Александр. Том 4

Глава 13

— Ваше высочество, вам нехорошо? — к Александре подошёл Северюгин. В тёплых карих глазах этого высокого, красивого мужчины застыло такое искреннее переживание, что эрцгерцогиня едва не разрыдалась.

— Я так хочу попасть уже наконец домой, Павел Владимирович, — она приложила руку к животу и всё-таки позволила себе заплакать.

А кого ей было здесь стесняться? Кроме Северюгина, пары слуг и роты гвардейцев Наполеона, возле неё никого больше не было, и Александра могла позволить себе даже не надевать корсет, пытаясь скрыть беременность. Ребёнок вёл себя очень активно и доставлял ей немало неприятных ощущений. Одновременно с этим Александра чувствовала какое-то странное облегчение, ей словно дышать стало легче. Но юная эрцгерцогиня не понимала, с чем это связано: с тем, что она наконец-то нашла в себе смелость и постояла за себя, или с тем, что ей больше не нужно было оглядываться на одобрение австрийского двора даже в таком сугубо интимном деле, как вынашивание ребёнка.

— Мы не двинемся с места, пока я не получу ответа на своё донесение, — твёрдо ответил Северюгин. Потом опустился перед Александрой на одно колено и обхватил её холодную руку своими тёплыми ладонями. — Ваше высочество, я понимаю, что вы не рассчитывали застрять в праздник здесь, в Кракове, но это всё-таки лучше, чем если бы мы встречали Новый год в какой-нибудь придорожной таверне или на почтовой станции.

— Павел Владимирович, я всё прекрасно понимаю, — она смахнула слезинку, не пытаясь освободить свою руку. — Просто это всё так ужасно… Но какое счастье, что я вас встретила.

— Вы не должны были поступать так неосмотрительно, ваше высочество, — Северюгин внимательно смотрел на нежное личико. — Вам стоило отписать Александру Павловичу о такой несправедливости и дождаться его решения в Вене. Не думаю, что он оставил бы вас одну в подобной ситуации.

— Тот Саша, которого я помню, ограничился бы пространным письмом, — она вздохнула. — Но он изменился. Во всяком случае, так писала мама. Если честно, то я даже побаиваюсь этому новому Саше показываться на глаза. У него сейчас будет столько неприятностей из-за меня. Но и терпеть я тоже больше не могла.

— Не бойтесь, ваше высочество, его величество справится, — его прервал звук открывающейся двери.

Павел тут же вскочил на ноги и сделал два шага в сторону, на себя ему было плевать, но не хотелось давать повода для сплетен. До него итак дошли слухи, что эрцгерцогиня сбежала от мужа, чтобы встретиться с любовником. К счастью, свидетелей ссоры Александры с Марией-Терезой было предостаточно, так что нелепые слухи распространялись довольно вяло, но и этого хватало, чтобы опорочить имя сестры русского императора.

В небольшую гостиную вбежал высокий господин средних лет и с порога принялся раскланиваться перед Александрой.

— Ах, ваше высочество, как только я узнал о том жутком положении, в котором вы оказались, тотчас приказал закладывать карету, чтобы оказать вам всё моё участие, — пока он быстро говорил, Северюгин хмуро рассматривал знаменитого французского министра иностранных дел Талейрана.

Они остановились в небольшом поместье эрцгерцога Иосифа в Кракове, чтобы здесь дождаться решения императора Александра. И хотя никакой тайны о своём местонахождении эрцгерцогиня не делала, Павла всё равно неприятно удивила осведомлённость старого лиса.

— Не стоило ради меня совершать такое путешествие, господин Талейран, — Александра протянула ему руку, но вставать с диванчика, на котором так удобно устроилась, явно не собиралась.

— Ну что вы, ваше высочество, ради кого тогда вообще совершать путешествия и безрассудства, — Талейран улыбнулся, припадая к ручке губами. Александра при этом весьма натянуто улыбнулась. — Я пробуду здесь с вами столько, сколько потребуется. И никто не сможет заставить меня оставить вас, пока я не буду уверен в вашей безопасности.

— А как его величество Наполеон отреагировал на ваш внезапный отъезд? — тихо спросил Павел. — Он вообще в курсе, куда вы направились?

— Конечно, — Талейран окинул его презрительным высокомерным взглядом. — Его величество полностью разделяет мои стремления и сетует только на то, что не смог присоединиться ко мне.

— Ну, разумеется, — губы Павла тронула довольно неприятная улыбка. Он хотел подойти к министру, схватить его за грудки и прямо спросить, зачем он приехал сюда на самом деле. Для чего-то ему было нужно составить компанию Александре Павловне хотя бы ненадолго, и Северюгину нужно было точно знать, для чего.

— Ваше высочество, вы же позволите мне остаться в вашем доме? — Талейран ещё раз окинул Павла пристальным взглядом и сосредоточил внимание на эрцгерцогине. — Или же мне желательно покинуть вас и поселиться в гостинице поближе к вам, ваше высочество.

— Оставайтесь здесь, господин Талейран, — немного поколебавшись, ответила Александра, хотя ей очень в этот момент хотелось указать ему на дверь. — Я очень ценю ваше участие, хотя и не понимаю его.

— Чтобы скрасить ваше ожидание, я привёз с собой Карема. Думаю, его стряпня порадует ваше высочество, а чтобы удостовериться, что дитя, которое вы носите под сердцем, было в надёжных руках, его величество Наполеон попросил Боделока составить мне компанию, — и Талейран снова раскланялся.

— Передайте его величеству, что я очень ценю его помощь, — услышав про знаменитого акушера, Александра на этот раз искренне улыбнулась.

Ей было так страшно. Она больше всего боялась в самый ответственный момент остаться в окружении мужчин, понимающих в родах примерно столько же, сколько она сама в артиллерии. И вот теперь эрцгерцогиня выдохнула с облегчением второй раз за эту поездку. В первый раз она чуть не разрыдалась, когда к ней подошёл на какой-то почтовой станции хмурый Северюгин и прямо спросил, какого рожна она здесь делает, да ещё и без сопровождения.

Талейран вышел из комнаты, чтобы отдать некоторые распоряжения и привести акушера, чтобы познакомить его с Александрой. Северюгин долго смотрел ему вслед, а затем встрепенулся:

— Ваше высочество, мне нужно срочно составить донесение Строганову. Талейран обладает просто феноменальным чутьём, и если он примчался сюда, да ещё и прихватив с собой Боделока, то это может означать, что у французов появились какие-то планы на вас. А с учётом интересов самого министра иностранных дел, то эти планы могут быть многочисленны и противоположны, — и он коротко поклонился и вышел из комнаты, оставляя Александру обдумывать своё положение. Она не хотела больше быть всего лишь одной из многочисленных европейских принцесс, чьё мнение традиционно никого не волнует, так что ей было над чем подумать.

Краснов спустился в столовую на завтрак, обдумывая, что скажет государю. В ту ночь провинившихся Краснова, Скворцова и Васильеву всё-таки вернули обратно на праздник, чтобы они могли насладиться балом и великолепным фейерверком. Но праздники прошли, Макаров уже добыл кое-какую информацию у арестованных офицеров, и Александр Павлович велел ему явиться к полудню, чтобы провести уже воспитательную беседу.

— Ты очень бледен, Александр, — сообщил ему Коленкур, уже сидевший за столом и намазывающий масло на хлеб.

— Его величество решил, как именно меня будет наказывать, и сегодня озвучит своё решение, — ответил Краснов, садясь на своё место во главе стола.

— Ты любимчик императора, Александр, тебе не о чем волноваться, — пожал плечами Коленкур. — Максимум, что с тобой может произойти, тебя снова отправят лечить разыгравшуюся подагру. Меня вот, например, больше волнует, что его величество может сказать мне. От этой аудиенции будет зависеть моя дальнейшая жизнь и карьера. А бал мне понравился. Чудесный бал, много прелестных женщин, особенно Мария Нарышкина.

— Да, бал был чудесен, а Мария Антоновна блистала, да так, что даже Елизавета Алексеевна попеняла ей, попросив впредь быть немного скромнее, ведь она, в конце концов, не так давно разрешилась от бремени, — ответил ему Краснов, глядя в свою тарелку, чтобы просто хоть что-то ответить.

— Эм, Александр, — Коленкур замолчал, а потом решительно продолжил: — До меня дошли некоторые сплетни… Вообще-то до меня мало что дошло, так уж получилось, что при русском дворе не говорят по-французски. Это очень странно на самом деле.

— Почему? — Краснов удивлённо посмотрел на него. — Что странного в том, что при дворе русского императора говорят по-русски? Я, например, очень сомневаюсь, что при дворе его величества императора Наполеона все вокруг разговаривают по-русски.

— Ну это как бы… — Коленкур внезапно смешался под взглядом Краснова. Внезапно он понял, что получить должность у Александра будет значительно сложнее, чем при его отце, к примеру. Просто быть французским маркизом для этого явно будет недостаточно. — Неважно. Я хотел спросить о… — он снова сделал короткую паузу, прежде чем продолжить: — До меня всё-таки дошли сплетни. Госпожу Нарышкину в этих сплетнях связывают с его величеством, и мне хотелось бы знать, не перейду ли я дорогу такому сопернику.

— Нет, — совершенно спокойно ответил Краснов. — Более того, если вы действительно займёте на какое-то время эту ветреную прелестницу, то завоюете большую симпатию их величеств. Не могу есть, — и Саша отодвинул от себя пустую тарелку. — Просто кусок в горло не лезет. На какое время тебе назначено, Арман?

— На полчаса после полудня, — задумчиво протянул Коленкур, обдумывая ответ Краснова насчёт Нарышкиной.

— Вот как, значит, нас не долго будут пропесочивать, и это в какой-то степени радует, — он встал из-за стола. — Поехали. Пока доберёмся до Коломенского, пока Розин расскажет мне все свежие новости, как раз время подойдёт. Да и ты более-менее освоишься.

— Согреюсь, ты хочешь сказать, — хмыкнул Коленкур. — Да, я как раз ко времени аудиенции согреюсь и перестану напоминать себе огромный сугроб.

— Я в последний раз предлагаю надеть мою запасную шинель, — сказал Краснов. — Да, она не такая щеголеватая, как твой плащ, но зато тёплая.

— Ладно, — махнул рукой маркиз. — Давай свою шинель. Не хотелось бы мне воевать на этой земле зимой, — он покачал головой, выходя вместе с Красновым из столовой.

— Миша, просыпайся, — Лебедев поднял тяжёлую голову и посмотрел на стоящего перед его кроватью Щедрова. — Давай-давай, просыпайся.

— Побойся бога, Клим, я час назад вернулся, — простонал Лебедев и накрыл голову подушкой. — Ты даже не представляешь, насколько активны господа послы.

— Почему же, — усмехнулся Щедров, вытаскивая подушку из-под головы Михаила. — Я-то этих господ очень даже хорошо изучил. Но в этом моя служба заключается — знать всё про этих господ. А от тебя я хочу сейчас услышать все самые грязные подробности. Как вы справили день рождения де Каньяса. Посол Испании может быть таким затейником, м-м-м.

— Отлично справили, особенно учитывая тот факт, что его день рождения в мае, — Лебедев сел и интенсивно протёр лицо. — Хорошо, что я практически не пил. Сегодня меня Александр Павлович вроде бы «простил», не хотелось бы дышать на него перегаром.

— А почему этот званый вечер, плавно перетёкший в попойку, был назван днём рождения? — Щедров удивлённо посмотрел на Михаила. Вот о том, когда родился испанский посол, он не знал, и его, если честно, такие подробности мало интересовали.

— Диего сказал, что его, скорее всего, отзовут, а он хочет отпраздновать этот день в кругу друзей, ну, или как-то так. Он в тот момент уже с трудом вспоминал французский, русский забыл напрочь, а испанский… уже я не знаю, — Михаил встал и сделал несколько энергичных движений руками, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

— Как тебе удалось не напиться? — спросил Щедров, усаживаясь в кресло, и разглядывая перстень на руке.

— С трудом, — Лебедев зашёл за ширму и плеснул себе на лицо холодной воды из кувшина. — Приходилось пропускать тосты и врать с грустной мордой, что у меня колики. Мне сочувствовали, знаешь ли. Такие заботливые и тонкочувствующие люди…

За эти несколько дней, прошедших с Новогодней ночи, которую они провели в одном весёлом доме, Лебедев со Щедровым даже сдружились. Во всяком случае, Щедров мог вот так запросто зайти к Михаилу домой и не получить за это по морде, или даже вызов на дуэль. И Лебедев в свою очередь знал, что может вот так же прийти и начать будить начальника Московского отделения Службы безопасности уже у него дома.

— Да уж, вот такие они, и посочувствуют, и денежку подкинут, тебе, кстати, не предлагали? — Щедров оторвался от созерцания перстня и посмотрел на приятеля.

— Нет, я же у них много выиграл в ту ночь, так что они, видимо, решили, что с меня пока хватит, — Лебедев хохотнул. — Ладно, а если серьёзно. Если я правильно понял, к тому офицерскому кружку в Петербурге иностранные посольства практически не имеют отношения.

— Практически? — изогнул бровь Щедров.

— Да, потому что к поездке Толстого в Тифлис к Константину Павловичу они имеют самое прямое отношение, — Лебедев задумчиво провёл рукой по подбородку, наткнулся на щетину, поморщился и заорал: — Федька! Федька, твою мать! Тащи сюда бритвенные принадлежности, мне скоро у его величества нужно быть!

— Сию секунду, ваше благородие, — в комнату просунулась голова денщика, и тут же исчезла. Фёдор побежал выполнять поручение своего господина.

— Ты дом собираешься покупать или так и будешь по съёмным шататься? — Щедров поднялся и направился к двери.

Сведения, добытые Лебедевым, были очень важные. Всё-таки не зря они такую сцену с небольшой опалой провернули. Михаила сейчас ни за что не отпустят, особенно когда слух пройдёт, что Александр Павлович простил своего адъютанта. Климу нужно было посоветоваться с Макаровым, как вести себя дальше. Всё-таки Лебедев прежде всего офицер и не привык шпионить, потому мог наделать глупостей и навлечь на себя опасность, а его величество никогда им не простит, если с его адъютантами что-то случится.

— У меня небольшой дом в Петербурге есть, — Михаил ответил, когда Щедров уже открыл дверь. — Я не богат, чтобы в каждом городе по дому иметь. Вот если бы его величество окончательно уже определился, вернёмся мы в Петербург или нет, тогда я и принял бы решение.

В этот момент показался денщик, тащивший кувшин с кипятком, бритву, полотенце и другие принадлежности для бритья. Клим посторонился, пропуская его, кивнул Лебедеву на прощанье и быстро вышел, прикрыв за собой дверь. Да, встретиться с Макаровым нужно срочно. Да и Строганову передать, что, возможно, Испания в скором времени сменит посла. Это, наверное, что-то значило, но разбираться ещё и в этом Щедрову не хотелось. Во всяком случае, пока.

После завтрака мы решили прогуляться с Лизой по парку. Вскоре к нам присоединился Аракчеев, которого я пригласил составить нам компанию.

— Что вы скажете о Коленкуре, Алексей Андреевич? — спросил я его, когда Лиза отошла к своим фрейлинам, составлявшим ей на этой прогулке компанию.

— Коленкур — хороший командующий, ваше величество, — дипломатично ответил Аракчеев. — Очень честный и принципиальный.

— На самом деле это отвратительные качества, — я поморщился. — В его принципиальности я уже имел повод убедиться, когда он фактически спас герцога Энгиенского, поставив под удар свою карьеру и, возможно, даже жизнь.

— А вы бы на его месте разве так не поступили? — через секунду задал вопрос Аракчеев, и я удивлённо посмотрел на него.

— Я? Нет, разумеется. Я прагматик, Алексей Андреевич, и почти всегда буду поступать только так, как это выгодно мне, моей семье и моей стране. Как-то так получилось, что чаще всего эти понятия совмещаются, и мне не приходится договариваться со своей совестью, — я заложил руки за спину, глядя, как женщины затеяли какую-то игру, чтобы не слишком замёрзнуть.

— Вы хотите дать должность маркизу в нашей армии? — снова, немного помолчав, спросил Аракчеев. — Вы ведь всё для себя уже решили, ваше величество, зачем вам мои советы?

— А вы меня, кажется, очень неплохо изучили, и это немного пугает, — я остановился и посмотрел на него. — Что вы знаете о тактике Наполеона на поле боя?

— Кроме того, что он помешался на артиллерии? По-моему, у Наполеона нет определённой тактики, — ответил Аракчеев, и мы продолжили медленно идти по тропинке.

— Да не скажи, — я снова посмотрел на смеющихся женщин. — Если бы он всегда действовал чисто интуитивно, то не выиграл бы столько битв. Мне не нравится, что Коленкур честный и бескомпромиссный. Лучше бы он был продажной шкурой.

— Ваше величество, — в голосе Аракчеева прозвучало возмущение.

— Алексей Андреевич, давайте начистоту. Зачем нам принципиально честный французский генерал, если он не выдаст нам секретов французской армии? — мы снова остановились, и я пристально посмотрел на него. — Вот зачем мне тратить на него деньги, раздавая должности? Да ещё и ставя под удар собственную армию, потому что где гарантия, что этот слишком принципиальный генерал не перейдёт на сторону своих соотечественников, если мы всё-таки сцепимся с Наполеоном? Предать врага — это же вроде за предательство не считается, или я в чём-то неправ?

— Я не знаю, ваше величество, — Аракчеев слегка побледнел. — Вы так странно ставите вопросы. Принятие иностранцев — это обычное дело для любого государства.

— А я не хочу следовать этой традиции, — я стиснул зубы. — Почему-то я хочу получать результат от подобных назначений. Мы не богадельня, в конце концов, и не ночлежка, чтобы собирать всех обиженных и несчастных. Что касается артиллерии, Наполеон —артиллерист, это нормально, что он делает ставку на то, в чём хорошо разбирается. Кстати, это правда, что Наполеон никогда не вступает в бой в дождь? Вроде в грязи ядра вязнут, и это ему не нравится.

— Да, правда, — Аракчеев потёр руки. Похоже, он начал замерзать, но почему-то тёплые перчатки не надел.

— Постарайтесь ускориться в доведении до ума ядра Шрапнеля. Думаю, нам такая новинка очень может пригодиться, — отдал я распоряжение. Лиза с фрейлинами повернули к дворцу, и я тоже развернулся в ту же сторону. Аракчеев, заметив мой манёвр, облегчённо выдохнул и, нахмурившись, спросил:

— А откуда вы, ваше величество, узнали про это ядро?

— Краснов доложил, нужно же ему было чем-то меня умаслить, — я усмехнулся. — Вы его уже испытали?

— Да, ваше величество, и вы правы: необходимо доработать взрыватель, и тогда мы получим очень большое преимущество на поле боя, — Аракчеев наклонил голову. — Я хочу спросить, вы не оставили вашу идею принять участие в учениях?

— Нет, не изменил. И именно как неудачник, чей замок нападающие должны будут захватить, — ответил я довольно миролюбиво и хотел добавить, что своего мнения не изменю, но тут увидел, как к нам быстрым шагом направляется человек. Так, раз Зимин его пропустил, то он не представляет опасности, вот только у меня никаких встреч на сегодня запланировано не было.

— Ваше величество, выслушайте меня, умоляю, — он приблизился, заламывая руки, и я узнал в нём Державина.

— Что случилось, Гавриил Романович? Что привело вас в такие расстроенные чувства? — спросил я, разглядывая этого легендарного человека.

— Я очень далёк от моря, навигации и Морской школы, ваше величество, — выпалил Державин, пытаясь отдышаться. — Я так от них далёк, что для меня стало шоком, когда я узнал, что творится в этой самой Морской школе. Ваше величество, я безмерно уважаю Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова, но старик уже совсем не занимается школой!

— Что случилось? — твёрдо повторил я, пристально глядя ему в глаза.

— Я взял опекунство над мальчиками Лазаревыми. Они осиротели, а я был дружен с их отцом. Он хотел, чтобы мальчики проходили обучение в Морской школе, и я похлопотал, чтобы их туда приняли. Лучше бы не хлопотал, вот ей-богу, — и Державин замолчал, но молчал недолго, быстро продолжив говорить: — Кадетов недокармливают, они носят какие-то обноски, а это варварство, когда гардемарины набирают себе чуть ли не рабов из числа младших? Когда я спросил, куда смотрит Иван Логинович, то выяснил, что никуда он не смотрит, он в школе практически не появляется!

— Так, — я потёр лоб. — Так, я сегодня же распоряжусь, чтобы была назначена комиссия для расследования положения дел в школе. Гавриил Романович, вы возглавите её?

— С превеликим удовольствием, — Державин скупо улыбнулся.

— Вы знаете, откуда пошла традиция, когда старшие ученики берут себе прислужника из младших? — внезапно спросил я, чувствуя, что начинаю злиться. Я из кожи вон лезу, чтобы сделать наши учебные заведения если не лучшими, то хотя бы хорошими, а тут такое. Державин и Аракчеев покачали головами, а я ударил кулаком о ладонь. — Из Англии! Все их знаменитые колледжи… Я, конечно, понимаю: английские моряки считаются лучшими в мире, ещё бы карьеру себе бракоразводными процессами не ломали… Видит бог, у них есть чему поучиться. Но кто-нибудь мне объяснит, почему мы тянем отовсюду всё самое отвратительное? В наших школах есть хоть что-то своё? Хоть даже какая-нибудь дурость?

— Я выясню, ваше величество, — выдохнул Державин.

— Выясни, Гавриил Романович, я тебя очень прошу, — и, повернувшись к Аракчееву, приказал: — Идёмте, Алексей Андреевич. Сейчас я пар немного выпущу на Краснове и Скворцове, и мы с вами будем вместе с Коленкуром решать, нужен нам в армии этот французский генерал или мы как-нибудь без него обойдёмся.