1635. Гайд по выживанию

Глава 2. Июль 1634, Париж. Продолжение

Стены лавки были обшиты тёмным дубом. Вдоль — стеллажи до потолка. На них, аккуратно отсортированные по сортам и цветам, были разложены рулоны самых разных тканей, от практичного фламандского сукна до итальянского бархата и французского шелка.

На массивном прилавке — учётные книги, образцы, весы для проверки плотности ткани. Рядом стоял громоздкий письменный прибор с дорогой чернильницей и перьями.

Лавка занимала большую часть первого этажа. За ней находились склад и дверь в ухоженный внутренний двор с одиноко растущим деревцем. Здесь же были хозяйственные помещения и кухня. На втором этаже размещались парадная гостиная, столовая и кабинет месье Мартеля. Третий этаж занимали две спальни — Мартеля и мадемуазель Элизы. На четвёртом этаже, под самой крышей, в маленьких помещениях с наклонными потолками были каморки для слуг, кладовки и прачечная.

Поскольку слуг не было, месье Мартель объяснил это какими-то срочными делами, одну из каморок отвели мне. Мою новую комнату, по сравнению с берлогой на улице де ла Арп, следовало бы назвать роскошной. Здесь были нормальная кровать, стул, стол у стены, небольшое окошко с плотными ставнями. Главное — отсутствовала та удушающая духота, пахло кедром и чистотой.

Здесь же, в прачечной, используя огромный жестяной таз и два больших кувшина с горячей водой, я как следует вымылся. Не знаю, что это было — опыт туристических походов, службы в армии, или просто трудного детства, но оказалось, что я прекрасно знаю, как можно отлично вымыться с помощью кружки воды и нескольких кусков чистой тряпки. Мыло оказалось неплохим и было похоже на хозяйственное, пенилось оно отлично. Второй кувшин я потратил на голову и свои «роскошные» волосы. На вопрос, что будет, если я их отрежу и побрею голову наголо, месье Мартель сказал что запрещает это делать, потому что меня будут принимать за беглого каторжника или больного бродягу из Отель-Дье. Что такое Отель-Дье, я уточнять не стал.

До того момента я почему-то боялся глядеть на себя в зеркало. В отражениях в окнах и лужах я видел высокого парня, но мне не хватало духу рассмотреть себя как следует. Возможно, я опасался увидеть дворянина-дегенерата с печатью многовекового вырождения. Теперь, приведя себя в порядок, я вздохнул поглубже и взглянул в маленькое зеркальце. У меня оказалась самая обычная внешность, такое лицо забывается через пять минут. Прямой нормальный нос, внимательные серые глаза, густые брови, волосы тёмно-каштановые, прямые, длинные по здешней моде. Черты слегка скруглённые. Ничего аристократического, никаких особых примет. Лицо провинциала из французской глубинки, типичный безобидный хороший парень. На верхней губе и подбородке — лёгкая юношеская щетина. Нужно было решить — побриться, или начать отращивать усы и бородку. Собственно всё. Не урод, не красавец. Одно я знал точно — для умного человека такая внешность не помеха, а подспорье.

Вскоре после того, как я привёл себя в порядок, явился доктор, некий Шарль Бушар, вызванный месье Мартелем. Я ожидал увидеть какого-нибудь чудаковатого Айболита в камзоле и парике, но доктор Бушар был полной противоположностью. Он был относительно молод, немногим более тридцати, и невероятно энергичен. Я все время ждал что он скажет что-то вроде «время — деньги». Он провёл осмотр, ощупывание и выстукивание моего бренного тела, затем заставил помочиться в какую-то колбу. Тщательно осмотрев содержимое на свет, доктор сделал предварительное заключение:

— Внешний осмотр и уроскопия говорят нам о том, что ваше тело находится в совершенном порядке. Никаких травм и повреждений органов не наблюдается. Вы, месье, точно упали с большой высоты?

— Да, хоть я ничего не помню. Люди, которые меня нашли, сказали что я упал с высоты третьего этажа на повозку с сеном и был без сознания.

— Это поистине удивительно, и ничем иным кроме вмешательства господа объяснено быть не может. Что же касается вашей памяти, расскажите подробно, что вы помните.

— Ну, господин доктор, не так уж и много. Я помню, как говорить по французски, как ходить, фехтовать. Можно сказать, что все остальное я забыл — своё имя, внешность, родной язык, практически всё.

Доктор задумался, поднял глаза куда-то вверх, почесал свою голову, и произнёс:

— Таковы свойства нашей памяти. Всё что мы запомнили позже, хранится в ней более прочно, а ранние сведения более хрупки. Это вполне естественно. Ваше падение привело к перемешиванию гуморов в вашей голове, нарушило их естественный ток.

— Гуморов?

— Да, именно. Представьте себе, но наше тело по большей части состоит из жидкостей, сколь не трудно в это поверить. В нас течёт кровь, лимфа, различные виды желчи и тому подобное. Это и есть гуморы, от их течения и зависит наше здоровье. У вас же в голове они смешались, совсем как желток и белок, если их взбивать.

Доктор подумал ещё немного и подытожил.

— Сейчас никакой опасности, месье, для вашей жизни и здоровья нет. Но вам нужен полный покой — крепкий сон, прогулки, никаких напряжений, ни физических, ни умственных, ни эмоциональных. Пейте вот эти капли утром и на ночь, — он протянул мне пузырёк, — Если в течении двух дней у вас начнёт болеть голова, будет двоиться в глазах, или случится припадок — немедленно обращайтесь ко мне. Если же эти два дня пройдут нормально — вы полностью здоровы. Что касается потери памяти. В этом нет ничего удивительного, самое обычное дело при травме головы или падении. К сожалению, медицина, в теперешнем её состоянии, здесь бессильна. Лучшим лекарством будет время и молитвы господу. Вот собственно и всё.

— Доктор, — спросил я, — А что содержится в лекарстве? — мне очень не хотелось начинать жизнь в этом мире с лауданума или ртути.

— О, поверьте мне, это замечательный проверенный препарат, который придаст вам спокойствие — настой валерианы на дистиллированном спирту. Ну всё, месье. Вы обязательно выздоровеете, поверьте моему опыту. А я откланиваюсь, всего наилучшего.

Ободрённый сведениями о моем здоровье, месье Мартель объявил что ужин готов. Я помог Элизе принести в столовую комнату еду, которую она приготовила. Ужин начался с молитвы на французском языке. Её произнёс Пьер Мартель.

Прочитал он эту молитву нараспев, на какой-то красивый мотив, а Элиза ему подпевала в некоторых местах. После того, как мы сели, наступило тягостное молчание. Пьер Мартель строго посмотрел на меня и задал вопрос:

— Бертран, ответь, ты совсем забыл свою веру?

Я понял, что «да» это неправильный ответ. Взглянув ему прямо в глаза, я ответил:

— Верую в Господа нашего, Иисуса Христа. Но детали я не помню, это правда. Что вы от меня хотите, я ведь даже забыл напрочь своё имя и родной язык.

Месье Мартель кивнул головой и продолжил:

— Дьявол насылает на нас всяческие ухищрения, поэтому я должен спросить тебя вот о чем. Кого ты называешь главой нашей церкви?

Странно, но это я помнил. В «предыдущей» жизни я прочитал множество европейских трактатов по фехтованию, был поверхностно знаком с историей европы, войнами между католиками и протестантами, которые охватили большинство стран. Основные положения реформистской доктрины были мне также известны.

Во Франции протестантов, точнее кальвинистов, называли гугенотами. У них была очень сложная и драматическая история. Король, тот что правил при Ришелье и трёх мушкетёрах, все никак не могу запомнить его имя и порядковый номер, ввёл практику так называемых драгонад. В дома гугенотов подселяли «профессиональных соседей» — драгунов, и после серии дебошей хозяева принимали католичество, или бежали куда глаза глядят. Поэтому многие добропорядочные горожане-гугеноты тщательно скрывали свою веру, несмотря на Нантский эдикт, даровавший им право на вероисповедание.

Я посмотрел на Мартеля, на Элизу, на обстановку вокруг. Никаких икон, распятий. Молитва на французском языке. Я замер на мгновение, словно перед прыжком в воду. Интересно, они меня сразу сдадут местной охранке Ришелье, если я ошибся? А может зарежут ночью, если я отвечу не правильно, или всё-таки спишут на мой недуг?

— Глава нашей церкви Иисус Христос.

— Хорошо. Веруешь ли ты в то, что для спасения нужны вера и дела, или достаточно одной веры? Что ты помнишь о таинстве причастия? Считаешь ли уместными молитвы святым и Деве Марии? Допускаешь ли существование чистилища?

Однако, я попал в весьма трудное положение. Люди во время, в котором я оказался, относились к вопросам веры как к вопросам жизни и смерти буквально.

— Для спасения требуется только вера. Христос присутствует в хлебе и вине духовно. Молитвы святым и Деве Марии неуместны. Чистилище не существует.

Пьер Мартель ободряюще улыбнулся и заключил:

— Ну что же, я рад что ты не забыл основы. Теперь мы все можем со спокойной душой приступать к пище.

Ужин был простым, но сытным — похлёбка из чечевицы с копчёностями, хлеб, сыр и яблоки. Вино, в отличие от прежней кислятины, было густым и терпким. Месье Мартель ел не торопясь, его лицо было серьёзным. Элиза украдкой поглядывала то на него, то на меня. Я чувствовал, что назревает что-то важное.

— Бертран, — наконец, произнёс Пьер, откладывая ложку. — То, что случилось с тобой, это знак свыше. Последнее предупреждение. Твоя голова прояснилась, и это хорошо. Пора и нам прояснить наше положение.

Он обвёл взглядом столовую, его взгляд смягчился на мгновение.

— Этот дом, эта лавка. Всё это уже не моё. Контракт подписан, задаток уплачен.

Я перестал жевать, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Продан? Но почему?

— Потому что гугенотам в Париже делать нечего, — голос Мартеля был спокоен и твёрд. — Нантский эдикт это клочок бумаги, который кардинал в вот-вот порвёт. Драгуны в домах, поборы, унижения. Завтра они могут отобрать всё, не заплатив и су. Я не буду ждать, пока мою дочь оскорбят, а мою собственность сожгут. Мы уезжаем.

— Куда? — спросил я, хотя ответ был уже ясен.

— В Амстердам. Там жених Элизы, Якоб ван Дейк. Он хороший человек, преуспевающий торговец. Наша община там сильна. Я открою новое дело. А ты — он пристально посмотрел на меня, ты поедешь с нами. Это не обсуждается. Я дал слово твоему отцу.

Элиза, до сих пор молчавшая, тихо сказала:

— Отец все продумал, Бертран. У нас уже готовы документы, упакованы самые необходимые вещи. Слуг я распустила на прошлой неделе, под предлогом ремонта. Они уже в пути, ждут нас в Руане.

Вот так. Никакого выбора. Меня просто ставят перед фактом. Бежать из Франции. В Голландию. XVII век.

— Когда? — единственное, что я смог выжать из себя.

— Послезавтра, на рассвете, — ответил Мартель. — Мы покинем Париж как бы на прогулку за город, с минимумом вещей. Основной груз — образцы тканей, книги, деньги — уже отправлен с надёжными людьми. Нас ждут лошади в Сен-Дени. Далее — Руан, а оттуда морем в Амстердам.

— А что я буду делать в Амстердаме? — спросил я, чувствуя себя мальчишкой, которого отправляют в летний лагерь.

— Ты будешь работать, — Пьер Мартель не оставил места для фантазий. — Я не собираюсь содержать тебя, Бертран. Ты будешь помогать мне в делах. Учиться торговле. У Якоба есть связи в Ост-Индийской компании, там всегда нужны сильные и грамотные парни. Ты дворянин, умеешь обращаться с оружием, говоришь на хорошем французском. Это ценится. Ты не пропадёшь.

Он допил вино из своего бокала и посмотрел на меня с неожиданной теплотой.

— Считай это новым началом. Во Франции у тебя нет ни гроша, ни перспектив, только долги и опасность быть завербованным в какую-нибудь бессмысленную авантюру. В Голландии — порядок, дело, будущее. Я исполню свой долг перед твоим отцом, устроив тебя. Дальше — тебе решать.

Элиза положила свою руку на мою. Её прикосновение было лёгким и тёплым.

— Все будет хорошо, Бертран. Поверьте. Это шанс для всех нас.

Я откинулся на спинке стула, пытаясь осмыслить этот водоворот событий. Вчера — яхта, коньяк, море. Сегодня — вонючий Париж и амнезия. Завтра — бегство в неизвестность. Я посмотрел на решительное лицо Пьера Мартеля, на полные надежды глаза Элизы. Другого выбора у меня не было.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Я согласен. В Амстердам, так в Амстердам.

И тут меня осенило. Не «я вспомнил», а именно осенило, как вспышка. Я ведь изучал историю финансовых крахов. Тюльпановая лихорадка в Голландии. 3 февраля 1637 года. Цена на «Семпер Августус» на амстердамской бирже упала с тридцати тысяч гульденов до сотни. Да ведь это же практически сейчас! Грандиозный финансовый пузырь вот-вот лопнет! Я знаю это так же верно, как то, что владею мечом. Такие события происходят раз в сто лет, и это было первым. Месье Мартель был прав — это знак свыше. Такой шанс упускать было нельзя.

После ужина я поднялся в свою каморку и улёгся на кровать. Пережитое за день, а также осознание своей новой цели и выпитое за ужином вино, все это навалилось на меня и я уснул сном младенца.

Утро следующего дня было неожиданно спокойным и умиротворенным. Перекусив в тишине куском хлеба с сыром и запив его лёгким пикетом, я понял, что мне необходимо пройтись, подышать свежим воздухом, размять ноги. Не в вонючих трущобах, а там, где есть зелень и воздух, который можно вдыхать полной грудью, не морщась. Месье Мартель, занятый своими предотъездными хлопотами, лишь кивнул: «Да, это хорошая идея, Бертран. Пройдись до Пале Рояль, только не заблудись. Помни о завтрашнем рассвете».

Я вышел на улицу Сен-Дени и, следуя указаниям прохожего, вскоре оказался у садов Пале Рояль. Широкие аллеи, аккуратно подстриженные кусты, цветники. В воздухе витали запахи влажной земли и цветов, перебивавшие вездесущую городскую вонь. Солнце ласково грело спину, птицы щебетали в листве. В голове была приятная, светлая пустота, а в груди — надежда. Амстердам, тюльпаны, новая жизнь. Всё казалось возможным.

Я свернул на более узкую, уединённую аллею, надеясь найти тень, и замер. Впереди, спиной ко мне, стояла молодая женщина в элегантном платье из голубого шелка. Её путь преграждал взъерошенный юноша в потёртом камзоле, вооружённый огромной рапирой. Длиннющий клинок был явно ему не по руке. Неподалёку от женщины замер с рукой на эфесе пожилой мужчина, выглядел он ещё более нелепо чем нападающий. Даже с расстояния в десяток шагов я отчётливо видел как дрожат его ноги, а по лицу течёт пот.

Нападавший был настроен решительно и не злоупотреблял хорошими манерами.

— Кошелёк или жизнь, сударыня. Этот старый недоносок не защитит вас, это также верно как и то что в ином случае я убью вас. Ну же!

Судя по его фигуре, худой и жилистой, и тому, как он занял свою позицию, фехтовальщик он был неплохой. Какой-нибудь нищий шевалье из провинции, младший сын обедневшего рода, или дезертир. Он наконец увидел меня и уставился прямо мне в глаза. Я сам не заметил как мой меч оказался в руке.

— Эй ты, деревенщина. Даю тебе шанс — можешь уйти, я никому не скажу. Свой меч лучше продай старьёвщику, толку от него немного.

Однако я уже имел возможность убедиться насколько хорошо моё тело управляется с этим «бесполезным» одноручным мечом. В Париже, по-видимому, он воспринимался как анахронизм, но я знал его истинную цену. Убивать нападающего я не хотел, поскольку видел в нем скорее собрата по несчастью.

— Вижу, месье Не Запомнил Вашего Имени, хорошим манерам вы не обучены. Посмотрим, чему вас научит этот меч, — я подошёл поближе и сделал ещё несколько осторожных шагов в его сторону, меч обманчиво направлен вниз и слегка вправо.

Он не медлил ни секунды, его выпад был отличным и почти незаметным, острие рапиры полетело мне прямо в горло. Моё тело отреагировало само, сказались многие тысячи часов упорных тренировок. Я шагнул вперёд и вправо, в мёртвую зону его клинка, лезвие меча одновременно с поворотом корпуса ударило в его правую руку, и тут же, клянусь, я этого не хотел, совершив стремительную короткую дугу в воздухе за счёт изящного разворота кисти, перерезало ему горло, легко, словно бритва.

Он не крикнул, только издал короткий, удивленный хрип. Его рапира с грохотом упала на гравий. Он схватился за горло, из которого уже хлестала алая струя, со стоном осел на колени, а затем рухнул на бок. Его тело судорожно билось, он дёргал ногами, словно хотел убежать от смерти.

Я стоял, не в силах отвести взгляд от быстро растекавшегося по светлому гравию тёмного пятна. В горле пересохло. Это было не похоже на тренировку. Это была липкая, тёплая, пахнущая медью реальность. По законам жанра здесь надо было как следует проблеваться, ведь убивать мне ещё не приходилось. Я хотел в это верить. Но мой организм считал по другому. Я не чувствовал абсолютно ничего.

Крики пожилого мужчины привлекли внимание. К нам бежали люди, как я понял позднее — садовый пристав, следом два городских сержанта в синих плащах. Я стоял, не в силах отвести взгляд от тела и растекавшейся по гравию крови. Меч все ещё был зажат в моей руке.

— Святые угодники! — выдохнул один из сержантов, останавливаясь и окидывая взглядом сцену — дама в дорогом платье, дрожащий старик, я с окровавленным клинком и мертвец на земле. Его рука инстинктивно легла на эфес шпаги. — Что здесь произошло?

И тут заговорила женщина. Её голос вначале был тихим, сдавленным, но с каждым словом набирал силу и уверенность.

— Этот человек, — она указала на тело, стараясь не смотреть на него, — напал на меня. Угрожал рапирой, требовал кошелёк и драгоценности. Месье… — она на мгновение запнулась, не зная моего имени.

— Де Монферра, — автоматически подсказал я, наконец-то вытерев меч прямо о рукав дублета и вложив в ножны. Звук щёлкнувшей гарды прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.

— Месье де Монферра вмешался, чтобы защитить меня, — продолжила она, и теперь её тон стал чётким и ясным. Она повернулась к сержантам, и её осанка, прямой взгляд и дорогое платье делали своё дело. — Я, Анн-Мари д'Обинье, виконтесса де Ланжак, этот дворянин спас мне жизнь!

Один из сержантов, коренастый мужчина с проседью в усах, кивнул, снимая руку с оружия.

— Понимаем, мадам. Но здесь мёртвый человек. Правила обязывают нас составить протокол. Для отчёта. Убит человек, пусть и явно опустившийся. Без бумаг тут не обойтись.

— Разумеется, — виконтесса уже полностью овладела собой. Её движения были выверенными и спокойными, когда она достала из складок платья небольшую визитную карточку с оттиснутым гербом. — Чтобы избежать любых проволочек и кривотолков, я настаиваю, чтобы этим делом занялся комиссар Королевской Превотарии. Мой покойный супруг служил королю, и я уверена, что Превотария разберётся в этом быстрее и объективнее, чем городской суд. Будьте так добры сопроводить нас.

Сержант, взглянув на карточку, почтительно склонил голову.

— Как прикажете, мадам виконтесса. Комиссариат как раз на улице Сен-Жермен. Это недалеко. Прошу вас, месье, проследуйте с нами. Это чистая формальность.

Кабинет комиссара Жана-Батиста Робера в здании Превотарии был таким, каким и должен быть кабинет чиновника. За массивным дубовым столом под строгим взглядом короля, изображённого на портрете, сидел немолодой мужчина с усталым и проницательным лицом.

Он поднялся нам навстречу.

— Мадам виконтесса, — его голос был глуховатым и спокойным. — Мои соболезнования. Ваш супруг был храбрым офицером. Его потеря — горе для всей Франции. Прошу, присаживайтесь. И вы, месье.

Когда мы уселись, он не стал тянуть.

— Мне вкратце доложили. Будьте добры, мадам, опишите произошедшее для протокола.

Анн-Мари д'Обинье говорила холодно и чётко, это было свидетельство знатной дамы, чьё слово не подвергается сомнению.

— Этот грабитель угрожал мне смертью. Месье де Монферра, не колеблясь, встал на мою защиту. В завязавшейся схватке, защищая и свою жизнь, и мою, он был вынужден применить оружие. Он проявил доблесть, достойную дворянина. Я настаиваю на его немедленном освобождении и считаю, что корона должна быть ему благодарна.

Комиссар Робер кивнул, его взгляд скользнул по моей поношенной одежде и старому, но смертоносному мечу на моем боку. Он видел десятки таких молодых дворян без гроша за душой, но свидетельство виконтессы перевешивало все.

— Ваших показаний более чем достаточно, мадам. Месье де Монферра, вы свободны. Превотария считает этот инцидент исчерпанным. Протокол будет гласить, что вы действовали в защиту жизни и чести, и устранили опасного преступника. Королевская юстиция благодарит вас за службу.

У выхода нас уже ждала карета с фамильным гербом виконтессы. В мягком полумраке, обитый тёмным бархатом, я почувствовал, как лёгкая дрожь в руках наконец утихла, сменившись глубокой, всепоглощающей усталостью.

— Месье де Монферра, — виконтесса нарушила молчание. Её голос в замкнутом пространстве кареты звучал иначе — тише, без командных ноток. Она протянула мне небольшой, туго набитый кошелёк. — Прошу вас, не обижайтесь и не отказывайтесь. Это не плата. Честь не продаётся. Но вашу шпагу, несомненно, следует починить после сегодняшнего, а вам самому — она слегка поколебалась, подбирая слова, — не помешает обзавестись камзолом, более подобающему вашему положению. Двадцать пять ливров должны покрыть эти расходы. Она мягко, но непреклонно вложила кошелёк мне в руку. Её пальцы были холодными.

— Кроме того, — продолжила она, — мой брат, капитан гасконского полка Пьи-Сен-Желе, человек, разбирающийся в военном деле. Он оценил бы ваше умение обращаться со шпагой. Как только обстоятельства позволят, я была бы рада представить вас ему. Уверена, он найдёт для человека с вашими навыками достойное применение.

Я совершенно неожиданно оказался на пороге более сложной реальности, где одно невольное движение клинка не только отняло жизнь, но и открыло дверь в мир, о котором нищий провинциал Бертран де Монферра не смел и мечтать. И где планы о тихой жизни в Голландской Республике внезапно перестали казаться единственно возможной судьбой. Теперь у меня были деньги, покровительство знатной дамы и призрачный шанс на иную стезю. И плата за все это — одна чужая жизнь.