1635. Гайд по выживанию

Глава 16. 1 июля 1635. Подтекст

Первое июля принесло тягучее, липкое затишье. В опустевшей конторе звук моего пера казался невероятно громким. Якоб уехал в Бемстер, к Элизе и Пьеру, оставив мне ключи, книги и чувство странной, полной ответственности. Я был сторожем в опустевшей крепости.

Именно в такое утро, когда даже шум с каналов казался приглушённым, без предупреждения появился визитёр, словно возник из влажного воздуха. Это был молодой человек, одетый с неголландской элегантностью. Тёмно-серый камзол без лишних кружев, из прекрасной английской шерсти. Шляпа с умеренными полями. Он был одет как преуспевающий, но не выставляющий богатство на показ купец. Улыбка у него была тёплая, но не навязчивая.

— Месье де Монферра? Прошу прощения за беспокойство. Меня зовут Анри Лефранк, из Руана. Наш общий знакомый, месье де Клермон, говорил, что в Амстердаме я могу здесь найти земляка с безупречным вкусом и деловой хваткой.

— Месье Лефранк, чем обязан? — я указал ему на стул.

— О, дело деликатное и, возможно, взаимовыгодное, — начал он, разглядывая полку с образцами. — Я представляю консорциум руанских и лионских негоциантов. Мы заинтересованы в балтийских товарах. Особенно — в корабельном лесе.

Он сделал паузу, давая мне время оценить ситуацию. Французы, воюющие с Испанией, нуждаются в мачтах и досках для флота. Логично.

— Понимаю, — кивнул я. — Но рынок сложный. Конкурентов много.

— Именно поэтому мы ищем не просто поставщика, а партнёра на месте. Человека, который знает реальные цены, имена лесопромышленников в Данциге и Риге, тонкости фрахта. У нас, французов, с Испанией всё ясно. Мы — враги. Интересы наших государств, как союзников, в этом вопросе совпадают — ослабить испанцев на море.

Всё звучало безупречно с точки зрения коммерции и геополитики.

— Вы предлагаете нашей конторе стать вашим агентом в балтийской торговле лесом? — уточнил я.

— Не совсем. Контора ван Дейка и Мартеля, как я понимаю, уже ведёт такие закупки для себя. Я предлагаю сотрудничество. Обмен информацией. Чтобы мы не конкурировали на одних и тех же аукционах, взвинчивая цены, а действовали согласованно. Вы делитесь данными о своих сделках — мы делимся своими. В итоге все получают лес дешевле и быстрее.

Это было хитро. Очень хитро. Под видом «сотрудничества» и «экономии средств» он просил раскрыть коммерческую тайну — объёмы, цены, маршруты.

— Интересное предложение, — сказал я нейтрально. — Но наши контракты с поставщиками обычно содержат пункт о конфиденциальности.

— Вся торговля строится на доверии и взаимной выгоде, месье де Монферра, — мягко парировал он. — Особенно между земляками в чужой стране. Мы ведь не просто коммерсанты. Мы — часть одной цивилизации среди этих голландцев, — он легонько махнул рукой в сторону канала, где слышалась хриплая голландская речь, — с их счетами и контрактами. У нас с вами общий язык. В прямом и переносном смысле.

Вот она — первая приманка. Землячество. Общность против «других».

— И, конечно, такая кооперация не останется без благодарности, — продолжил он, как бы между прочим. — Мы мыслим не сиюминутной выгодой, а долгосрочными связями. Тот, кто поможет нам сейчас, когда всё только начинается, займёт особое место в нашей сети. Очень выгодное место. Финансово и статусно. В Руане, в Лионе, даже в Париже ценят лояльных и дальновидных людей. Кстати, месье де Клермон, просил передать вам свою личную благодарность. Месье де Клермон и в дальнейшем надеется на столь же взаимовыгодное сотрудничество. Не могу раскрыть, кто будет любоваться вашими тюльпанами, но, поверьте мне, быть полезным людям такого уровня значит получить доступ к источнику неограниченных возможностей.

Он не сулил конкретных сумм. Он предлагал «место в сети». Карьеру, капитал, но привязанный к их интересам. Это было предложение вступить в клуб. На их условиях.

— Это очень заманчиво, месье Лефранк, — сказал я, выбирая слова. — И как француз, я искренне желаю успеха нашему оружию. Но я связан обязательствами здесь. Моя лояльность куплена — не на год, не на два. Я управляющий в отсутствие патрона. Предать его доверие — значит не просто нарушить контракт. Это значит убить свою репутацию в Амстердаме. А без неё я не буду нужен ни вам, никому.

Его лицо не дрогнуло, но в глазах что-то поменялось. Словно сталь сверкнула под под бархатом.

— Репутация, — повторил он задумчиво. — Это, безусловно, ценный актив. Но, друг мой, подумайте — что будет с репутацией голландского клерка, если выяснится, что он, француз, в военное время препятствовал укреплению мощи собственной родины? Что он поставил конторскую прибыль выше интересов Франции? Здесь это могут понять. А в Париже, в Париже могут истолковать иначе. Все мы, французы, где бы ни находились — дети Франции. Мудрые родители обязаны наказывать своих нерадивых сыновей, как вы считаете, месье де Монферра? Ведь в конечном итоге нерадивость может привести к печальным последствиям.

Угроза прозвучала идеально.

— Я уверен, в Париже оценят реальную помощь, такую как поставки сукна и стратегических материалов, которые наша контора обеспечивает, — парировал я. — А сплетни и двусмысленные толки, им место на базаре, а не в государственных делах. Прошу понять — я не отказываюсь от сотрудничества. Я отказываюсь от формы, которую вы предлагаете. Информация, о которой вы просите — не моя. И я не вправе ей распоряжаться.

Я встал, давая понять, что беседа окончена.

— Если ваш консорциум желает вести дела с ван Дейком и Мартелем, направьте официальное предложение. Оно будет рассмотрено по возвращении месье ван Дейка. По-честному. Открыто. Как и подобает.

Лефранк медленно поднялся. На его лице не было ни злости, ни разочарования. Была лёгкая, почти профессиональная грусть.

— Жаль. Искренне жаль, месье де Монферра. Вы выбираете узкую тропу верности вместо широкой дороги возможностей. Я надеюсь, эта тропа не заведёт вас в тупик. Обстоятельства меняются. И учтите — не все в Париже такие терпеливые, как я.

Он кивнул и вышел тихо, оставив после себя не звон угроз, а тяжёлое, невысказанное давление.

Я стоял посреди конторы, и даже тишина теперь казалась враждебной. Он не предлагал денег. Он предлагал мне будущее. И угрожал не кинжалом, а будущим, вернее тем, что его не будет.

Я сел и написал два письма. Якобу — сухой отчёт: «Был Анри Лефранк из Руана, предлагал кооперацию в балтийской торговле лесом на условиях обмена коммерческой информацией. Сославшись на отсутствие полномочий и конфиденциальность контрактов, отказал. Сохранял вежливость. Лефранк убыл, выразив сожаление». И де Клермону — ещё короче, светское: «Дорогой месье де Клермон, благодарю за рекомендацию. Месье Лефранк, к сожалению, обратился с предложением, которое я, в силу своих ограниченных полномочий, не смог принять. Боюсь, его ожидания, возможно, подогретые нашим приятным общением, были завышены. С совершенным почтением…».

Пусть они сами решают, как это читать. Я очертил границу. Чётко, вежливо, без оправданий. Отправив письма с разными гонцами, я вышел на улицу. На стене ратуши уже висел новый указ — о создании санитарных кордонов. Чума становилась официальной, бюрократической реальностью.

У меня теперь было два невидимых врага. Один — слепой, безликий, подкрадывающийся с запахом гнили. Другой — очень зрячий, умный, приходивший с запахом французских духов и тончайшей политической игры. И против обоих мой склад, моё золото и моя репутация были хрупкими щитами.

Я направился к Аудезейдс Ахтербургвал. К своему кирпичному якорю. Там, в подвале, среди мешков с зерном, было тихо, прохладно и по-своему безопасно. По крайней мере, стены не задавали вопросов с подтекстом.

Через два дня, поздно вечером, я возвращался из порта. Переговоры с капитаном гамбургского галеаса затянулись — необходимо было уладить формальности для отправки партии зерна из моего склада. В руках я нёс кожаную сумку с коносаментами и печатями, мысли были заняты цифрами и маршрутами.

Путь домой лежал через квартал старых складов у Аудезейдс Форбургвал. Днём здесь кипела работа, но сейчас, в густых сумерках, царила мёртвая тишина. Сумрак сгущался между высокими кирпичными фасадами, превращая улицу в тёмный коридор. Единственным светом были редкие масляные фонари у перекрёстков, отбрасывающие колеблющиеся, ненадёжные круги. Воздух пах сыростью, застоявшейся водой и страхом. Страх теперь был частью города, как запах моря.

Я уже почти вышел на свою улицу, когда у меня за спиной хрустнула щебёнка. Не шаг, а именно хруст — неосторожный, поспешный. Я сбросил усталость как хлам. Тело стало лёгким, слух — острым. Я ускорил шаг.

Из тёмного прохода между складами вышли двое, перекрыв путь вперёд. Молодые, крепкие ребята, в грубых куртках. Их лиц было не разглядеть, но позы говорили сами за себя — в них сквозила расслабленная уверенность хищников. Я бросил взгляд назад — третий, пошире в плечах, перекрывал возможное отступление.

— Кошелёк и сумку на землю. Иди и не оглядывайся, — прохрипел с явным немецким акцентом тот, что спереди и левее, с обезображенным оспой лицом.

Грабители. В таком квартале. В такое время. Слишком грубо. Слишком нагло. И слишком много их для простого кошелька.

— Берите, — сказал я и бросил свою сумку с документами ему под ноги. Он инстинктивно взглянул вниз. Этого мгновения мне хватило.

Я рванулся вперёд.

Первый, с оспинами, поднял голову — и моё колено на полном ходу влетело в его солнечное сплетение. Мощный, словно выстрел из пушки, удар, в который вложен вес тела до последнего грамма. Он сложился пополам с хриплым «ууф», выплёвывая воздух. Я не дал ему упасть. Моя левая рука, согнутая в локте, вцепилась в его шею, притянула, а правый локоть, коротко и жёстко, как молоток, обрушился ему на основание черепа. Он рухнул беззвучно.

Я уже разворачивался, слегка отклонившись корпусом назад. Дубинка второго здоровяка просвистела в сантиметрах от моего виска. Я нырнул под его руку и выпрямился. Мой левый локоть, идущий снизу вверх, с хрустом встретился с его нижней челюстью. Его голова запрокинулась. Не давая опомниться, я вцепился в его куртку, резко потянул на себя и вниз, и всадил колено ему в живот, а затем, когда он согнулся, — вторым коленом с выпрыгиванием разбил ему лицо. Он отлетел к стене и сполз по ней, оставляя кровавый след.

На всё ушло несколько секунд. Тело работало само, вспоминая бесчисленные спарринги в душных спортзалах. Это был не благородный бой на шпагах. Это была грязная, эффективная механика причинения боли самым доступным способом — локтями и коленями.

Сзади, с тяжёлым топотом, нёсся третий. Самый крупный. Он нанёс размашистый удар кулаком. Я принял его на предплечье, смягчив, и тут же, используя его инерцию, вошёл в клинч. Мои руки обхватили его шею, я прижался всем телом, лишив его пространства для замаха. Он рванулся, пытаясь сбросить. Я позволил — и как только он отклонился назад, моё правое колено со всей силы врезалось ему в бедро, по нерву. Его нога подкосилась. Он зарычал от боли и ярости, пытаясь схватить меня. Я отпустил клинч, отшатнулся на полшага и нанёс низкий, сбивающий удар голенью по его опорной ноге. Он потерял равновесие и рухнул на одно колено.

Теперь он был ниже. Я схватил его за волосы, резко дёрнул голову вниз и встретил её своим коленом, летящим навстречу. Раздался тупой, влажный звук. Он замер, затем медленно, как срубленное дерево, повалился набок.

Тишина. Только моё хриплое дыхание и стоны первого, который начинал приходить в себя. Вся схватка длилась не больше двадцати секунд. Старый добрый муай-тай. Никаких правил. Только локти, колени, и жёсткий расчёт.

Я вытер рукавом кровь с губ — я сам прикусил её при ударе локтем. Мышцы ныли от напряжения, голень и колени побаливали. Но я стоял на ногах.

Я подобрал свою сумку и осмотрелся. Один — с разбитым лицом и, возможно, сотрясением. Другой — с развороченной челюстью. Третий — с разбитым носом и выбитыми зубами. Ни одного смертельного ранения. Грабители? Что-то было не так. Не было ножей, они не рвались убивать. Они хотели окружить, повалить, избить. Запугать. Сломать что-то — руку, ногу, рёбра, оставить калекой.

Это было послание от Лефранка. Или от того, кто стоял за ним. Для меня это не было вопросом.

Только выйдя на освещённую набережную Кайзерхейде, где ещё бродили редкие прохожие, я позволил себе остановиться и прислониться к фонарному столбу. Дрожь била меня мелким, неконтролируемым ознобом — не от страха, а от выброшенного в кровь адреналина. Я осмотрел себя. Ушибы, ссадины, порванный воротник. Ничего смертельного. Но послание было яснее ясного. Они показали, что могут дотянуться. Что я не в безопасности. Ни на улице, ни, возможно, даже в собственной конторе.

Я отправился не домой. Я пошёл к своему складу. Сторож, старик Михил, поднял бровь, увидев моё лицо.

— Встретился с не теми людьми, — хрипло сказал я.

— В наши дни это легко, — пробурчал он, не задавая лишних вопросов. — Воды принести? Уксуса для промывки?

— Уксуса. И никому ни слова.

В небольшой каморке сторожа, при свете сальной свечи, я обработал ссадины едкой уксусной водой, стиснув зубы от жжения. Каждый ушиб, каждая царапина говорили со мной на языке чистой, животной боли. Это был другой Амстердам. Не город бирж и контрактов, а город тёмных переулков и громил с немецким акцентом.

Я вышел и поднялся на второй этаж склада. В пустом, тёмном пространстве, пахнущем деревом и пылью, я наконец дал волю ярости. Безмолвный крик исказил моё лицо. Я ударил кулаком по массивной дубовой балке. Они думали, что запугают. Что же, они ошиблись. Они перевели конфликт из области слов и денег в область крови и боли. И это была область, в которой настоящий я, не Бертран де Монферра, не намерен был уступать.

Я дал себе слово, что найду способ ответить. Не как жертва, которой преподали урок. А как человек, который слишком дорого обойдётся тем, кто решил его сломать. Чума может быть безлика. Но люди, которые напали на меня сегодня, у них теперь есть лицо. Вернее, сломанные носы, челюсти и выбитые зубы, по которым их можно будет найти.

Я потушил свечу. В темноте склада было тихо и безопасно. Здесь были мои стены, моё зерно. И теперь здесь, в этой темноте, родилась моя новая, твёрдая как сталь, решимость.

Следующее утро выдалось на редкость тихим и умиротворенным. Солнечные зайчики, отражения света от воды, плясали на стенах и потолке. За окном пела свою песнь какая-то беспечная птица, словно ничего не происходило. Но чума уже добралась до Амстердама. Весь город сосредоточился на санитарии. От домов пахло уксусом и полынью. Медицина была уверена что болезнь распространяется с плохим воздухом и, как это ни парадоксально, это способствовало применению довольно эффективных мер. Люди травили крыс, окуривали дома от насекомых, носили плотную многослойную одежду и промасленные длинные плащи с капюшоном.

Якоб приехал из Бемстера в хорошем расположении духа. Элиза с отцом и слугами устроились на ферме наилучшим образом. Это было ободряющее известие, оттенившее то, что вчера произошло со мной. На миг я засомневался, стоит ли вываливать свои проблемы, но Якоб начал разговор первым.

— Что случилось с лицом? — произнёс он, разглядывая меня. — Рассказывай всё как есть. Если это имеет хоть малейшее отношение к нашим делам, ты просто обязан.

Я рассказал про вчерашнее нападение, визит Лефранка и связал это со сделкой с де Клермоном. Якоб слушал не перебивая.

— Ты хочешь сказать, что справился с тремя немцами-наёмниками голыми руками? Опять навыки фехтования?

— Нет, просто я хорошо умею драться. И мне повезло, они не ожидали такого отпора.

Якоб побарабанил пальцами по столу.

— Всё-таки вы, французы, странные люди. Ты ведь дворянин, Бертран. Ты отложил в сторону свою шпагу, но, подозреваю, раньше с ней не расставался, — он взглянул мне прямо в глаза. — Тебе приходилось убивать?

Вопрос прозвучал буднично. Что я мог ответить? Соврать? Я подозревал, что Якоб читает меня как открытую книгу. Сказать правду? Но всей правды я не знал и сам. Французский варвар в упорядоченном мире каналов, банковских векселей, коносаментов и изящной живописи. Да, здесь тоже дрались на ножах и грабили, но протыкать людей рапирой на завтрак и резать им глотки мечом на обед, сама мысль об этом звучала дико.

— Да, но… Это была… В общем, я защищал женщину от грабителя. Это было год назад. Здесь нечем гордиться, но и сожаления я не испытываю. Королевская Превотария признала это действиями в защиту жизни и чести.

Якоб помолчал и продолжил:

— Видишь ли Бертран, я — торговец. Мой мир это товары, сделки, умение считать прибыль и учитывать риски. Я искренне рассчитывал, что ты пойдёшь по моему пути. Я обучил тебя почти всему, что знал сам, и ты был способным учеником. У тебя талант к нашему делу. Но…

Он снова замолчал и уставился в окно.

— Ты связался с опасными людьми. Очень опасными, — продолжил он. — Чёрт, мне надо было остановить тебя тогда, с этим проклятым цветоводом. Эти люди… Они не отстанут от тебя. Я таких знаю. Ими движет не выгода и не чувства. Они подчинены какой-то идее высшего порядка, долгу, приказу.

Якоб посмотрел мне прямо в глаза.

— Я не могу допустить, чтобы они разрушили дело моей жизни, или навредили моей семье. У тебя два выхода. Первый — уехать. У меня есть друзья в Ост-Индийской компании, ты им подойдёшь. Уже через несколько дней ты будешь на пути в Батавию, где тебя не достанет ни один француз. Второй путь — ты решаешь вопрос с этими господами. Раз и навсегда. Надеюсь, ты меня понимаешь. Чтобы убить змею надо раздавить ей голову. И делается это не на дуэли. Подумай, оцени свои силы. Ты, возможно, будешь удивлён, но Пьер предвидел такое продолжение, он считает, что ты должен посоветоваться с госпожой Арманьяк. Расскажи ей всё, послушай что она скажет, тогда принимай решение.

Я посмотрел на Якоба. Солнечный зайчик скользнул по его лицу, он зажмурился, улыбнувшись, и заслонился рукой. На долю секунды мне показалось что он пошутил. Но он был серьёзен, и то, что он только что сказал мне, родилось в его голове не сейчас. Это был его хирургически точный анализ. Его и, возможно, Пьера Мартеля. Выхода было всего два. Для меня — только один.

— Пожалуй, я навещу госпожу Арманьяк.