1635. Гайд по выживанию

Глава 17. 5 июля 1635. Дождь и тьма

Утро началось затяжным холодным, тоскливым ливнем. Дождь не хлестал, а сеялся с низкого, свинцового неба, превращая каналы в рябую, серую жесть, а кирпичные фасады — в мокрые, тёмные глыбы. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом древесного дыма и вездесущей теперь полыни.

Боль от недавних ушибов стала глухой, фоновой. Каждый шаг отзывался тянущим чувством в боку, где один из громил успел всадить короткий тупой удар. Физическую боль можно было терпеть. Хуже было другое — чувство мишени на лбу. Ощущение, что из-за каждого мокрого окна, из-за каждого поворота улицы за тобой следят. Я шёл к Сингелу, и стук каблуков по мокрой мостовой казался неестественно громким в шелесте дождя.

Лавка мадам Арманьяк в такой день казалась ещё более отъединённой от мира. Я позвонил у боковой двери — парадный вход был заперт. Мне открыла она сама, в тёмно-синем платье, почти чёрном при скудном свете. Её взгляд скользнул по моему лицу, задержался на жёлто-синем пятне у виска, на свежей царапине на шее. В её глазах не было ни тени удивления.

— Заходите, месье де Монферра. Нам надо поговорить.

Внутри пахло уксусом и крепким дымом можжевельника. В камине, несмотря на лето, тлели поленья, борясь с сыростью. Она провела меня в небольшую комнатку — свой кабинет. Здесь были книги в кожаных переплётах, тяжёлый дубовый стол, кресло с высокой спинкой и одна картина на стене — не пейзаж и не натюрморт, а тёмный, почти абстрактный этюд, где угадывались очертания скал и моря в шторм.

— Садитесь, — она указала на стул напротив своего кресла. — Пьер прислал записку. Он считает, что вы дошли до черты, где мои советы могут быть полезнее чем его.

Она говорила тихо, но каждый звук был отточен, как лезвие.

— Расскажите подробно. О сделке с де Клермоном, о визите Лефранка.

Я рассказал. Суть сделки, касающейся партии луковиц «Адмирал Лифкенс», реакцию де Клермона, предложение Лефранка и его слова о «месте в сети», об «интересах Франции», о «нерадивых сыновьях». И — нападение.

Она слушала, не двигаясь, только её пальцы слегка перебирали край чёрного кружева на манжете. Когда я закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и завыванием ветра в трубе.

— «Место в сети», — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала беззвучная, холодная насмешка. — Да, у них есть сеть. Паутина, сплетённая из золота, страха и верности кардиналу.

Она откинулась в кресле, и её взгляд ушёл куда-то в глубины её памяти.

— Филипп де Клермон. Вы видели его фасад. Галантный аристократ, коллекционер, дилетант от дипломатии. За этим фасадом — один из самых эффективных шпионов кардинала Ришелье. Его задача — не просто собирать информацию. Его задача — влиять. Контролировать голландцев, не нарушая формального мира. Перекупать, шантажировать, подставлять, создавать альянсы и так же легко их разрушать. Тюльпаны, картины — его хобби и прикрытие. Его настоящий товар — власть. Анри Лефранк — это его правая рука. Консильери. Верный пёс. Он находит слабости, просчитывает ходы, готовит почву. Именно он «обрабатывает» таких, как вы.

Она посмотрела на меня прямо.

— Вы правильно сделали, что отказали. О вас ещё не доложили в Париж, как об очередном агенте или информаторе. О неудачах не докладывают. Сейчас вы — потенциальный актив, человек, который может добыть нечто редкое, провести сложную сделку, предоставить нужную информацию. И одновременно вы — потенциальная угроза. Они предложили вам войти в их игру на их условиях. Вы отказались. Теперь вы — свидетель, который понимает слишком много, досадная помеха, проявившая свой характер.

— Нападение это их рук дело. Как Лефранк связан с немецкими наёмниками? — спросил я.

— Косвенно. Прямых приказов он не отдаёт. У Лефранка есть люди в порту, среди беженцев, среди бывших солдат. Немцы, швейцарцы, лотарингцы. Он бросает им намёк, кошелёк — и дело сделано. Запугать, покалечить, сделать послушным. Или просто убрать с дороги, если сопротивление окажется слишком сильным. Ваша проблема, Бертран, не в наёмниках. Вы это прекрасно понимаете.

Она произнесла это с ледяным спокойствием, словно констатируя погоду за окном.

— Тогда какой есть выход? — мой голос прозвучал менее уверенно, чем я ожидал.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как шелестит дождь за окном.

— Пока де Клермон в Амстердаме, вы в опасности, — холодно ответила она. — Пьер в опасности. Наша община здесь — тоже в опасности. Де Клермон уже слишком много знает о наших делах.

Она посмотрела в окно и сделала паузу, будто давая мне возможность осмыслить её слова.

— Эти господа считают себя неуязвимыми, но это не так. Глаза и уши есть не только у них.

Я смотрел на неё, и холодное понимание разливалось словно ртуть. Она не сказала «убейте их». Она нарисовала картину, где единственным логичным выходом было их исчезновение. Она предлагала знание об их слабых местах, о распорядке, о привычках.

— Вы говорите о невозможном. Они под защитой дипломатического статуса. У них охрана, связи.

Она встала, давая понять, что аудиенция окончена.

— Подумайте. Решение должно быть вашим. И последствия — тоже. Если решите остаться и бороться, приходите снова. Я предоставлю вам некоторые детали, информацию, которая будет очень полезна. Если решите бежать — что же, это тоже разумный выход, но делайте это быстро и навсегда. Больше мы не увидимся.

Я остался сидеть не шелохнувшись.

— Для себя я всё решил. Если у вас есть то, что мне поможет, выкладывайте. Поверьте, я оценил вышу откровенность и заинтересованность. Давайте не будем терять время.

Мадам Арманьяк слегка наклонилась ко мне, словно желая рассмотреть получше. Её серые глаза буквально впились в меня как иглы.

— Хорошо, перейдём сразу к делу. Сначала вопрос — как вы намерены это сделать, в общих чертах?

Все недомолвки были отброшены, как шелуха. И потом, мы ведь не чужие, гугенот гугеноту поневоле брат, или как оно там.

— Я думаю, что в городе это сделать невозможно. Надеюсь, эти господа могут себе позволить жить где-нибудь на лоне природы. Это было бы идеально.

Мадам Арманьяк снова села в своё кресло, не отводя от меня взгляда.

— Вы так рассуждаете, Бертран, как будто у вас есть опыт в таких делах. Согласитесь, это весьма необычно.

Я не стал думать ни секунды над ответом. Любая пауза будет истолкована как уловка, любая ложь будет распознана, в этом я не сомневался.

— В Париже, перед тем, как отправиться сюда, буквально за несколько дней до отъезда я потерял память. Говорят, меня выбросили из окна. Я почти ничего не помню о себе. Моё тело помнит больше, чем мой разум. Я убил человека, там, в Париже, за день до отъезда. Так что я не знаю, мадам Арманьяк, что говорит во мне — лимузенские жестокие нравы, голландский здравый смысл, возможно что-то ещё. Какая разница? Я готов рискнуть, вы почти ничего не потеряете, обещаю вам.

Она задумалась, продолжая сверлить меня взглядом.

— Хорошо, — отозвалась она наконец. — У де Клермона есть загородное поместье, в двух голландских милях на юг отсюда, вдоль Амстелской дамбы. Время от времени они там проводят время, де Клермон и Лефранк. Говорят, что это не просто деловые отношение, или дружба. Вы меня понимаете?

— Прекрасно вас понимаю, мадам Арманьяк. Два французских педика в загородном доме. Минимум охраны, я полагаю. Просто великолепно.

Мадам Арманьяк кивнула, по прежнему сверля меня своими глазами. На её сосредоточенном лице не проступила ни одна эмоция. Она что, мысли читает? Ну-ну.

— Охраны в самом деле немного — четверо. Всегда одни и те же люди. Они хорошо вооружены, если попробуете идти напролом — у вас не будет ни одного шанса. Если вас схватят, то в лучшем случае передадут властям, и те повесят вас как испанского шпиона. В худшем случае вас будут пытать, а потом вы исчезнете.

— Значит, мне надо пробраться незаметно. Выберу дождливую ночь.

Мадам Арманьяк вновь поднялась, подошла к столу и вытащила из ящика небольшую деревянную шкатулку. Затем снова задумалась на мгновение, и достала оттуда же маленький стеклянный флакончик на шнурке. Вернувшись на место, она протянула его мне.

— Держите. Это яд. Убивает быстро и безболезненно.

— Предлагаете мне их отравить?

— Нет, разумеется. Это для вас. Если попадёте в безвыходное положение, это избавит вас от мучений. Повесьте себе на шею.

Затем она протянула мне шкатулку.

— А вот это для дела. Откройте.

Внутри были два ключа на связке и серебряная монета.

— Это ключи от чёрного хода в загородном доме де Клермона, — мадам Арманьяк говорила теперь медленно, взвешивая каждое слово. — Он ведёт прямо в его комнату на втором этаже. Когда закончите там, оставьте на полу вот эту монету. Это серебряный португальский реал, отчеканен в Бразилии. У де Клермона очень напряжённые отношения со здешней сефардской общиной. Монета даст почву для размышлений голландцам и французам.

Инструктаж мадам Арманьяк о том, как найти поместье и подобраться к дому, был кратким, но предельно конкретным.

Я вышел обратно в дождь. Мадам Арманьяк не дала мне конкретного плана. Она лишь подтвердила диагноз и вручила лекарство, страшное и смертоносное.

Я шёл по пустынным улицам, и мысли выстраивались в чёткую, беспощадную логическую цепь. Бегство — это поражение, своего рода смерть души, вечная жизнь в ожидании удара в спину. Борьба по правилам невозможна, у врага этих правил нет.

Оставался только один путь. Тот, что пролегал в тени, куда не заглядывало солнце даже в самый ясный день. Путь, с которого нет возврата. Я не чувствовал холода. Я чувствовал холодную, расчётливую злость. Они разозлили не того человека. Они перевели игру в область крови и страха. Что ж. Они получат и то, и другое. Втройне.

Дождь не утихал, превратившись к вечеру в мелкую, назойливую морось, затянувшую мир серой движущейся пеленой. Отличная погода. Стража такую погоду не любит. Городские ворота, Амстелпорт, были ещё открыты, но часовые под навесом курили трубки, лениво покосившись на одинокую фигуру в длинном промасленном плаще с капюшоном. Мой вид не вызывал вопросов — ремесленник из предместий, подмастерье или просто чей-то бедный родственник, бредущий по своим надобностям. Скрытые по плащом, висели на своём обычном месте на поясе старый добрый меч и кинжал. Яд в маленьком флаконе жёг кожу на шее, ключи и монета лежали в потайном кармане у пояса.

Я миновал ворота, и Амстердам начал быстро сбрасывать с себя городскую кожу. Каменная мостовая сменилась утоптанной гравийной дорогой, которая уже через сотню шагов превратилась в грязную, разбитую колёсами колею. По обе стороны тянулись последние городские постройки — огромные каменные сараи, загоны для скота, дома красильщиков и кожевников, с которых даже дождь не мог смыть въевшийся едкий запах — дым сырых дров, навоз, щёлок. Собаки за изгородями хрипло лаяли на мой шаг.

Дорога пошла по верху Амстелской дамбы — широкой насыпи, сдерживающей капризную реку. Слева, в серой мгле, темнела широкая гладь Амстела, усеянная редкими огоньками рыбачьих парусных лодок, возвращавшихся домой. Справа расстилалась бескрайняя, плоская как стол польдерная земля — отвоёванная у воды пашня, прорезанная ровными, как по линейке, канавами и каналами. Ветра почти не было, и дым из труб редких ферм стлался длинными, низкими космами над сырой землёй, смешиваясь с туманом, поднимающимся от воды. Силуэты казавшихся теперь огромными мельниц темнели в наступающих сумерках где-то справа. Вдоль дороги и отводных каналов росли многочисленные деревья — ива, ольха. Время от времени встречались фруктовые сады. Вдоль Амстела тянулись заросли тростника в человеческий рост. Справа от дороги были разбросаны чьи-то богатые поместья — огромные чугунные ворота высотой в несколько метров, такие же чугунные заборы, начинавшиеся сразу за отводными каналами. В одном из них жил де Клермон. Мадам Арманьяк была уверена, что сегодня он и его дружок Лефранк будут дома.

Здесь царила иная тишина. Не городской гул, приглушённый дождём, а полная, почти осязаемая тишь, нарушаемая лишь хлюпаньем воды под сапогами и собственным дыханием под капюшоном. Воздух стал чище, он пах мокрой травой, илом и далёким дымом. Я шёл быстрым размеренным шагом, выдерживая ритм, который позволял не выбиться из сил за два часа пути. Ни страха, ни сомнений я не испытывал. Была только цель, маршрут, отпечатавшийся в голове и привычная тяжесть меча на поясе.

Иногда на дороге попадались встречные — повозка, гружённый бочками, пара всадников, спешащих сквозь непогоду в город. Я отворачивался, прикрывая лицо, и они проходили мимо, не останавливаясь. В такую погоду каждый думал о своём очаге. Дорога тонула в грязи, по краям её подпирали заросли ольхи и ивы, с которых холодными каплями лилась накопленная за день влага. Время от времени в темноте вспыхивали огоньки одиноких ферм — жёлтые, манящие квадратики окон, такие далёкие и чужие.

Вскоре, в плотных сумерках, я увидел то, что искал. На небольшом возвышении, в отдалении от дороги, стоял тёмный силуэт загородного дома. Не крепость и не дворец, а именно дом зажиточного горожанина или мелкого дворянина — двухэтажное здание из тёмного кирпича с высокой, крутой черепичной крышей и несколькими фронтонами. К нему вела узкая, частная дорожка, обсаженная с обеих сторон стройными, мокрыми от дождя липами. В двух окнах первого этажа горел свет — тёплый, масляный, радужный, пробивающийся сквозь залитые дождём стёкла. Отсюда охраны не было видно. Но я знал — она есть. Я мельком взглянул на металлическую табличку у ворот, название поместья было правильным. Останавливаться я не стал и прошёл мимо, следуя инструкциям мадам Арманьяк.

Я свернул с дороги и, пригибаясь, двинулся по сырому лугу, огибая владения с юга. Земля чавкала под ногами, высокая трава хлестала по голенищам, цепляясь за плащ. С этой стороны к забору примыкал небольшой сад — не партерный, а скорее плодовый, с рядами кустов и деревьев. Хорошее прикрытие.

Скрываясь за толстым стволом яблони, улёгшись в пропитанную водой траву, я провёл первую рекогносцировку. Чугунная решётка забора позволяла все видеть, но перебраться через неё было невозможно. Никаких завитушек и орнаментов, просто ряды трёхметровых прутьев, воплощение голландского практицизма. Охрана. Их было четверо, как и говорила мадам Арманьяк. Один — курил под навесом у бокового крыльца, откуда, судя по всему, был вход для слуг. Второй неспешно обходил дом по периметру, его фонарь бросал на мокрые стены прыгающие, беспокойные тени. Ещё двое находились внутри, в прихожей или у главного входа. Одного я видел в окно, второй на несколько минут вышел под навес, перекинуться парой слов с патрульным. График обхода был неторопливым и предсказуемым. Дождь и скучная ночная вахта делали охранников не столько бдительными, сколько терпеливыми.

Сердце билось ровно и сильно. Это был не страх, а сосредоточенность. Я отодвинул капюшон, давая ушам уловить все звуки — плеск воды в канаве за садом, редкие обрывки французской речи.

План был прост. Ждать. Убедиться что де Клермон и Лефранк на месте. Затем перебраться через забор с дальней стороны поместья. Там, скрытая за рядами лип, была простая кирпичная стена. За ней, внутри — яблоневый сад. Дождаться, когда патрульный завершит очередной круг и ненадолго остановится под навесом, чтобы перекинуться словом с тем, кто курит. Используя этот момент, бесшумно преодолеть последние метры открытого пространства между садом и стеной дома. Там, в глубокой тени, судя по описанию, должна была быть та самая дверь.

Я лежал, прислонившись головой к дереву. Влага уже пропитала плащ насквозь, холодя кожу. Лишь лёгкое давление флакона на кожу напоминало о времени. Минуты тянулись, отмеряемые падающими каплями с листьев и медленными шагами патрульного. Я был невидимкой, тенью, частью дождя и ночи. В этой липкой, холодной темноте не было ни Бертрана де Монферра, ни человека из будущего.

Время растянулось, как смола. Я слился с холодом, с дождём, с ритмом патруля. И тут новый звук врезался в монотонную ткань ночи — отдалённый, но чёткий стук копыт по грязной дороге. Один всадник.

Он подъехал к чугунным воротам, не спешиваясь. Охранник изнутри — тот, что из прихожей — вышел, быстро добежал до ворот, щёлкнул огромным замком, и створки со скрипом отворились. При свете фонаря я узнал Анри Лефранка. Он был в дорожном плаще, лицо жёсткое и сосредоточенное. Не похоже на человека, едущего на любовное свидание.

Через минуту свет в прихожей стал ярче, дверь открылась, и на порог вышел сам де Клермон. Он был в домашнем камзоле, без парика, с бокалом в руке. Его голос, чуть гнусавый, долетел сквозь шум дождя:

— Ну наконец-то, Анри! Я уже начал думать, что ты утонул в этой голландской жиже. Идём внутрь, тут сквозняк ледяной.

— Были задержки у портового пристава, — отозвался Лефранк, слезая с лошади и передавая поводья охраннику. — Но новости того стоят.

Их взаимодействие было лишённым какой-либо интимности, чисто деловым и даже слегка официальным. Педант и его преданный пёс. Возможно, мадам Арманьяк ошиблась, или это была грубая манипуляция с её стороны. Как будто педиков убивать легче. Какая разница. Для меня сейчас это было не важно. Они были в одном месте. Это всё, что имело значение.

Моё восприятие заострилось до предела. Мир сузился до поля зрения, слуха и тактильных ощущений. Я видел не просто капли на листьях, а траекторию их падения. Слышал не просто дождь, а разницу в звуке между его попаданием в грязь, в траву и в лужицу у фундамента дома. Я чувствовал биение собственной крови в висках как удары далёкого барабана, задающего ритм всему действу.

Патрульный завершил круг и замер под навесом, закуривая. Второй что-то говорил ему, посмеиваясь. Их внимание было приковано друг к другу и к мнимой теплоте навеса.

Пора.

Я отполз от яблони глубже в темноту, к тому месту, где по описанию мадам Арманьяк, высокая кирпичная стена соседствовала с чугунной решёткой. Так и было. Кирпич был старый, с выбоинами и трещинами. Через минуту я был наверху, замирая на мгновение, чтобы осмотреться. Ни тревоги, ни окриков. Я спрыгнул в мягкую, мокрую землю яблоневого сада.

Отсюда дом казался ближе. Чёрный прямоугольник с тёплыми глазами-окнами. Я двинулся от дерева к дереву, от тени к тени. Моё тело работало само, без команды, выбирая маршрут, замирая в такт порывам ветра, маскируя шорох плаща под шум листвы. Двадцать метров открытого пространства у задней стены я преодолел рывком после того как патрульный завершил очередной круг и скрылся за углом.

Я прижался к холодному, мокрому кирпичу. Здесь, в неглубокой нише, была дверь. Небольшая, дубовая, обитая полосами кованого железа. Я вытащил ключи. Первый не подошёл. Второй вошёл в скважину с тихим, масляным щелчком. Я повернул его, прислушиваясь. Механизм сдался почти беззвучно.

Войдя внутрь, я снял сапоги, скинул пропитанный водой плащ. Медленно, плавно вытащил меч из ножен. Лезвие не издало ни звука. Перевязь с ножнами легла на пол, кинжал остался висеть на поясе. Холодное дерево ступеней обожгло босые ноги. Я шагнул в абсолютную темноту, пропитанную запахами старого камня, пыли и сухого дерева. За мной тихо щёлкнул замок.

Внутри было тесно. Узкий коридорчик без единой двери. Прямо передо мной — крутая, почти вертикальная деревянная лестница, ведущая наверх. Света не было. Я положил руку на стену и начал подниматься, ступая не на середину ступеней, где они могли скрипнуть, а по самым краям, у стены, где крепление было надёжнее. Каждый шаг был отдельным решением. Дыхание я замедлил до почти неощутимого.

Наверху была ещё одна дверь. Из-за неё доносились голоса. Де Клермон и Лефранк. Обсуждали кого-то — торговца из Данцига, его долги, его уязвимости. Деловые, спокойные, уверенные в своей безопасности голоса хищников, планирующих очередной захват.

Я выдохнул, выпустив из лёгких всё. Всю суету, все мысли. Осталась холодная пустота, наполненная только целью.

Первый ключ в связке был от этой двери. Я вставил его, чувствуя пальцами каждую насечку. Повернул. Медленно, плавно, бесшумно, растянув это движение на бесконечные несколько секунд. Теперь дверь была открыта.

Я толкнул её и вошёл.

Комната. Кабинет или будуар. Книжные шкафы, тяжёлый стол, два кожаных кресла у камина, где горели поленья. Де Клермон сидел почти лицом ко мне, повернув голову. Лефранк стоял вдали, у стола. Его глаза, встретившиеся с моими, расширились не от страха, а от чистой, животной ярости и мгновенного понимания.

Я сделал один длинный, стремительный выпад. Всё тело стало остриём меча. Лезвие вошло в горло де Клермона. Он издал хлюпающий, булькающий звук и попытался встать. Я со всей силы ударил его ногой в живот, выдернув клинок. Он упал в кресло как тряпичная кукла, сложившись пополам. На пол хлынула чёрная в сумерках кровь.

Лефранк уже двигался. Его рука метнулась к элегантной рапире, висевшей на стуле. Он выхватил её, срывая ножны, и принял стойку. Его лицо было искажено не страхом, а холодной, профессиональной ненавистью. Никаких вопросов, никаких слов. Только смерть. Все происходило в полной, абсолютной тишине. Откуда-то снаружи донёсся невнятный вопрос охранника и хриплый смешок в ответ.

Лефранк атаковал первым. Молниеносный, точный укол. Французская школа — изящно, смертоносно, рассчитано на дуэль. Я не отступал. Я ринулся внутрь его атаки, под лезвие, как учили когда-то давно не то в Лимузене, не то на другой стороне времени. Итальянская школа. Поймать противника на его движении, выиграть темп, вместить в одно действие защиту и атаку.

Мой меч со звоном принял на себя удар его рапиры, парируя, а лезвие, словно змея скользнуло вдоль его руки, распоров рукав его рубашки и окрасив белоснежную ткань алым. Он дрогнул, отшатнулся. Его рапира описала дугу, пытаясь рассечь мне лицо. Я пригнулся, почувствовав, как сталь прошелестела в сантиметре от уха, мой клинок снова принял и слегка перенаправил его удар, я резко сместился вперёд и всадил острие ему под углом сверху вниз, на пять сантиметров ниже ключицы, прямо в сердце.

Он замер. Выпустил рапиру. Она звякнула о пол. Его глаза, полные невероятного изумления, смотрели на меня. Он прошептал что-то, возможно, проклятие. Затем словно осёкся, и его тело тяжело рухнуло на ковёр.

Тишина. Только треск поленьев в камине и моё собственное дыхание. Запах крови, едкий и медный, заполнил комнату. Лефранк лежал в неестественной позе, остекленевшие глаза смотрели в потолок с выражением глупого удивления. Де Клермон свернулся калачиком у моих ног. Всё было кончено. Меньше минуты. Тихий ад в изящном будуаре.

Я вспомнил про монету. Вытащил её из кармана. Португальский реал, чужой, экзотический. Бросил её на пол, между двумя телами. Пусть ломают голову.

Я подошёл к двери, прислушался. В доме царила тишина. Заперев за собой дверь, я спустился по лестнице. Накинул ножны, набросил плащ на плечи, обулся. Щёлкнул замком и вышел в холодные, дождливые объятия ночи. Обратный путь был лишь механическим перемещением в пространстве.

Я шёл по дамбе, и дождь барабанил по ткани плаща. Внутри меня была пустота. Тишина после грома. Я не чувствовал триумфа. Не чувствовал ужаса. Я чувствовал лишь ледяную, абсолютную завершённость. Змею обезглавили. Цена была уплачена.

Когда я добрался до города, Амстелпорт уже был закрыт на ночь. Я нашёл лазейку в старом, полуразрушенном участке стены у мельницы, известном тем, кто не хотел платить за вход после заката. Я вернулся в спящий, напуганный чумой Амстердам тем же призраком, каким и вышел.

Тело требовало отдыха. Разум молчал. Было только одно знание — игра изменилась навсегда. И я сделал в ней ход, который невозможно было отыграть назад.