепости». Он был проще и аскетичнее «Золотого льва» — грубая мебель, копоть от камина на потолке. Но постели были чистыми, а похлёбка горячей. Усталость от дороги валила с ног. Поев, мы почти без слов поднялись в отведённые нам комнаты под самой крышей.

Следующий день слился в одно долгое, пыльное и монотонное ничегонеделание, заполненное полудремотой. Дорога, лес, поля. Изредка — крошечные деревушки, где жизнь, казалось, замерла в том же ритме, что и сотни лет назад. Остановка в Лез-Андели запомнилась лишь видом впечатляющих руин замка Шато-Гайар, грозно нависавших над Сеной — ещё одно напоминание о вечных войнах, которые эта земля впитала в себя, как губка.

После того, как замок остался позади, и мы свернули на дорогу, ведущую на север, к Руану, Пьер Мартель, до этого хранивший молчание, вдруг обернулся и посмотрел на меня не как на попутчика, а как на ученика, которого вот-вот выпустят в мир.

— Бертран, скоро ты окажешься в ином мире. Непривычном, — он помолчал, глядя на меня. — Боюсь, я везу тебя не только в Голландию, но и в другую эпоху.

— Настолько все иначе? — спросил я.

— Да! Представь себе торговую контору, у которой своих солдат больше, чем у иного курфюрста. Свои суды. Свои форты в Индии. Это Ост-Индийская компания, — он произнёс это название как пароль. — Это не торговля, Бертран. Это машина для зарабатывания денег. Такие конторы всегда нуждаются в смелых и грамотных людях. В тех, кто знает языки и умеет вести записи.

Я кивнул, стараясь выглядеть так, будто для меня это новость. Мартель заметил это и усмехнулся.

— Ах да, ты же все знаешь. Но знаешь ли ты, что главный их капитал — не корабли, а бумаги? Расписки, акции, страховые полисы. Купил бумагу на корабль, который ещё стоит на стапелях, и уже богат. Понимаешь? Они продают будущее.

В его голосе прозвучала смесь восторга и страха.

— Но одна ошибка в расчётах, — он на мгновение задумался. — Репутация, Бертран. Она хрупче фарфора. Там, в Амстердаме, за ней следят пуще, чем за нравственностью дочерей во Франции. Дай слабину — и тебя сожрут. А местные, они чуют кровь за версту.

Он помолчал, давая мне усвоить сказанное, а потом добавил уже совсем тихо, как отец, дающий сыну последнее напутствие перед дальней дорогой.

— Мой совет — сначала учи язык. Без него ты никогда не сможешь стать своим. Потом — смотри, слушай, впитывай все, как губка. А говори — он посмотрел мне прямо в глаза, — говори только тогда, когда узнаешь истинную цену молчанию. Это метафора. Сначала научись вести дела, пойми как работает торговля, наберись опыта.

Я кивнул. Его слова ложились на подготовленную почву. Это был не романтический образ «страны тюльпанов», а суровая инструкция по выживанию в мире чистогана и практицизма. Мире, который был моим единственным шансом.

Мы въехали в Руан под вечер. Город, с его готическим собором и тесными улочками, гудел как растревоженный улей. Здесь, на набережной, заваленной бочками и тюками с шерстью, наш путь с коллегами Мартеля разошёлся. Мы оказались в странном подвешенном состоянии — сухопутная дорога закончилась, впереди предстоял морской путь.

Ночлег мы нашли в постоялом дворе «У Плывущего Лебедя», стоявшем в тени руанских доков. Воздух здесь был совершенно иным, нежели в полях Иль-де-Франса. Он был густым, влажным, пропахшим смолой и запахом реки. Из окон нашей комнаты под самой крышей, низкой, с потемневшими от сырости балками, был виден не город, а бесконечный лес мачт. Тяжёлые грузовые коги, изящные пинасы и приземистые лихтеры качались на тёмной воде Сены, их снасти поскрипывали в вечерней тишине, словно перешёптываясь о предстоящем пути.

За ужином в общей зале за соседними столами сидели французские, английские и голландские моряки с лицами, продублёнными ветром, и немые от усталости грузчики. Мы заняли стол в углу, где свет от смоляного факела колебался, отбрасывая дрожащие тени на грубые дубовые доски.

Элиза, сняв перчатки, с видом знатока осмотрела блюдо с местным сыром. Она отломила небольшой кусочек, попробовала, и её лицо осветила довольная улыбка.

— Вкусно, — просто сказала она. — Якоб пишет, что в Амстердаме сыр едят на завтрак с горчицей. Представляете?

Пьер Мартель, разбирая столовый прибор, фыркнул, но беззлобно.

— Твой Якоб, должно быть, описывал сыр для бедных. Настоящий гауда или эдам — это как хорошее вино. Его нужно уметь выбрать. И съесть с правильным хлебом, — он взял нож, отрезал аккуратный ломтик и протянул его мне. — Вот, Бертран, попробуй. Учись. В Голландии по тому, как человек разбирается в сыре, будут судить о его здравом смысле.

В этот момент к нашему столу подошёл человек в тёмно-синем камзоле — старший помощник с нашего корабля, «Зефира». Он коротко коснулся пальцами края шляпы.

— Месье Мартель, — кивнул он. — Все подтверждено. Отчаливаем на рассвете. Ваши ящики уже погружены. Мадемуазель, — он слегка склонил голову в сторону Элизы, — ваша каюта готова, специально отгородили для вас место. Надеюсь, вам будет там удобно.

— Благодарю, — сказала Элиза уже более спокойно, её мысли, казалось, вернулись с сырных просторов Голландии в руанскую таверну.

Он ещё раз коротко кивнул и удалился. Мартель удовлетворенно выдохнул и налил всем по бокалу лёгкого сидра.

— Ну вот. Все идёт по плану. Как в хорошей бухгалтерской книге. — Он поднял бокал. — За наш последний ужин на твёрдой земле.

Мы чокнулись. Элиза улыбалась, но в её глазах читалось сосредоточенное ожидание.

Я отпил сидра и посмотрел в окно, где в чёрной воде качались огни фонарей на мачтах. Все было просто, ясно и лишено ненужной драмы. Завтра — река, послезавтра — море. А сегодня — хороший сыр и тихий вечер в компании людей, которые не суетятся понапрасну.