1635. Гайд по выживанию

Глава 4. Июль 1634. Путь до Грейт-Ярмута

Последний вечер на суше в Руане был наполнен тягучим ожиданием. Сделка завершена, таможенные дела улажены, два верных слуги Мартеля, братья Жан и Гильом с жёнами и детьми присоединились к нам. Сундуки и прочий груз были уже погружены в трюм флейта «Зефир». Я наблюдал, как Пьер, с невозмутимым видом делового человека, который не привык переплачивать, отсчитал капитану корабля конвойный сбор.

Капитан Ян ван Хорн, принявший платёж, был человеком лет сорока, угрюмым и молчаливым, как осенний туман. Энкхейзенец, как он представился, коротко и неохотно. Его лицо было испещрено морщинами, которые лучились даже в уголках глаз, привыкших всматриваться в ветреные горизонты. На прощание он бросил на нас короткий взгляд, кивнул в знак того, что все в порядке, и удалился в сторону корабля, не проронив больше ни слова.

На следующее утро мы ступили на трап, ведущий на борт «Зефира». Флейт был не похож ни на один корабль, что я видел в музеях или на картинках. Он показался мне невероятно высоким, с закруглёнными, словно у бочки, бортами и кормой, нелепо задранной вверх.

Пока мы медленно выходили из Руана вниз по Сене, я стоял у борта, вглядываясь в конструкцию корабля. Больше всего меня поразили орудийные порты — по четыре с каждого борта. Зачем пушки на торговом корабле? Мои хаотические обрывки познаний в истории столкнулись с суровой реальностью. Эту реальность мне любезно, с ироничной усмешкой, начал растолковывать один из матросов, коренастый голландец с трубкой в зубах, которого все звали Старый Питер. Он неожиданно хорошо говорил на правильном французском с забавным акцентом.

— Такой корабль вам в диковинку? — хрипло рассмеялся он, заметив мой изучающий взгляд. — Это флейт, порождение голландской скупости. Построен так, чтобы как можно больше груза и как можно меньше команды. Не то, что ваши или испанские неуклюжие галеоны. Мы возим лес, зерно, селёдку — что угодно, только бы это приносило прибыль.

Он плюнул за борт, следя за полётом плевка.

— А пушки. — Он многозначительно хлопнул ладонью по деревянному борту. — Это так, для спокойствия души. Чтобы мелкие пираты, типа этих сумасшедших дюнкеркеров думали дважды.

— Дюнкеркеров? — переспросил я.

Питер усмехнулся ещё шире, обнажив редкие жёлтые зубы.

— Не слыхали, поди, про такое? Каперы, юноша. Дюнкеркеры. Морские волки, из чертова Дюнкерка, которые имеют патент от своего чертова испанского короля, или наместника, или кого ещё, хрен их там разберёт. Патент на то, чтобы грабить корабли. А так как мы, голландцы, воюем с этими сумасшедшими испанцами уже лет шестьдесят с лишним, для них мы — самая желанная добыча. Сам то испанский флот, ясное дело, никаким грабежом не занимается.

Он объяснил, что Дюнкерк, расположенный всего в нескольких днях пути, был гнездом этих самых каперов — отчаянных моряков на быстрых, манёвренных судах, чьим ремеслом была охота на торговые корабли.

— Наш капитан ван Хорн, — понизил голос Питер, — он не просто так угрюм. Он знает, что Северное море — это не прогулка по каналу. Там, у песчаных отмелей Фламандии и в проливе, да и в море, нас может ждать кто угодно. Потому мы и идём в конвое. Восемнадцать торговых судов и три вооружённых эскортных корабля. Почти две сотни пушек, прямо что твоя крепость. — Он кивнул куда-то вперёд. — В Гавре мы к ним и присоединимся.

Я слушал его, и мои абстрактные знания о эпохе великих географических открытий обрастали плотью и кровью. Это был не романтичный океан приключений. Это была гигантская, безжалостная шахматная доска, где на кону стояли жизни и грузы, а фигурами двигали не только ветра и течения, но алчность и политика.

«Зефир», подхваченный течением и слабым ветром, медленно плыл к устью Сены. К Гавру, к конвою и к холодным, опасным водам Северного моря. Мои мысли о тюльпанах и бирже вдруг показались детской забавой. Чтобы сделать состояние, нужно было сначала доплыть.

Флейт неторопливо скользил вниз по Сене, словно огромная, неповоротливая птица, которая только-только учится летать. Берега медленно уплывали назад, открывая панораму нормандских лугов, залитых июльским солнцем.

Элиза, до этого сиявшая от предвкушения, теперь стояла у борта, неестественно бледная, крепко вцепившись в канатный леер обеими руками. Её глаза, привыкшие к устойчивости парижских мостовых и повозок, с недоумением следили за тем, как палуба под ногами мерно и неумолимо покачивалась даже на этой спокойной речной воде.

— Не бойтесь, мадемуазель Элиза, — сказал я, подходя ближе. — Говорят, привыкнуть можно ко всему.

— Я не боюсь, месье Бертран, — ответила она, стараясь придать голосу твёрдости, но тут же крепче сжала пальцы. — Это просто так непривычно. Земля не должна так двигаться.

Невдалеке на палубе играли дети слуг — совсем мелкий карапуз возился с тряпичной лошадкой, девочка лет десяти следила за ним, одновременно с интересом рассматривая панораму за бортом. Карапуз ободряюще мне улыбнулся. Действительно, к дьяволу все эти предчувствия. Впереди море, солнце, лето. Что может пойти не так?

Я отошёл, оставив Элизу осваиваться с новыми ощущениями, а сам задумался. Меня поражала не качка, а та медлительность, с которой исчезала Франция. Целый день в пути — а мы только миновали Танкарвиль, вот-вот должен был показаться Онфлер. В моем старом мире такое расстояние можно было проехать на машине за час. Здесь же это был целый этап, почти марафон, но для людей этого времени — обычный, рутинный переход. Я смотрел на проплывающие мимо деревушки, на рыбачьи лодки, рыбаков, расставляющих сети, и ловил себя на мысли, что Франция таяла на глазах, как мираж.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая воду в свинцово-золотистые тона, мы прошли мимо Онфлера. Городок живописно расположился на берегу, его старые дома будто вырастали из самой воды. Но это был уже не просто город. Это был последний оплот суши, преддверие океана. За ним Сена широко разливалась, встречаясь с открытым пространством, откуда уже тянуло не речной сыростью, а резким, йодистым дыханием моря.

Капитан ван Хорн, молчаливый как скала, появился на палубе и, обойдя судно, отдал несколько отрывистых команд. Команда засуетилась живее. Я понял — мы на пороге. Река заканчивалась. Впереди был Гавр, конвой и безжалостное Северное море.

Первая настоящая волна, пришедшая из моря, качнула «Зефир» с новой, непривычной силой. Элиза ахнула и закрыла рот ладонью. Её путешествие начиналось с испытания, и до Амстердама оставалась ещё неделя такого непрекращающегося движения.

Гавр встретил нас не прохладой морского бриза, а удушающей волной жары, смешанной с едкими испарениями. Воздух дрожал над причалами, наполненный тучами комаров. Мы влились в целую армаду — шестнадцать флейтов, почти копий «Зефира», расположившихся у причалов, покачиваясь на морской зыби. Их мачты были похожи на голый лес, выросший посреди гавани. Капитан ван Хорн сказал, что мы ждём последний, восемнадцатый корабль.

— Ещё пара часов, — сообщил нам Пьер Мартель, вытирая платком вспотевший лоб. — Последний шанс постоять на твёрдой земле. Советую размять ноги.

Мы сошли на берег. После зыбкой палубы каменная набережная под ногами казалась неестественно неподвижной. Мы с Элизой пошли вдоль по молу. Я вглядывался в непривычную картину. Гавр был военным портом, но сейчас его наводнили голландцы. Они сновали повсюду, и я не мог не отметить их поразительное отличие от французов. Деловитость, с которой они все делали, была иной — целенаправленной, экономной. Они говорили коротко, жестикулируя маленькими трубочками, которые почти не вынимали изо рта. Их одежда — широкие, до колен штаны, тёмные простые камзолы и практичные шляпы — демонстрировала практицизм, чуждый французской щеголеватости.

Я наблюдал, как группа купцов, стоя в тени склада, размечала на бочке какую-то схему углем, хрипло споря о тоннаже и страховых ставках. Никаких поклонов, церемонных фраз — лишь голые цифры и факты.

Мы дошли до конца мола и остановились, глядя на открытое море. Оттуда дул слабый ветерок, наполненный йодистым запахом моря. Элиза, немного оправившаяся от качки, вдруг указала на реку.

— Смотрите!

Там, вдалеке, появилась крошечная, едва заметная точка паруса. Восемнадцатый корабль.

Мы повернули назад, к нашему флейту. Последние минуты на твёрдой земле истекли. Впереди были волны, ветер и зыбкая надежда на то, что конвой из восемнадцати судов и трёх военных кораблей сумеет пронести нас через все опасности Северного моря.

Было, наверное, девять часов вечера. И тогда началось то, чего ждали все — прилив, наполнивший порт электрическим ощущением немедленного действия. По сигналу с флагмана, самого крупного из конвойных судов, 24-пушечного «Де Энхорна», на всех судах разом загрохотали лебёдки. С громким скрежетом и плеском тяжёлые, облепленные тиной якоря стали подниматься из воды.

Неожиданно для меня грянул салют. «Де Энхорн» сделал семь холостых выстрелов в сторону моря. Грохот, многократно усиленный эхом над водой, прокатился по гавани, отдаваясь в деревянных корпусах.

Начался сложный и отлаженный маневр. Флейты, поднимая свои бурые паруса, похожие на растянутые крылья летучей мыши, начали выстраиваться в походный ордер. По два в линию, они образовывали длинную, растянутую колонну. Конвойные суда заняли свои позиции как сторожевые псы при отаре. «Де Энхорн» шёл впереди, а по флангам и немного сзади — 16-пушечные «Вассенде Ман» и «Де Земермин».

Последний огонь на причале растворился в ночной мгле. Я стоял на корме, вцепившись пальцами в холодный деревянный фальшборт, и смотрел, как Франция превращается в сплошную чёрную полосу, лишённую очертаний. Вместо облегчения или тоски я чувствовал странную опустошённость. Я прощался с призраком, с миражом, который так и не успел стать для меня реальностью.

Через час после выхода из порта капитан ван Хорн пригласил меня и Пьера Мартеля в свою каюту. В каюте он снял свою шляпу, вежливо, без подобострастия попросил нас присесть.

— Месье Мартель, месье де Монферра, нам следует обсудить наш маршрут.

Каюта была тесной, в ней царил абсолютный порядок. На столе, привинченном к полу, лежала развёрнутая карта, испещрённая пометками. Капитан указал на неё толстым, узловатым пальцем.

— Чтобы вы не томились неизвестностью, — начал он, без предисловий. Его тон был спокойным и деловитым. — Мы вышли с вечерним приливом. Курс — норд, цель — английский Брайтон. До него семьдесят пять миль. Если позволит ветер, через двенадцать часов будем там. Затем поворачиваем на восток и идём до Дуврской банки. Идти будем строго вдоль английского берега, в четырёх-восьми милях. Под защитой их береговых батарей и фрегатов. Это ещё шестнадцать часов. У англичан с испанцами сейчас опять дружба, испанский флот в Дувре как у себя дома, так что не удивляйтесь, когда увидите их там. Но каперов англичане ловят и вешают. Поэтому дюнкеркские шакалы редко суются так близко к их берегам.

Он провёл пальцем вдоль побережья Кента.

— В Дувре простоим день, а может, и два. Ждём отставших, пополняем запасы воды. Там же возьмём английского лоцмана, он проведёт нас до Грейт-Ярмута. — Палец ткнул в крайнюю восточную оконечность Норфолка. — Ещё двадцать часов. Там будем ждать попутного ветра.

Ван Хорн помолчал, давая нам усвоить информацию. Воздух в каюте был густым от запаха смолы, дерева и табака.

— А вот от Грейт-Ярмута, — его голос стал чуть тверже, — будет самый ответственный маневр. Резкий поворот на восток. И — прямо через море. Сто двадцать миль открытой воды до Текселя. Так далеко на север испанские каперы заходят редко. Всегда есть вероятность, но это — самый безопасный путь.

Я смотрел на изогнутую линию маршрута. Это был тщательно выверенный танец между мелями, течениями, политическими интересами и пиратскими угрозами.

— От Текселя, — продолжал капитан, — зейдерзейский лоцман проведёт нас через Ден Хелдер и залив Зейдерзе. Возможно, придётся ждать прилива. Дойдём до самого Амстердама. Весь путь — дней семь-восемь, если погода и Господь не подведут.

Мы не просто плыли в Голландию. Мы совершали путешествие по строго расписанному сценарию, где любое отклонение грозило стать последним. Я смотрел в спокойное, обветренное лицо капитана и впервые за все это время почувствовал нечто вроде уважения. Это был профессионал, который вёл нас не сквозь романтику приключений, а сквозь суровую математику выживания.

Выйдя на палубу, я увидел, как Элиза, зябко кутаясь в плащ, смотрела на силуэты и огни других флейтов. Конвой напоминал гигантское, неторопливое животное, состоящее из множества частей. «Зефир» занял своё место в одной из линий, и его ритм жизни теперь подчинялся не только воле капитана, но и единому пульсу всей этой плавучей армады. С мостика флагмана «Де Энхорна» взвился первый сигнальный флаг — пёстрое полотнище, чётко видимое даже в сумеречном свете. Почти сразу с него донёсся резкий звук свистка, подхваченный другими боцманами, словно эхо. На палубах всех судов засуетились матросы, регулируя паруса, чтобы выровнять строй.

Воздух был наполнен звуками — шумом парусов, короткими, отрывистыми криками команд на голландском, плеском волн о высокие, бочкообразные борта. Я стоял, наблюдая за этой отлаженной суетой, и чувствовал себя лишним, неспособным понять скрытую логику происходящего. Каждое судно, подчиняясь невидимым приказам, занимало свою позицию, сохраняя дистанцию — достаточно близкую, чтобы не отстать, и достаточно далёкую, чтобы не столкнуться при внезапной перемене курса.

Элиза переносила качку все хуже. Сначала она пыталась держаться, опираясь на мою руку, но её лицо приобрело землистый оттенок, а губы плотно сжались, словно сдерживая подступающую тошноту. После особенно сильной волны, заставившей «Зефир» с размаху плюхнуться в водяную яму, она не выдержала.

— Месье Бертран, я, кажется, лучше спущусь вниз, — прошептала она,

Я помог ей добраться до узкого трапа, ведущего в тесные каюты под палубой. Когда она скрылась в тёмном люке, я почувствовал грусть. Её радостное предвкушение путешествия так быстро разбилось о суровую реальность морской болезни.

С наступлением ночи конвой преобразился. Тьма поглотила очертания кораблей, но их присутствие выдавали огни — десятки фонарей, мерцающих на мачтах и кормах. Впереди, позади, по бокам — повсюду плавали эти жёлтые точки, покачиваясь на волнах в едином ритме. Это было гипнотизирующее зрелище, словно маленькая плавучая деревня в чёрной пустоте пролива.

Я долго не мог заснуть. Я представлял себе другие суда, их капитанов, матросов, таких же, как Старый Питер, и пассажиров, возможно, таких же напуганных и неуверенных, как мы. В этой ночи, в этом строю из восемнадцати судов и трёх конвойеров, была странная, суровая красота и обнадёживающее чувство общности. Мы все зависели друг от друга. И пока огни наших соседей мерцали в ночи, было легче верить, что мы доплывём.

Следующие сутки пути вдоль английского берега слились в одно сплошное, монотонное полотно. Мы видели меловые утёсы, зелёные холмы, поросшие травой, и редкие прибрежные деревни, уплывающие назад. К тому моменту, как впереди начали проступать огни Дувра, небо было угольно-черным, без луны и звёзд.

Прибытие в темноте было делом напряжённым и лишённым всякой зрелищности. С флагмана «Де Энхорна» передали сигнал тусклым фонарём. Ответом ему были такие же мигающие огни с других судов конвоя. Мы не видели ни знаменитых Белых Скал, ни очертаний замка — лишь россыпь огней на берегу, дрожащих в чёрной воде, и силуэты кораблей, уже стоящих на якоре.

Раздался оглушительный грохот и скрежет якорной цепи, от которого содрогнулся весь корабль. «Зефир» вздрогнул и, развернувшись носом на встречное течение, наконец замер. Тишина, наступившая после грохота лебёдки, показалась неестественной. Лишь плеск воды о борт да редкие оклики с других кораблей нарушали ночной покой.

Я стоял на палубе, вдыхая холодный, пропитанный запахом моря и дыма из сотен каминов спящего города, воздух. Где-то там, в темноте, была Англия. Но пока это был просто берег, невидимый и безмолвный, лишь угадываемый по огням.

Следующее утро открыло нам Дувр во всем его оживлённом великолепии. Рейд был забит кораблями. Сотни судов — от грузных угольщиков до изящных шхун и военных фрегатов — качались на лёгкой зыби, образуя гигантский плавучий город. А над всем этим возвышались те самые, знаменитые Белые Скалы, теперь ослепительные в утреннем солнце, и грозный замок на вершине, взиравший на свою морскую вотчину.

Едва мы проснулись, как к нашему борту устремился целый флот лодок. Это были местные торговцы — предприимчивые и шустрые, с красными от ветра лицами.

— Эй! Свежий эль! Сладкие яблоки! — доносилось с воды на английском.

— Лондонские газеты! Все новости из столицы!

Одна из лодок, управляемая долговязым юношей, причалила к нашему трапу. Пьер Мартель, уже бодрый и деловой, закупил тёмного пива для команды и корзину яблок. Моё внимание привлекла стопка газет. Я выбрал один листок, выглядевший особенно солидно — «Courante uyt Italien, Duytslandt, &c.». Заголовки были набраны на языке, который с первого взгляда показался дикой смесью английского и немецкого.

— Питер, — окликнул я старого матроса, дымившего своей вечной трубкой на баке, — не поможете разобраться?

Он неторопливо подошёл, хмыкнул.

— А, это ихние учёные ведомости. Отпечатано в Амстердаме. Пол-Европы в одной газете. Ну, давайте, попробуем.

Я уставился на текст. Слова то казались знакомыми — «Koning», «Krieg», «Stadt», то оборачивались полной тарабарщиной. Я чувствовал себя ребёнком, которому показывают карточный фокус — вот же смысл, он прямо перед носом, вот-вот сложится в картину, но стоит вглядеться — и он ускользает, как сквозь пальцы вода.

Питер тыкал в строки своим корявым пальцем.

— Смотрите, — хрипло пояснил он. — Здесь пишут, что ваш кардинал, Ришелье, кажись стягивает войска к Лотарингии. Никак воевать собрался. А тут — что испанцы не могут взять Бреду. Бесконечная эта война. — Он усмехнулся, выпустив клуб дыма.

Я смотрел на газету, и война, которая была для меня абстрактным историческим фактом, вдруг стала ближе. Она была здесь, на этой бумаге, в этом странном, ускользающем языке, в новостях, которые уже устарели за неделю, но все ещё были свежими для этого мира.

Два дня в Дувре тянулись мучительно медленно. Для капитана ван Хорна и других шкиперов это было вынужденное затишье, заполненное терпеливым ожиданием. Ждали двух вещей — попутного ветра и вестей от встречного конвоя, который должен был прибыть из Голландии. Его капитаны могли сообщить свежие новости о передвижениях дюнкеркских каперов в Северном море.

На третий день утром ветер наконец переменился, подув с юго-запада, и в гавань вошёл долгожданный голландский караван. Почти сразу капитан ван Хорн спустился в шлюпку и отправился на флагман. Вскоре он вернулся обратно и бросил нам на ходу:

— Каперов видели у Фламандии. Но нам везёт — шторм два дня гнал их обратно к своим берегам. Сейчас море чистое. Выходим с вечерним отливом.

Лебёдки вновь загрохотали, поднимая тяжёлые якоря, и наш конвой, словно просыпаясь, начал выстраиваться для нового перехода. На сей раз курс лежал на север, вдоль изрезанного побережья Кента и далее — Суффолка, к Грейт-Ярмуту.

Этот отрезок пути проходил в постоянном, хоть и приглушённом, напряжении. Берег почти всегда был виден вдалеке по левому борту, сначала высокий и меловой, затем постепенно понижавшийся, превращаясь в плоские, болотистые земли. Мы шли в своём строю, но теперь матросы чаще всматривались в горизонт, а канониры держали рядом с орудиями готовые фитили и ядра.

На второй день, ближе к полудню, на кромке горизонта, по правому борту, показались три паруса. Они шли параллельным курсом, не отвечая на сигнальные флаги. На «Де Энхорне» взвился тревожный вымпел, и по всему конвою прокатилась волна коротких, отрывистых свистков.

На «Зефире» началась тихая, лихорадочная деятельность. Старый Питер, зажав трубку в зубах, с неожиданной для его лет прытью бросился к одному из орудий.

Матросы сдёргивали брезент с пушек. Послышался скрежет железных крюков и грохот деревянных талей — это канониры вкатывали к орудийным портам тяжёлые чугунные ядра. Воздух наполнился запахом дыма от тлеющих фитилей. Сердце колотилось где-то в горле. Это была уже не абстрактная опасность, а вполне осязаемая — в виде трёх неопознанных силуэтов на горизонте.

Конвой медленно, но верно начал перестраиваться из походной колонны в подобие боевого строя. Флейты сжались, стараясь прикрыть друг друга. «Де Энхорн» и «Вассенде Ман» выдвинулись вперёд, навстречу незнакомцам. Прошло ещё полчаса невыносимого ожидания. И вдруг, один из матросов на мачте радостно закричал и указал на чужие корабли. Через подзорную трубу можно было разглядеть, что это были простые, потрепанные рыболовные суда, вероятно, из самого Ярмута.

По конвою прокатился почти осязаемый вздох облегчения. Фитили были потушены, ядра убраны. Старый Питер, вытирая потный лоб, хрипло рассмеялся:

— Вот так всегда. Рыбаки, черт бы их побрал!

К вечеру мы достигли Грейт-Ярмута. Город был похож на гигантскую дымящуюся мастерскую. Рейд был забит в основном рыбацкими судами, но было также несколько торговых кораблей. Наш конвой влился в эту суетливую гавань, заняв отведённое ему место на якорной стоянке.

Впереди снова было ожидание. На сей раз — перед самым опасным броском через открытое море.