Александр. Том 4

Глава 7

Дверь в тёмную дознавательскую приоткрылась, и в неё вошёл невысокий, плотный человек, при виде которого Щедров быстро встал, склонив голову в приветствии.

— Идите, Клим Олегович, отдохните немного, — Макаров подошёл поближе, внимательно разглядывая сидящую на стуле заплаканную женщину, кутающуюся в поношенный платок. — А мы пока с Матрёной побеседуем. Вот не поверите, Клим Олегович, я так долго ждал, когда смогу же с ней поговорить, что даже слегка оробел.

— Не поверю, Александр Семёнович, — Щедров покачал головой. — Мне отдохнуть действительно надобно. Матрёна заставила нас со Львом Фроймовичем за ней погоняться.

С этими словами он вышел из дознавательской, оставив Макарова с Матрёной наедине. Александр Семёнович не спеша сел на освободившееся место за столом и принялся ещё пристальнее разглядывать Матрёну.

— Как ты познакомилась с Марковым? — спросил он так резко и таким холодным голосом, что Матрёна вздрогнула и даже всхлипывать перестала. До неё, похоже, начало доходить, что Щедров вовсе и не дознание с ней проводил, а всего лишь почву для Макарова готовил. — Отвечай!

— Я с подработки шла от молочника, когда Семён подскочил и сказал, что корзину поможет донести до дома, — быстро заговорила служанка. — Он был такой обходительный, такой… Семён со мной как с барышней себя вёл, — и она снова закрыла руками лицо и зарыдала.

— Это ты подожгла дом? — без тени жалости продолжал дознание Макаров.

— Я, — Матрёна всхлипнула. — Я рассказала Семёну, что на Дарью Ивановну прямо в этом доме напали, надругаться над голубкой нашей хотели, и он сказал, что раз секретарь государев ей покровительство оказывает, то не оставит он нас всех, на улицу не выгонит, во дворце поселит. А в доме, в этом проклятом, оставаться уже никак нельзя было, страшно. Дарья Ивановна как раз уехала к государыне, и тут кто-то камень бросил, а ведь мы только-только окно застеклили с прошлого раза. Дома никого, и Сева куда-то убёг, вот я и решилась, грех на душу взяла.

— Ну что я могу сказать, не обманул тебя Семён, действительно во дворце вас всех приютили. А что же он сам не захотел спасти тебя и Дарью Ивановну? К себе не предложил вас увести? — довольно мягко спросил Макаров, и это так сильно отличалось от того, как он только что говорил, что Матрёна втянула голову в плечи, не зная, как реагировать на подобные изменения.

— Куда же он нас смог увести? — пролепетала женщина. — Он же сам во флигеле у родственников жил.

— Во дворец просился? — спросил Макаров, беря нож и начиная затачивать перо.

— Просился, но нельзя никого без позволения проводить. Даже слуги все у дворцовой охраны наперечёт, — Матрёна снова всхлипнула. — Уж я и так и этак старалась. Семён так хотел посмотреть, как нас устроили. Не получилось у меня. Он так сильно на меня кричал, когда я ему сказала, что придётся у него во флигеле нам видеться. Семён на себя похож не был, он меня ударил, — и она инстинктивно приложила руку к щеке.

— Да, непохож Марков на сумасшедшего, слишком уж его действия правильные и выверенные, — негромко пробормотал Александр Семёнович, отложил ножик в сторону, обмакнул перо в чернила и принялся записывать то, что сейчас услышал, чтобы ни единого словечка не забыть. — Что было дальше?

— Он назвал меня дурой, кричал, что я всё придумываю, и на слуг никто никогда внимания не обращал, — Матрёна снова начала рыдать. — А ведь раньше говорил, что любит и жениться хочет, надо только с кое-какими делами разобраться.

— Я весьма неодобрительно отношусь к роману Николая Михайловича Карамзина, к его «Бедной Лизе», но не могу не отметить: он весьма тонко подметил, насколько девушки падки на такие вот речи, — Макаров покачал головой и впервые посмотрел на Матрёну сочувственно. — Зимин уже давно всех слуг проверяет пуще придворных. С того происшествия в Твери. Но Марков этого не знал. А почему он этого не знал? Почему Марков не знал про то, как после Твери Зимин вместе с дружком своим Бобровым лютовать начали, даже хотят специальные пропуски ввести, чтобы только по предъявлении оных посторонние могли войти в место проживания августейшей семьи?

— Я не знаю, он мне ничего такого не говорил, — Матрёна вытерла распухший нос платком, в который куталась. — Только когда ругался, у него вырвалось что-то про какого-то князя Барятинского. Что тот уже нервничает, и пора уезжать из Москвы.

— Что? — Макаров замер, как гончая, почуявшая добычу. — Пётр Николаевич Барятинский?

— Я не знаю, — Матрёна моргнула. — Семён не называл его по имени, просто выкрикнул «князь Барятинский», и всё.

Макаров быстро встал из-за стола и подошёл к двери. Когда он её распахнул, то перед ним сразу вытянулся гвардеец охраны.

— Я здесь закончил, уводи арестантку в камеру, — отдал он приказ почти на бегу и устремился в свой кабинет.

Только сегодня курьер доставил письмо от Сперанского. В нём Михаил Михайлович выражал обеспокоенность нездоровым интересом Петра Николаевича Барятинского к планам его величества, в частности, тем, когда его величество хочет вернуться в Петербург. Вытащив письмо, Александр Семёнович перечитал его и откинулся на спинку стула, задумавшись. По всему выходило, что заговорщики не надеялись на успех Маркова. Им нужно было создать панику, сделать так, чтобы Александр рванул в Петербург из ставшей такой опасной Москвы. И тот Александр, которого все они знали до убийства Павла Петровича, так и поступил бы. Он не посмотрел бы даже на беременность жены.

— У меня в Службе Безопасности есть крысы, — пробормотал Макаров, хватая перо. — Если исходить из моих предположений, то Марков не слишком беспокоился о своём аресте, потому что думал, что его вытащат в то время, пока я ещё не приехал. Его и вытащили, правда, не так, как он предполагал.

Расправив на столе перед собой лист, Макаров принялся писать Глинскому, чтобы тот постарался приблизиться к Барятинскому и Толстому как можно ближе. Потому что именно их Андрей выделил как главных. Второе письмо Александр Семёнович планировал написать Сперанскому. Нужно попросить Михаила Михайловича не слишком отталкивать от себя заговорщиков. Он натура увлекающаяся, и его придумка насчёт ссылки за взятки может сыграть весьма положительную роль.

Но главное, нужно предупредить и Андрея, и Михаила, чтобы они ничем не выдали себя. Эти господа скоры на расправу и даже своих не жалеют, а его величество ему не простит, если он, Макаров, потеряет своего офицера, а самое главное — Сперанского. Да он и сам себе этого не простит, чего уж там.

Запечатав письма, Макаров вызвал того самого курьера, который доставил ему письмо от Михаила.

— Это ответ Михаилу Михайловичу. Передайте ему оба письма, — сказал он, протягивая подтянутому поручику запечатанные письма.

— Здесь другой адресат, не господин Сперанский, — курьер недоумённо покрутил в руках письмо, адресованное Глинскому.

— Михаил Михайлович знает, что с ним делать, — произнёс Макаров с нажимом. Он попросил Сперанского в письме связаться с Глинским и передать ему письмо лично. На фоне визита к Михаилу Барятинского встреча с Андреем не вызовет особых подозрений.

Курьер поклонился, забрал письма и вышел, а Макаров ещё несколько минут рассматривал стену, сидя в кресле, а потом тряхнул головой и поднялся. Нужно идти к его величеству на доклад, и он понятия не имел, как будет обо всём, что только что узнал, докладывать.

— Что это такое, Паша? — я посмотрел на Строганова, сидящего напротив меня за столом в кабинете.

— Проект морской конвенции, — Строганов заёрзал на стуле. — Это только проект, ваше величество, он ни к чему стороны не обязывает.

— Англичане действительно уверены, что я подпишу вот это? — я швырнул бумаги с текстом так называемой конвенции на стол. — Паша, они что, совсем берега начали путать? Мне особенно пункты нравятся про осмотр судов англичанами. На каком основании кто-то в море, фактически в нейтральных водах, будет осматривать мои суда?

— Наверное, на основании силы, — Строганов пожал плечами. — Англичане сильны в морях, это всем известно.

— Верно, — я задумчиво посмотрел на бумаги. — А этот пункт про то, что Англия может начать морскую блокаду, если в порту нейтральной страны или недалеко от него будет обнаружено вражеское судно? Как тебе этот пункт?

— Они уже подтвердили, что настроены серьёзно, начав бомбить Копенгаген, — вздохнул Паша.

— Мне очень жаль Копенгаген, и я пошлю письмо с выражением моего полнейшего сочувствия королю Кристиану, но подписывать вот это я не буду, — и я подтолкнул эти издевательские конвенции Строганову. — Тебе их Фицгерберт притащил?

— Да, он, — Павел сложил бумаги в папку и посмотрел на меня.

— Фицгерберт просил аудиенцию вместе со Штадионом, и я решил их принять через, — я посмотрел на часы, — десять минут. Будешь присутствовать при нашем разговоре.

— Что нужно от вашего величества австрийцу? — Строганов нахмурился. — Почему он обратился к вам напрямую, минуя меня?

— Ты не спрашиваешь, что нужно англичанину, — я усмехнулся.

— С Фицгербертом всё и так понятно, — махнул рукой Строганов. — Он будет уверять ваше величество, что Англия пошутила, подписывая мир с Наполеоном, и сделала это, чтобы усыпить внимание корсиканца, чтобы и сама Англия, и её союзники могли сколотить коалицию и разбить общего врага.

— Они всегда так делают, — я встал из-за стола и подошёл к окну. Снег валил такой плотной стеной, что ничего не было видно, а в комнате пришлось зажечь свечи, несмотря на то, что было всего одиннадцать утра. — Покажи мне хоть один договор, который англичане не нарушили бы. У них есть чему поучиться, Паша, но дружить я предпочту на расстоянии: искренне с вами, держу за вас кулаки и тому подобное. И да, я думаю также, они оба пришли сюда, чтобы предложить очередную коалицию.

— И что вы им ответите, ваше величество? — Строганов выглядел весьма напряжённым. — Многие офицеры поддержали бы такую коалицию. Более того, уже пошли разговоры недовольных тем, что вы медлите.

— Я знаю, Паша, — ответил я, всё ещё оставаясь на месте и глядя в окно, пытаясь хоть что-то рассмотреть. — Мне сегодня Александр Семёнович о них в докладе сообщил. Эти недовольные офицеры скоро рискнут устроить бунт. Им очень хочется свергнуть корсиканское чудовище и покрыть своё имя славой. А вот спроси я их, а чем, собственно, их Наполеон не устраивает, что он сделал для России такого плохого, что прямо чудовищем стал, никто же не ответит. Будут мямлить что-нибудь про честь, но на вопрос не ответят.

— Так, может быть, им это действительно честь велит? — Строганов честно пытался разобраться. Ему проще, он хоть и граф, но прежде всего промышленник и бизнесмен, ему такими вещами, как «честь», нельзя обзаводиться, мигом в трубу вылетит. Но разобраться пытается, молодец.

— Да какая это честь, Паша, — я махнул рукой. — Много чести в заговоре и бунте?

Он не успел ответить из-за открывшейся двери. Вошедший Илья объявил:

— Граф Иоганн Филипп фон Штадион-Вартгаузен и Аллейн Фицгерберт, барон Сент-Хеленс, к вашему величеству.

Он посторонился, пропуская посланников Австрии и Великобритании в кабинет. Я развернулся в их сторону и натянул на лицо самую благожелательную улыбку.

— Господа, очень рад вас видеть, — сказал я, оставаясь стоять у окна, не делая даже попытки приблизиться.

Вошедшие господа переглянулись, раскланялись и остановились посредине кабинета, явно не зная, что делать. Между нами всё ещё продолжал сидеть Строганов, переводя напряжённый взгляд с меня на посланников и обратно. Только через минуту до Павла дошло, что он выглядит, мягко говоря, несуразно. Вскочив на ноги, он почтительно подошёл ко мне, соблюдая тем не менее дистанцию.

— О чём вы хотели сообщить мне? — спросил я, глядя преимущественно на англичанина. Фицгерберт под таким пристальным вниманием начал заметно нервничать, это было заметно, он явно не знал, куда девать руки, которые до этого ему ничуть не мешали.

— Ваше величество, в большой тайне создаётся новая коалиция против Наполеона, — отвечал мне, как ни странно, австриец. — И наши страны полагают, что вы примете участие в таком богоугодном деле, как избавление от французской угрозы.

— Я, разумеется, всем сердцем приветствую наши усилия и буду молиться за успех вашего предприятия, — совершенно искренне ответил я. — Но, к моему сожалению, в моей армии начались реформы. Это ужасно, просто ужасно несправедливо лишать наших прекрасных солдат и офицеров славы победителей над корсиканцем, но, увы, что я могу поделать? — и я развёл руками, показывая, как сильно сожалею.

— Не понимаю, ваше величество, вы отказываетесь вступить в коалицию? — спросил австриец и снова переглянулся с англичанином.

— Я же только что вам сказал, господа, что нет, — улыбка слетела с моего лица. — Я всем сердцем поддерживаю ваше начинание, но помочь с войсками никак не могу.

— Но…

— Господин фон Штадион, я вас более не задерживаю, — я махнул рукой в сторону двери и снова посмотрел на англичанина. — Господин Фицгерберт, а вас я попрошу задержаться.

— Ваше величество, но вы же не дослушали наши предложения… — начал австриец, но к нему тут же подошёл Строганов и начал подталкивать к двери, что-то при этом тихо говоря, наверное, успокаивал.

Пока Павел выпроваживал из кабинета австрийца, мы с англичанином внимательно рассматривали друг друга. Как только дверь снова закрылась, я подошёл к столу, взял лежащую на нём папку и протянул Фицгерберту.

— Это неприемлемые для нас условия, — сухо сказал я. От моего недавнего радушия не осталось и следа. — Или вы предлагаете что-то достойное, или же мы просто останемся при своих.

— Ваше величество, могу я узнать, что именно вас не устроило? — спросил молчавший до этого момента англичанин.

— Граф Строганов всё вам объяснит, у меня же нет времени, чтобы разжёвывать вам прописные истины. Лучше скажите мне, господин Фицгерберт, неужели король Георг решился создать новую коалицию вопреки заключённым с французами договорённостям? — я пристально смотрел на него, боковым зрением отмечая, как вытянулось лицо у Павла. Что, не ожидали от меня такой откровенности?

— Его величество болен, — спокойно ответил англичанин. — Уже очень скоро принц Уэльский станет регентом, а Аддингтон уйдёт в отставку. Полагаю, я ответил на ваш вопрос, ваше величество?

— Вполне, — я повернулся к Строганову. — Паша, проводи господина барона. Заодно поясни, что именно не устроило нас в предложенной им конвенции. Да, господин Фицгерберт, как только принц Уэльский станет регентом и сделает мне предложение уже от своего имени, я обещаю очень хорошо подумать над ним, прежде чем дам окончательный ответ.

— Я передам это его высочеству, — англичанин улыбнулся кончиками губ, поклонился, и они со Строгановым вышли из кабинета.

Я же снова подошёл к окну. Буран вроде бы начал стихать, во всяком случае стали видны силуэты деревьев за окном. Постояв и посмотрев на буйство стихии ещё некоторое время, я вернулся за стол и придвинул к себе бумагу. Обмакнув перо в чернила, вывел всего одно слово: «Пора», после чего посыпал песком, чтобы чернила быстрее высохли. Сложив письмо, запечатал его личной печатью и вышел из кабинета. В приёмной никого не было. Похоже, Строганов увёл посланников к себе, чтобы они мне глаза не мозолили. Скворцов вскочил при моём появлении.

— Ваше величество, — сказал он, а в его явственно читался вопрос.

— Отправь это Гольдбергу, — коротко приказал я, отдавая ему письмо.

— Мне нужно знать, что в нём? — Илья взял конверт, но не бросил на стол к другим бумагам, а продолжал держать в руках.

— Нет, — я покачал головой. — На сегодня все посетители?

— Все, — кивнул секретарь.

— Отлично, тогда я пойду готовиться к балу, — и я действительно вышел из приёмной, но отправился не к себе, а в комнаты Елизаветы, чтобы уточнить, мы едем к Вяземским, или же отменим визит из-за бурана.

К вечеру ветер утих, и с неба падали отдельные снежинки, создавая приятную, можно сказать, романтическую атмосферу. Так что решили этот последний перед Новым годом бал всё-таки посетить. Большой бал — это не посиделки в литературном салоне, и туда, конечно, можно заявиться, никого не предупреждая, но всё же нежелательно, и наш визит был оговорён заранее.

— Княгиня Вяземская хочет, чтобы ты открыл бал, Саша, — сказала Лиза, когда мы уже сидели в карете.

— И когда это стало известно? — я невольно нахмурился. Сашка отлично танцевал, я танцевать не умел, на коронации как-то без танцев обошлись, а больше никаких больших праздников с обязательными танцами у нас пока не было. И теперь мне приходилось полагаться исключительно на память тела, потому что учителя танцев я не пригласил, чтобы проверить, некогда было.

— Вчера, — Лиза приложила руку, затянутую в белоснежную перчатку, ко лбу. — Прости, что не сказала, я неважно себя чувствовала и забыла.

— Ничего страшного, — я внимательно посмотрел на неё. — Ты точно хочешь поехать? Может быть, вернёмся?

— Я действительно хочу поехать, — она отняла руку ото лба и улыбнулась. — Не беспокойся, мы с малышом себя отлично чувствуем. Он с утра вёл себя очень прилично, видимо, хотел дать маме повеселиться.

— Хорошо, повеселимся, — я подхватил её руку и поднёс к губам. Совершенно естественный жест, доставшийся мне от Сашки. Я делал это не задумываясь, всё-таки не зря считалось, что Александр тем ещё бабником был. Правда, я сейчас не слишком соответствовал принятым канонам красоты, но да ладно, главное, чтобы я этой женщине нравился. — Лиза, если почувствуешь себя нехорошо, то мы сразу же уедем, — предупредил я её, за что в ответ получил ещё одну улыбку. — Мне с княгиней Вяземской бал открывать?

— Да, как с хозяйкой вечера, — Лиза смотрела на меня сияющими глазами. Всё-таки моей императрице таких вот увеселений не хватает. Надо будет на Новый год что-то приличное организовать.

— Ну, хорошо, — я неохотно согласился. По крайней мере, княгиня Вяземская не вызывает у меня отвращения. Если она и наставляет мужу рога, то делает это весьма деликатно, не выставляя напоказ, как другие. — Я открою этот бал, а насчёт остальных танцев, посмотрим, что-то я не хочу танцевать, когда ты лишена такой возможности.

К Вяземским мы приехали почти вовремя. То есть опоздали, как и положено приличным монархам, но совсем ненамного. В большом холле московского дома Вяземских нас встречали князь и расстроенная княгиня.

— Ах, ваше величество, это так ужасно, — с порога заломила руки княгиня. — Сегодня просто чудовищный день. Я так боялась, что из-за этой бури к нам никто не приедет. Что вы предпочтёте остаться во дворце… Да ещё, вдобавок ко всему, я споткнулась о Мику и подвернула лодыжку. Эта проклятая собачонка лишила меня возможности открывать бал, да и вообще танцевать!

— Не волнуйся, дорогая, — князь похлопал её по руке. — Конечно, их величества всё понимают. Мы попросили Марию Антоновну Нарышкину открыть бал вместе с вами, ваше величество. Её величество в положении, а после неё, Мария Антоновна — самая очаровательная дама на сегодняшнем вечере.

Наверное, князь хотел сделать Лизе комплимент. Мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так. Ни в каких заговорах князь Вяземский замешан не был и отличался мягким характером и добрым нравом. Наверняка он не хотел ничего плохого, наверняка…

Лиза слегка побледнела, а её улыбка стремительно покидала прелестное личико.

— Конечно, его величество не откажется открыть бал с Марией Антоновной, раз так вышло с княгиней, — ровно, совершенно без эмоций проговорила она. Князь даже нахмурился, пытаясь понять, а что не так-то? — Полагаю, что уже пора?

Вечер был безнадёжно испорчен. Нарышкина сияла, Лиза бросала на неё злобные взгляды и, кажется, мечтала найти ружьё и пристрелить собачку Мику, да и Марию Антоновну заодно. Но хоть тело не подвело, Сашка действительно хорошо танцевал, и я, доверившись памяти тела, умудрился не оттоптать ноги партнёрше и двигался очень даже ловко.

— Вы вводите моду на суровую мужественность, — проворковала во время танца Нарышкина. — А эта небрежность в причёске… Это так и было задумано?

— Да, мой камердинер почти час пытался уложить волосы так, чтобы все думали, будто я попал в бурю, — ответил я ядовито. На самом деле, волосы растрепались, когда мы с Лизой из кареты выходили. Но останавливаться, чтобы их пригладить, я не стал и теперь понимал, что, похоже, зря.

— Полагаю, все мужчины очень скоро начнут коротко стричься, ваше величество, — снова проворковала Нарышкина.

— Скорее всего, учитывая, что указ об обязательных париках в армии я на днях отменил, — ответил я ей, мечтая, чтобы этот танец поскорее закончился.

Танец закончился, настроение не вернулось. Я не понимаю, как так получилось, но почти всё время я был окружён женщинами. Приходилось вступать в совершенно бессмысленные разговоры, а рявкнуть, чтобы меня оставили в покое, не позволяло понимание, что тем самым я выставлю себя на посмешище. Словно они все сговорились, чтобы держать меня весь вечер подальше от жены.

Домой ехали молча. Лиза всё время смотрела в окно и также молча удалилась в свои комнаты. Уже лёжа в постели, я ждал её почти час, пока не понял: моя жена сегодня ко мне не придёт.

— Ну уж нет, — пробормотал я, встал с кровати и накинул халат, направляясь в спальню жены. — Я не позволю тебе меня игнорировать.

Елизавета лежала на широкой кровати, сжавшись в комочек, и плакала. Я молча скинул халат и лёг, обняв её за округлившуюся талию и притянув к себе.

— Вот и настало моё время скрестись в спальню жены? — тихо спросил я её, касаясь губами уха.

— Саша… — она развернулась ко мне лицом, — ты не обязан.

— Обязан, — ответил я совершенно серьёзно. — Что с тобой?

— Не знаю. Я словно снова очутилась в том кошмаре, когда ты всё время был рядом со своими любовницами и не обращал на меня внимания, — она всхлипнула.

— В этот раз, по-моему, ты не обращала на меня внимания, — я невесело усмехнулся. Ну и репутацию мне Сашка подогнал. Никто, кстати, не удивился, что в этом цветнике застрял на весь вечер, даже моя собственная жена. — Лиза, посмотри на меня. Пока что я хочу, чтобы в моей постели спала только ты. Я не знаю, что будет дальше, не могу загадывать, но пока это так. Не пытайся больше от меня сбежать. Иначе я могу отыскать в себе очень нехорошую черту, такую, как ревность, и ни к чему хорошему это нас не приведёт.

— Саша, — Лиза снова всхлипнула и уткнулась мне в плечо. Я же осторожно гладил её по спине, пока она не уснула. Ничего, это мы тоже переживём, я очень на это надеюсь.