1635. Гайд по выживанию

Глава 8. Октябрь 1634. Порт

Наступил октябрь и погода изменилась. Ветер, игравший с облаками, превратился в упругий, влажный поток воздуха с Северного моря. Он гудел в печных трубах, свистел в щелях между зданиями, срывал пожелтевшие листья с деревьев на канале, гнал по брусчатке мусор и охапки влажной соломы. Небо стало низким и подвижным, беспрестанно менявшим свои оттенки от свинца до мышиной шерсти. Почти постоянно шёл дождь — агрессивный, косой, колючий. Брызги из-под тележных колес, хлюпающая грязь в проулках, вечная сырость, въедавшаяся в стены и в кости задавали общий тон.

Теперь мой путь по кварталу был не просто перемещением. Мне кивали. Со мной здоровались коротким «добрый день» или «господин». Взгляды были уже не оценивающими, я был свой, пусть и странный. Мои новые шрамы — тонкая полоска на щеке и несколько на правой руке — были моими верительными грамотами.

И я начал слышать квартал. Не просто шум, а его голос.

Утро началось с дробного, назойливого дождя. Из окна моей комнаты я видел, как соседка, фру Дикстра, коренастая женщина с лицом, похожим на смятый пергамент, выскочила во двор. Её голос, сиплый и пронзительный, разрезал сырое утро:

— Моя курица! Моя лучшая несушка! Ты, адская крыса!

Она трясла кулаком не в небо, а в сторону забора, за которым слышалось испуганное квохтанье. Из-за забора показалась голова соседа Хендрика, приказчика в конторе, торговавшей специями, красная от гнева и утреннего сна.

— Твоя курица? Твоя курица губит мою капусту! Смотри!

Он показал на жалкие, поклёванные кочаны на своей крохотной грядке. Ссора разгоралась мгновенно, как сырые дрова в хорошей печи. К ним из соседних домов начали подтягиваться другие женщины, каждая со своей позицией. Одна указывала, что курица фру Дикстра и впрямь позволяет себе слишком много. Другая парировала, что капуста Хендрика и так была никудышной.

Вечером, после конторы, я зашёл в «Три Селёдки». Здесь теперь мне тоже кивали. Анке, хозяйка, бросила: «Бертран! Пиво?» — и не спрашивая поставила передо мной привычный глиняный кувшин. Я сидел в углу, на стыке тепла от камина и холодного сквозняка от двери, и слушал.

Два человека у стойки спорили так, что брызги летели изо рта вместе со словами. Один — Корнелис-плотник, тот самый, чей сын Ян ходил теперь с аккуратными шрамами. Он был пьян и печален. Второй — Эверт-рыбак, с руками, как весла, и обветренным лицом, пытался что-то ему сказать.

— …трещина длиной с мой указательный палец! Морская вода ест это дерево как масло! Ты продал мне гнилое дерево, проклятая вонючка!

— Гнилое дерево? Это дерево было из лучшего дуба из Арденн! Ты, пьяный козёл, неправильно его уложил! Как ты хочешь сделать хорошую лодку за пару стюверов!

Они тыкали друг другу в грудь пальцами, пахнущими смолой и селёдкой. Анке, не отвлекаясь от работы, рявкнула:

— Корнелис, Эверт. Вы знаете правило. Внутри — слова. Кулаки — снаружи. Но мой пол остаётся чистым. Ещё одно слово — и вы ставите новую бочку пива на всех.

Ворчание стихло. Плотник тяжело опустился на скамью. Рыбак хмыкнул и допил своё пиво.

Пиво было дешёвым, горьким и тепловатым. Сидя здесь, в этом шуме, среди этих споров, я чувствовал странное спокойствие. Здесь не надо было быть кем-то. Здесь можно было просто быть самим собой. Слушать. Запоминать. Иногда — вставить короткое «да» или «конечно».

Возвращаясь домой, я наткнулся на того самого Яна. Он стоял под навесом, курил глиняную трубку. Шрамы на его щеках уже затянулись тёмными полосками. Он увидел меня, кивнул без улыбки, но и без вызова. Просто констатация — ты здесь, я здесь.

— Ветрено. Завтра снова дождь, — бросил он хрипло, глядя на затянутое непроглядной темнотой небо.

— Точно, похоже на то, — ответил я, проходя мимо.

Это был наш первый мирный диалог. Самый человечный и самый бессмысленный из всех возможных. И от этого он значил больше, чем все выученные мной коносаменты.

Дома, в прихожей, я отряхивал с плаща октябрьскую влагу. Из гостиной лились ровные, упругие звуки клавесина. Элиза разучивала что-то новое, более сложное. Якоб, должно быть, слушал, сидя в кресле у камина. Там, за дверью, был другой мир — мир французской речи, семейного счастья, финансовых отчётов и музыки.

Утро, как обычно, начиналось с дождя. Идея о том, что Амстердам построен на деньгах, была верной, но неполной. Он был построен на деньгах, выжатых из пота, выцарапанных из трюмов и пропахших тем, что эти трюмы перевозили. Контора на Кейзерсграхт пахла воском, пергаментом и кофе. Порт пах всем остальным.

Виллем, клерк с хищным лицом, стал моим проводником в этот портовый ад. Якоб вызвал нас обоих утром.

— Прибыл флейт «Зехаен» из Сетубала с грузом соли, капитан Мендес. Сорок ластов. Виллем знает процедуру. Бертран, твоя задача — глаза, уши и язык. Капитан говорит на испанском и португальском. Соль должна быть сухой, каменной, не выварочной и без примеси песка. Груз контрабандный, но нам это неважно, главное — качество. Виллем отвечает за договор. Бертран смотрит и учится. Любые расхождения — останавливайте разгрузку. Вопросы?

Вопросов не было. Был пронизывающий ветер, который рвал с нас шляпы, едва мы вышли за порог.

Дорога к порту была погружением в иной социальный бульон. Чем ближе к воде, тем беднее становилась одежда, грубее лица, гуще слой грязи под ногами. Здесь не было уже привычных фасадов, были бесконечные склады-пакгаузы, трактиры с вывесками в виде якорей или перевёрнутых бочек, и повсюду — люди-муравьи. Носильщики, грузчики, матросы, торговцы, менялы, проститутки, нищие. И над всем этим — многоголосый шум. Крики на десятке наречий, скрип блоков, лязг якорных цепей, ржанье лошадей, удары молотов по обручам бочек.

— Не отставай и не лезь под ноги, — бросил Виллем, не оборачиваясь, ловко лавируя между лужами и кучами поклажи. Он был здесь в своей стихии, его хищное лицо оставалось сосредоточенным и спокойным.

— Капитан-испанец, это нормально? Вы же с ними воюете. — поинтересовался я у него на ходу.

— Да, нормально. Капитан как капитан, с ним никто не воюет. Соль — контрабандная, можешь считать, что её у испанцев украли.

«Зехаен» оказался изрядно потрепанным судном, его борта были испещрены старыми смоляными заплатами, а паруса, висевшие на реях, походили на грязные тряпки. У сходни, на скользких от илистых наносов камнях, уже кипела работа. Полдюжины грузчиков в кожаных фартуках и стоптанных башмаках возились с первыми мешками, выкатываемыми из трюма на поддонах по скрипучим скатам.

Виллем не стал искать капитана. Он подошёл к старшему грузчику — здоровенному рыжебородому человеку с огромными кулачищами.

— Привет, Лейп. Сорок ластов соли, восемьсот восемьдесят мешков. Контора ван Дейка. Давайте быстро и чисто, сделайте за сегодня, пока с неба не льёт как из ведра. По обычной таксе плюс drinkgeld за скорость, — сказал Виллем, и его голос звучал не как просьба, а как констатация фактов.

Он сунул рыжебородому в руку холщовый мешочек в котором звенели монеты. Тот высыпал их на ладонь, пересчитал, кивнул, не меняясь в лице, и рявкнул что-то своим людям. Темп работы мгновенно изменился. Это была первая наука. Drinkgeld — «деньги на выпивку». Не взятка, а легальный ускоритель, смазка для механизма портовой логистики. Без этого мешки могли «случайно» упасть в воду, разорваться, или разгрузка растянулась бы на два дня.

Только тогда появился капитан Мендес — смуглый, поджарый испанец в выгоревшем камзоле. Его глаза были уставшими и оценивающими. Он говорил на ломаном голландском, но, услышав от меня испанское приветствие, оживился.

— «¡Gracias a Dios! Alguien con quien puedo hablar…» («Слава Богу! Хоть с кем-то можно поговорить…») — он начал быстрый, насыщенный жаргонизмами рассказ о штормах, о нерадивых поставщиках в Сетубале, о жадности владельцев судна. Я ловил суть, переводя Виллему — капитан жалуется на задержку, но подтверждает — партия единая, из одного месторождения.

— Давайте образец, — коротко сказал Виллем, не вдаваясь в морские байки.

Капитан махнул рукой матросу, и тот принёс небольшой холщовый мешок. Виллем развязал его, не как бухгалтер, а как крестьянин — привычным, уверенным движением. Он засунул руку внутрь и вытащил горсть соли. Это была крупная сероватая каменная соль, куски размером с ноготь. Виллем поднёс горсть к лицу, понюхал. Потом, к моему удивлению, бросил несколько кристаллов в рот и раздавил их зубами, прислушиваясь к хрусту и оценивая вкус на языке.

— Чистая. Без горечи. Песок есть, но в пределах, — вынес он вердикт, выплёвывая остатки. — Пробуй ты.

Я повторил его ритуал, стараясь запомнить ощущения.

— Теперь проверим пару мешков из трюма. Наугад.

Он подошёл к грузчикам, остановил двоих, тащивших огромный мешок, ткнул в него пальцем. Те опустили ношу. Виллем сорвал свинцовую пломбу и проделал ту же процедуру — осмотр и проба. Потом ещё раз, с другим мешком. Это была вторая наука — доверяй, но проверяй. Договор — это бумага. Реальность — это то, что лежит в трюме и может оказаться мокрой солью, смешанной с песком для веса.

Грузчики таскали мешки, словно муравьи, быстро и деловито, раскладывая их по телегам. Виллем и я проверяли пломбы.

— В порядке, первая партия готова — сказал Виллем капитану. Затем грузчикам — Везите на склад.

Мы пошли вслед за телегами. На складе, пропахшем пылью и прошлыми товарами, соль принимал приказчик — ещё одно звено в цепи. Сверка по накладной, проверка печатей. И все по новой.

Процесс перемещения сорока ластов, восьмиста восьмидесяти пятипудовых мешков, с борта на склад был обычной рутинной, затянувшейся на восемь долгих часов на пронизывающем сыром ветру. Мы без перерыва перемещались между причалом и складом, Виллем отмечал в своей восковой табличке количество принятых мешков. От всего этого у меня начала побаливать голова.

Темнело. Это была последняя партия. Виллем с пустыми от холода и усталости глазами пересчитывал мешки, кивал головой приказчику, отмечал в своей табличке. Я глянул на один из мешков. Он был не таким, как остальные — такой же по размеру и цвету, но с другой пломбой. На всех мешках были свинцовые пломбы с изображением герба — замок, море, два корабля, три рыбы. На этом пломба была смазана и герб был другим — щит, два грифона, корона. Я толкнул Виллема в плечо и молча показал пальцем на мешок. Он присмотрелся, затем длинно и непонятно выругался.

— Проверяй остальные пломбы. Все до единой.

Я взял у приказчика кусок мела и начал осматривать пломбы, помечая проверенные мешки. Через какое-то время ко мне присоединился Виллем. Мы работали при свете коптящих масляных ламп. Подмененным оказался только один мешок, в нем был обычный песок.

— Что в таких случаях надо делать? — спросил я Виллема.

Он с тоской в глазах взглянул на меня:

— Поднимать шум. Останавливать разгрузку, вызывать интенданта склада, капитана, надсмотрщика порта, присяжного маклера, составлять акт, заверять у нотариуса. В общем, спать сегодня не придётся. Потом судебное следствие. Соль мы нескоро увидим.

— Но ведь мы проверяли все эти чертовы пломбы у трапа. Ты, я. Все до единой.

— Да. Это не капитан. Это грузчики подменили мешок. Дьявол, я ведь этого Лейпа лет пять знаю. Никогда за ним такого не водилось.

— Ну так пошли поговорим с ними, — в голове у меня начало слегка звенеть.

— Да, идём, — как-то неохотно отозвался Виллем.

Грузчики прятались от пронизывающего ветра за углом склада. Смертельно уставшие, они ждали расчёта. Рыжебородый Лейп поднялся с бочки и подошёл к нам.

— Вроде все, босс. Закончили, — сказал он Виллему.

— Такое дело. Один мешок подменили. Твои люди, — очень тихо сказал ему Виллем.

Глаза Лейпа словно побелели, в них закипела злоба, или безумие.

— Чушь! Ты меня знаешь, босс. Это капитан, чертов испанец. А вы просмотрели. Мы своё дело сделали, ты видел. Как договаривались — за день справились. Какой к черту мешок!!! — заорал он прямо в лицо Виллему, брызгая слюной.

— Здесь темно, давай за углом, на складе. Там поговорим, — я уставился ему прямо в глаза. Затем развернулся и пошёл за угол, увидев краем глаза, как Лейп засопел как бык и, стиснув кулаки, пошагал за мной. Весь этот чертов день на холоде, этот проклятый мешок, вся эта хренова бухгалтерия, все это было у меня уже в печенках. Грёбаная Голландия с их интендантами, присяжными, маклерами. Мне хотелось только одного — убивать. Меня просто переклинило, ослепительно белая волна холодной ярости накатила как цунами. Я развернулся и влепил ему образцово-показательный лоу-кик с правой. Нетренированная нога сразу заныла, но мне было похрен. Лейп, словно подрубленный, осел на одно колено, повернувшись ко мне боком. Я всем своим весом впечатал ему в скулу локоть. Сверху вниз. Он, сбитый на землю, выставил перед лицом руку, защищаясь. Я схватил два его пальца, мизинец и безымянный, своей левой рукой и вывернул их так, что у него затрещали кости. Судя по выражению его лица, ему было сейчас очень больно и он не мог двинуться, опасаясь, что будет ещё больнее. Хорошо.

— Слушай, Лейп… — я сообразил, что говорю по-русски, — Слушай. Я не очень хорошо говорю по вашему, но постараюсь объяснить тебе по другому. Тебе не понравится. Все просто. Твои люди подменили мешок. Я и Виллем в этом уверены. Или ты идёшь, разбираешься, возвращаешь мешок и все заканчивается. Или я ломаю тебе пальцы, а Виллем вызывает всех этих надсмотрщиков и присяжных. Просто так мы не уйдём. Теперь это дело принципа. Ты понял?

— Да, босс, как скажешь.

Я отпустил его руку и отшагнул назад. Он поднялся и, не глядя на нас, поплёлся за угол, прихрамывая.

— Ловко ты с ним, по тебе и не скажешь, — Виллем смотрел на меня как на сумасшедшего, — Только очень может быть что сейчас они вернутся и зарежут нас. Чертовы фризы.

— Кто?

— Фризы. Народ такой. Лейп — фриз, и остальные тоже. Для них человека убить как для тебя высморкаться. Надеюсь, ты умеешь быстро бегать, — судя по выражению его лица, Виллем не шутил.

За углом началась какая-то возня, шум голосов, перешедший в хриплые крики и какой-то почти звериный рёв. Затем раздался звук ударов, глухих и тяжёлых. Кто-то завизжал, как свинья, снова удары, крик нескольких глоток. Потом, через какое-то время наступила тишина. Из-за угла появился Лейп, за ним ещё два человека, тащивших мешок. Лейп подошёл и развёл руки в стороны, вроде как извиняясь. На его покрасневшем лице с уже заплывшим глазом недоумение боролось с чем-то ещё, возможно, стыдом.

— Такое дело, босс. Ты был прав. Чертов новичок, неделю с нами работает. Спрятал мешок тут же, в сарае под ящиками, — он перевёл взгляд на Виллема, — Виллем, ты меня не один год знаешь. Я недосмотрел. Даю слово, такого больше не будет. Вот ваш мешок. Ну так что?

Виллем посмотрел на меня, я пожал плечами — разбирайтесь сами, я человек маленький.

— Ладно, Лейп. На первый раз разойдёмся так. Ты теперь нашей конторе вроде как должен. Пошли к приказчику, получишь расчёт.

— Да, теперь я ваш должник. Впредь мне наука. Смотреть за грузом буду как за собственным ребёнком.

Наконец-то вся эта возня с разгрузкой закончилась и мы отправились к нотариусу. Виллем заметно повеселел, я немного прихрамывал.

Контора нотариуса ютилась в тесной комнатушке в здании возле причала. Помимо нас там уже были капитан Мендес и приказчик склада. Сам нотариус, маленький, юркий человек в испачканном чернилами камзоле, был, пожалуй, самым важным лицом за весь день. Его печать превращала наш осмотр и подсчёт в юридический факт. Он заполнил бланк, внося данные — дата, названия судна, груза, имена сторон. Виллем диктовал, я переводил показания капитана. Нотариус писал быстро, на смеси латыни и голландского. За эту работу тоже платили — отдельно. Бумага, скреплённая печатью, была дороже устной договорённости, даже клятвы на Библии.

Когда все было подписано и опечатано, капитан Мендес, казалось, сбросил с плеч тонну груза. Он сунул мне в руку не монету, а маленький, твёрдый кулёк из ткани. Развернув, я увидел десяток крупных, идеально белых кристаллов соли, похожих на алмазы грубой огранки. «Лучшая соль. Для стола джентльмена».

На обратном пути, оттирая с рук въевшуюся соляную пыль, смешанную с грязью, я молчал. Виллем, удовлетворенно похлопывая по кожаной сумке с нотариальным актом, наконец разговорился.

— Видел? Глаза, руки, язык и drinkgeld. Капитан дал тебе подарок. Не взятку, а подарок. Потому что ты говорил с ним по-человечески. Это тоже важно. Но если бы соль была мокрой, никакой разговор не помог бы.

Я кивнул, сжимая в кармане тряпичный кулёк. В конторе на Кейзерсграхт Якоб ван Дейк оперировал колонками цифр, строчками контрактов, котировками на бирже. Это был мир абстракций, где соль называлась «товаром», а её стоимость колебалась в зависимости от новостей из Испании или шторма в Ла-Манше.

Но здесь, в порту, соль была физической реальностью. Её пробовали на зуб, грузили на вспотевшие спины, взвешивали на заржавленных весах. Прибыль рождалась здесь — в этом пространстве между скрипучим трапом корабля и складом, из умения отличить качественный товар от брака, из нескольких монет, данных вовремя, и из нотариальной печати.

Я вернулся домой, отсыревший до костей, пропахший портом. В кармане лежали те самые белые кристаллы. Я положил их на подоконник в своей комнате. Пусть пока полежат. Как трофей. И как напоминание об этом безумном дне и самой главной науке — в торговле, как в жизни, иногда хороший лоу-кик лучше тысячи слов.