1635. Гайд по выживанию

Глава 5. Июль 1634. Путь до Амстердама

Грейт-Ярмут остался за кормой, утонув в предрассветном тумане, словно мираж. Конвой, похожий на гигантскую гусеницу, поймав долгожданный попутный норд-вест, ринулся на восток, в объятия открытого моря. Последний клочок суши, плоский болотистый берег Норфолка, медленно растворился в молочно-белой дымке.

Теперь нас окружала лишь бесконечная серая пустота, в которой небо и вода сливались в единое, безразличное целое. «Зефир», казавшийся прежде таким внушительным, теперь ощущался скорлупкой, брошенной в гигантскую чашу. Лёгкая зыбь сменилась мерной качкой — корабль то медленно вздымался на водяной холм, с которого открывалась панорама такого же серого, бесконечного моря, то с размаху проваливался в ложбину, где стены воды по бокам на миг скрывали от нас соседние суда.

Воздух стал густым, солёным, обжигающим губы. Ветер свистел в такелаже, завывая в немыслимых тональностях. Большие волны, порождения далёкого шторма, о котором говорил ван Хорн, не были яростными, они были безразличными. Они накатывали на «Зефир» с неумолимой силой.

Элиза не показывалась на палубе. Пьер Мартель, бледный и молчаливый, изредка выбирался из каюты, чтобы глотнуть свежего воздуха и обменяться парой слов с капитаном. Команда, обычно разговорчивая, притихла. Каждый был занят своим делом, лица стали напряжёнными, взгляды — пристальными. Они всматривались в горизонт, но не с любопытством, а с настороженностью. Опасность здесь была повсюду.

На вторые сутки перехода, когда нервное напряжение достигло пика, наблюдатель на марсе пронзительно крикнул что-то вниз. Почти сразу на палубе, словно из-под земли, вырос угрюмый силуэт капитана ван Хорна. Он прошёл к корме и, достав свою подзорную трубу, долго и молча смотрел по направлению, указанному матросом.

— Два паруса, — коротко бросил он, опуская трубу. — Идут на сближение.

По палубе пробежала волна мгновенной, холодной мобилизации. Снова заскрежетали тали, с орудий сорвали брезент. Это был отлаженный ритуал, доведённый до автоматизма.

Я стоял у фальшборта, вцепившись в него пальцами, и пытался разглядеть хоть что-то в серой мгле. Сначала я видел лишь волны. Потом мои глаза смогли различить две крошечные, бледные точки на стыке неба и воды.

— Капитан, — обратился я к ван Хорну, который, не отрывая трубы от глаз, отдавал тихие, чёткие распоряжения своему помощнику. — Как вы определяете, свои это или чужие?

Капитан на мгновение опустил трубу и бросил на меня короткий взгляд.

— Мы говорим с ними на языке флагов, месье де Монферра, — он почти усмехнулся. — Используем кодовую таблицу.

Ван Хорн вытащил из внутреннего кармана своего камзола небольшую книжку, отпечатанную на грубой пожелтевшей бумаге, страницы которой были испещрены столбцами цифр и букв.

— Таблица сигналов, — пояснил он, видя моё недоумение. — Меняется каждый месяц. Сегодняшний число — смотрим по столбцу. Вопрос с флагмана будет таким. — Он ткнул пальцем в одну из строчек. — Ответ — таким.

Я смотрел на эту примитивную табличку, и меня охватило странное чувство. Такая простая вещь была мощнее любой пушки, потому что позволяла отличить друга от врага, жизнь от смерти. У этих людей помимо бирж и банков, выходит, уже была система идентификации «свой-чужой», основанная на сложном административном механизме, отлаженном как часы. Теплившееся где-то в глубине души превосходство человека из двадцать первого века растворялось как песчаный замок, смытый приливом.

На флагмане «Де Энхорн» взвился сигнальный флаг. Наступили мучительные минуты ожидания. Незнакомцы приближались. Это были два низкобортных, стремительных корабля, явно военного вида. На их мачтах тоже взвились флаги. Я не сводил с них глаз. Капитан ван Хорн, прищурившись, смотрел в трубу, сверяя увиденное с таблицей.

— Ну? — не выдержал я.

— Голландские, — отрывисто бросил капитан, и его плечи чуть расслабились. — Патруль из Энкхейзена. Все в порядке.

Патрульные корабли, лёгкие и быстрые, прорезали воду в полумиле от нашего конвоя и сменили курс, растворившись в серой дымке так же, как и появились.

Я остался будто один на всем корабле, глядя на пустой горизонт. Исчезновение берега, эти большие волны, томительное ожидание и внезапная разрядка от встречи с голландским патрулём — все это сложилось в единую картину. Этот мир был жесток, полон опасностей, но в нем существовали свои строгие правила, своя логика, свои способы выживания. И я, с моими знаниями о будущем, был здесь всего лишь пассажиром на утлом судёнышке, чья судьба зависела от ветра, воли капитана и пёстрой тряпки, поднятой на мачте.

После ухода патруля, когда адреналин растаял как морская пена, наступила гнетущая, звенящая пустота. Монотонность качки, сливавшая часы в одно серое пятно, стала невыносимой. Мозг, лишенный привычных ориентиров, жаждал хоть какого-то порядка.

Опасность миновала, но оставила после себя не облегчение, а вакуум. Я пытался заставить свой мозг работать. Он, не привыкший к такой тотальной, лишённой цифровых меток пустоте, буксовал. Я начал считать — сначала секунды между скрипами корпуса, потом волны, накатывающие на борт. Сбивался и начинал сначала. Это был слабый, жалкий ритуал, попытка навязать хаосу хотя бы видимость порядка.

Я поймал себя на том, что ищу в кармане несуществующий телефон, чтобы проверить время, узнать что-нибудь, отвлечься на всплывающее уведомление. Но в кармане была лишь грубая шерсть камзола да несколько серебряных монет. Я был отрезан не только от берега, но и от самого потока времени, к которому привык. Здесь время текло иначе — его мерой были удары волн, путь солнца, скрывающегося за свинцовыми тучами, усталость в костях. Я был слепым в этом потоке.

И тогда, в отчаянии от этой слепоты, я попытался провести инвентаризацию. Не вещей — их у меня было до обидного мало, — а самого себя. Что у меня было?

Во-первых, знание. Обрывочное, учебное, но знание. Я знал, что впереди — Амстердам, ворота Европы, ключ к мировой торговле. Я знал о тюльпанах, о грядущей лихорадке, о том, цены на какие луковицы взлетят до небес. Это была карта сокровищ, нарисованная в моей голове. Но карта — не сам клад. Чтобы до него добраться, нужны были грубые материальные вещи — кирка, лопата, телега. У меня не было ничего, кроме самого факта знания. И само это знание было хрупким, как та таблица сигналов ван Хорна. Любое событие, о котором я даже не мог помыслить, могло изменить ход истории, оставив меня с фантомом воспоминания о будущем и пустыми карманами.

Во-вторых, личина. Я был «месье де Монферра», дворянин, пусть и обедневший, к тому же — гугенот. Эта маска пока держалась. Мартель, кажется, принимал её. Элиза — тем более. Но маска — это нагрузка. Каждое слово, каждый жест нужно было сверять с невидимым эталоном, о котором я имел лишь смутное представление. Я уставал от этой игры больше, чем от качки.

В-третьих… в-третьих, ничего. Ни связей, кроме этих случайных попутчиков. Ни навыков — я умел сражаться на шпагах, вроде бы знал пару иностранных языков, вот и все. Я не знал тонкостей коммерции XVII века, не знал как покупать хлеб в булочной, как правильно завязывать чертовы завязки на проклятых штанах. Моя наука, моя логика будущего разбивались о простую реальность. Я был интеллектуальным калекой в мире, где ум должен был быть прикладным, острым, как мой меч, которым я так легко перерезал горло тому бедолаге в Париже.

Мои шансы? Если бы это была компьютерная игра, шкала бы моргнула красным — «Критически низко». Я зависел от ветра и воли капитана. От расчётов Пьера Мартеля. От благосклонности слепого случая. Одно сумасшедшее волнение, один пиратский корабль, одна ошибка лоцмана в этих водах — и конец. Моя история, моё знание будущего испарились бы, как брызги за кормой.

Но был и другой расчёт, холодный, почти бесчувственный. Я выжил уже несколько раз. Пережил шок перемещения, не выдал себя сразу. Моё тело пока что держалось. Мой мозг, хоть и буксовал, искал опоры.

Моя главная слабость — моя инаковость. Но в ней же, возможно, таилась и сила. Я смотрел на всё иными глазами. Я видел систему там, где местные видели лишь порядок вещей. Таблица сигналов поразила меня не как инструмент, а как принцип. Может, и тюльпаны я смогу увидеть не просто как цветы или товар, а как тот самый «сигнальный флаг» в мире финансов, который никто вокруг ещё не умеет читать. Если, конечно, успею научиться читать сам мир вокруг.

Этот мир был жесток, но логичен. Он не прощал слабости, но уважал расчёт и полезность. Чтобы перестать быть балластом, мне нужно было стать полезным. Не просто пассажиром с секретом, а человеком, который может что-то дать, предвидеть, посоветовать. Сначала Мартелю. Потом, возможно, другим. А для этого требовалась почва — доверие, репутация, понимание правил игры. Шаг за шагом.

Я отвернулся к морю. Серое на сером. Но теперь, всмотревшись, я начал различать оттенки. Не просто «серая пустота», а сотни оттенков — свинцовый блик там, где туча тоньше, зеленоватый отсвет глубин здесь, молочно-белая пелена у горизонта. Море было не пустым. Оно было полным, бесконечно сложным, просто мой взгляд не умел этого видеть. Как и мой ум не умел читать сигнальные флаги или чувствовать направление ветра кожей.

Элиза так и не вышла на палубу. Раз или два я видел Пьера Мартеля — он молча прохаживался от грот-мачты к шкафуту и обратно, его деловая хватка и расчётливость оказались бесполезны в этом царстве стихии и ожидания. Он был не в своей тарелке, и это странным образом успокаивало — я был не одинок в своей беспомощности.

Постепенно ветер стихал, его свист в такелаже сменился низким, протяжным гулом. Волны, все ещё большие, но лишённые гневной энергии, теперь не били в борт, а качали с ленивой силой, словно убаюкивая. Это была не ласка, а равнодушие иного рода. И в этом равнодушии была своя, пугающая стабильность.

Я простоял так, наверное, ещё час. Мои мысли, наконец, перестали метаться. Они просто текли, как вода за бортом, бессвязные и тяжёлые. Я не заметил, как сжал в кармане монету до боли в пальцах. Это было первое осознанное физическое ощущение за много часов — маленькая точка боли в море онемения. Я разжал пальцы, вынул монету. Простой серебряный су. Отчеканенный при Людовике, чьё солнце здесь, в Северном море, ничего не значило.

Я глубоко вдохнул. Воздух по-прежнему был густым, солёным, обжигающим. Но теперь я чувствовал в нем не просто враждебность, а вызов. Этот мир не собирался под меня подстраиваться. Значит, это должен был сделать я.

Прошло ещё несколько бесконечно долгих часов, заполненных скрипом корпуса, свистом в снастях и напряжёнными взглядами в серую пелену горизонта. А потом — случилось чудо.

Сначала это была лишь полоска по правому борту — чуть более тёмная, чуть более плотная, чем линия между небом и водой. Кто-то из матросов на баке радостно выкрикнул одно слово, которое тут же подхватили, и оно прокатилось по палубе, как весенний ручей: «Земля!»

Туманная полоска медленно наливалась объёмом и цветом. Из серой она стала коричневато-зеленой. Это были невысокие, плоские дюны Кеннемерланда, увенчанные частоколами ветряных мельниц, чьи непрерывно вращающиеся крылья были похожи на гигантские кресты, вбитые в край света. Левее, чуть впереди, вырисовывался низкий, песчаный остров — Тексель, страж ворот внутреннего моря Зейдерзе.

По конвою прокатилась почти физически ощутимая волна облегчения. Напряжённые спины матросов расслабились. Послышались сдержанные смешки, короткие переклички. Капитан ван Хорн, стоя на мостике, что-то сказал своему помощнику, и тот широко улыбнулся. Даже суровое лицо самого капитана смягчилось, морщины у глаз разгладились. Самый опасный участок пути остался позади.

Конвой, сбившись ещё теснее, как овцы у входа в загон, начал медленный, церемонный маневр входа в воды залива. Впереди, у песчаной косы острова, виднелась деревушка, а перед ней — целая флотилия ожидающих маленьких шлюпок. Лоцманы.

Наш «Зефир», как и другие флейты, отдал якорь на рейде. Вскоре к борту причалила узкая, вёрткая лодка. Из неё на палубу ловко вскарабкался сухощавый человек в тёмно-зелёном камзоле, с остроносым, обветренным лицом и пронзительными голубыми глазами. Он коротко перекинулся с ван Хорном на своём хриплом, гортанном наречии — они явно знали друг друга. Это был лоцман из Энкхейзена, Янсен.

— Теперь он хозяин на палубе, — пояснил нам капитан, кивнув в сторону новоприбывшего. — До Амстердама руль и карта — его. Он знает каждую отмель в этом проклятом внутреннем море.

Янсен, не теряя времени, развернул на крышке люка свою карту. Я не удержался и подошёл ближе, делая вид, что смотрю на приближающийся берег. То, что я увидел, заставило моё сердце учащенно биться. Это была не карта Нидерландов в моем, привычном понимании. Это была карта архипелага.

В центре листа зияла огромная, неправильной формы синяя плешь — Зейдерзе, настоящее внутреннее море, разъедавшее северную часть страны. Амстердам ютился на его южном берегу, едва выше уровня воды, защищённый дамбами. Утрехт, Гелдерн, Оверейссел, Фризия — все эти провинции находились на берегах общей водной глади, которая и связывала, и разъединяла их.

Лебёдки снова загрохотали, поднимая якорь. Под руководством лоцмана Янсена «Зефир» плавно вошёл в проход между отмелями и начал свой путь на юг, вдоль берега залива. Пейзаж был сюрреалистичным и завораживающим.

Справа по борту тянулись бесконечные, плоские как стол луга — польдеры, отвоёванные у моря и опутанные сетью каналов. Они лежали ниже уровня воды в заливе, и лишь тонкие линии дамб, увенчанные рядами ив, отделяли это рукотворное зелёное спокойствие от серой, беспокойной стихии. На этих дамбах, как часовые, стояли ветряные мельницы — не для помола зерна, а для откачки воды. Их крылья лениво поворачивались, борясь с вечной угрозой затопления. Это был гигантский, дышащий механизм, в котором участвовала вся страна.

На берегу, утопая в утренней дымке, виднелись силуэты городов — Хорн, Энкхейзен. Высокие шпили церквей и мачты кораблей у причалов отражались в спокойной теперь воде. Воздух, ещё недавно пахнущий лишь солью и смолой, теперь нёс сложный букет запахов — травы, торфа, дыма очагов.

Я стоял, прислонившись к мачте. Усталость, страх, напряжение — все это отступало, сменяясь жгучим, почти физическим любопытством. Вот он — новый мир. Не абстрактная «Голландия» из учебников, а живой, дышащий организм, хрупкий и невероятно могущественный одновременно. Мир, построенный не на шпаге и родословной, а на дамбах, корабельных парусах и трезвом расчёте. Мир, где моя тайна — знание о тюльпанах — могла либо стать ключом к несметным богатствам, либо, как тот песок под дамбами, в любой момент поплыть у меня из-под ног.

«Зефир», ведомый уверенной рукой лоцмана, скользил все дальше на юг. Впереди, в конце длинного, прямого как стрела канала, уже угадывался силуэт Амстердама. Не город ещё, а лишь тёмная гряда на горизонте, увенчанная лесом мачт.

На палубе собрались все. Пьер Мартель, с лицом, на котором усталость наконец сменялась сосредоточенным ожиданием, опирался на фальшборт. Рядом стояла Элиза, бледная после дней качки, но теперь с горящими глазами. Её платье трепал свежий ветер с залива. Даже слуги с детьми вылезли из тесного трюма — братья Жан и Гильом с жёнами, и их ребятня, которая, забыв страх, азартно тыкала пальцами в появляющиеся чудеса.

— Смотри, папа, мельница! Ещё одна! И вон там — целых три!

— Мама, а это что за кораблик, совсем маленький?

— Господи, — прошептала жена Гильома, крестя себя, — земля-то какая плоская. Словно блин на сковороде. Того и гляди, все под воду уйдёт.

Пьер Мартель обернулся ко мне, и в его взгляде читалось гордое удовлетворение человека, который ведёт дело к успешному завершению.

— Ну вот, Бертран, мы на месте. Видишь? — Он широким жестом обвёл горизонт. — Их настоящие крепости — вот эти корабли. Их дворянство — купцы в скромных камзолах. И их золото течёт не из рудников, а с этих причалов.

Элиза, ловя мой взгляд, восторженно улыбнулась:

— Совсем не похоже на Париж, правда? Здесь такой свежий воздух. И все такое необычное.

Она была права. По мере того как «Зефир», ведомый лоцманом, поворачивал в последний, широкий канал, ведущий прямо к городу, панорама Амстердама вырастала из плоского пейзажа во всей своей оглушительной мощи.

Сначала это был просто лес мачт. Сотни мачт, теснящихся у бесконечных деревянных причалов и вдоль каналов, врезавшихся в самую сердцевину города. Они стояли так густо, что, казалось, по ним можно было перейти с корабля на корабль, не замочив ног, до самого горизонта. Среди знакомых силуэтов флейтов виднелись более тяжёлые очертания океанских кораблей Ост-Индийской компании, их борта, почерневшие от долгого плавания, вздымались вверх, высокие, как башни. Возле них сновали бесчисленные лодки и лёгкие галиоты.

Сам город казался низким, приземистым, распластанным по воде. Но это впечатление было обманчиво. Его силуэт определяли не башни соборов, а островерхие фронтоны складов, строгие шпили ратуши и Вестеркерка, и бесчисленные ступенчатые крыши домов, выстроившиеся в ровные, геометрически точные линии вдоль каналов. Все было пронизано водой. Каналы — Херенграхт, Кейзерсграхт, Принсенграхт — лучами врезались в город, и в их зеркальной глади, окаймлённой рядами стройных деревьев, отражались аккуратные кирпичные фасады с огромными окнами. Это был не город-крепость. Это был город-склад, город-счетная книга, выстроенный с холодной, рациональной красотой.

Воздух гудел, как гигантский улей. Сотни голосов на десятке языков сливались в непрерывный гул — окрики грузчиков, скрип лебёдок, бой часов на башнях, лай собак, отрывистые команды с кораблей. И запахи. Запахи затмевали все, что я знал до сих пор. Резкая вонь рыбьих кишок и соли от бочек с сельдью, сладковатый дух гвоздики и корицы, аромат перца, едкий запах дёгтя и пеньки, дым от тысячи труб, и над всем этим — тяжёлое, влажное дыхание торфа и воды.

У причалов кипела работа, сравнимая разве что со строительством Вавилонской башни. Краны, похожие на гигантских деревянных журавлей, выгружали из трюмов тюки с шерстью, бочки с вином, ящики с фаянсом. Грузчики в широкополых шляпах, согнувшись под неподъемной тяжестью, сновали по шатким сходням. В стороне дымили верфи, где на стапелях рождались новые корабли, и звон топоров по дереву бился в такт с грохотом бочек.

— Ну что, месье де Монферра? — раздался рядом спокойный голос капитана ван Хорна. — Добро пожаловать в Амстердам. Центр мира. По крайней мере, так мы сами считаем.

Я не мог ничего ответить. Я просто смотрел. Этот порт, этот город не просто принимал нас. Он поглощал. Он был живым организмом, чьё сердцебиение — звон монет на Бирже, а кровь — товары со всей планеты.

Конвой медленно рассыпался, суда одно за другим отворачивали к своим причалам, к своим конторам. «Зефир» направился к своему месту у одной из бесчисленных пристаней. Путь был окончен.