Александр. Том 4

Глава 15

Александра тяжело поднялась с дивана и прошлась по этой крохотной гостиной, приложив руки к животу. Как же она хотела попасть в Москву, вырваться из этой клетки, в которой, казалось, было тяжело дышать. Талейран, сидевший в соседнем кресле и все эти дни изображавший из себя самую преданную сиделку, вскочил и бросился к ней, чтобы поддержать, если вдруг эрцгерцогине сделается нехорошо.

— Что вы решили, ваше высочество? — тихо спросил он, стоя в двух шагах от Александры.

— Я в любом случае сильно рискую, — эрцгерцогиня подошла к окну, глядя на заснеженный двор. — Но если сразу два прославленных медика говорят, что если я решусь, то риск и для меня, и для моего дитя станет меньше, то как я могу отказаться?

Стоявший возле двери Северюгин напрягся и тихо вышел из гостиной, прикрыв за собой дверь. После чего выдохнул и бросился искать Загорского, приехавшего сюда по приказу императора Александра. После длительных совещаний, именно на него пал выбор сопровождать эрцгерцогиню в Москву. Ординарный профессор медико-хирургической Академии как раз приехал по делам в первопрестольную, и сам не ожидал, что направится из неё не обратно в Петербург, а сюда, в Краков.

— Пётр Андреевич, вот вы где, — Загорский нашёлся в небольшом кабинете, где расположился со своими коллегами, чтобы ещё раз обсудить все риски для эрцгерцогини. Когда Северюгин ворвался в кабинет, там сразу же стало тесно, да и места, чтобы присесть, больше не было, и Павел остался стоять, возвышаясь над поднявшими на него глаза медиками.

— Павел Владимирович, ну что вы так кричите? — Загорский смотрел на него устало, не уставая благодарить бога за то, что здесь, рядом с Александрой, оказались двое знаменитых акушера, потому что сам он понятия не имел, что бы делал. — Не видите, у нас консилиум собрался.

— Что вы намереваетесь сделать? — стиснув зубы, процедил обычно сдержанный Северюгин.

— Мы хотим вызвать роды у её высочества, — ответил Загорский, проведя рукой по лицу. — Господин Боделок наблюдает её высочество дольше нас с господином Дейчем и практически сразу пришёл к выводу, что плод лежит неправильно. Он пробовал повернуть ребёнка наружными методами, но ничего не выходит. Придётся делать поворот на ножку, но при этом её высочество должна находиться в родах, чтобы раскрытие шейки матки произошло в полном объёме…

— То, что вы мне сейчас пытаетесь объяснить, звучит для меня как бред подвыпившего гусара: также высокопарно, матерно и непонятно, — Павел смотрел на Загорского не мигая. — Лучше ответьте, это опасно?

— Да, — не стал запираться Пётр Андреевич. — Но куда опасней ждать, когда ребёнок достигнет своего максимального роста. Сейчас есть шанс спасти их обоих, в противном случае лично я не поручусь ни за что. Скажите, Павел Владимирович, вы сами будете отчитываться перед его величеством, если с его сестрой и её ребёнком что-то случится?

— Так, хорошо, — Павел отступил от Загорского, и тот выдохнул с облегчением. — Я могу как-то помочь?

— Вообще-то, да, можете, — Пётр Андреевич поднялся. — Нам нужно как можно больше винного спирта. Хочу показать коллегам наши нововведения, да и уменьшить риск заражения, насколько это вообще возможно. Так что найдите его нам столько, сколько сможете.

— Что-то ещё? — Северюгин покосился на акушеров. Он немного знал Боделока, видел его в Париже, а вот фон Дейч был ему незнаком, и потому вызывал определённые опасения.

Рота гвардейцев прибыла три дня назад вместе с Загорским. Дейч был в Кракове проездом, направляясь в Москву по приглашению, и задержался, когда узнал о положении её высочества. Как оказалось, Кристиана фон Дейча пригласили, чтобы он возглавил кафедру акушерства в одном из двух открываемых в Российской империи медицинских университетов. Один должен был открыться в Москве, второй в Казани, но это, как заявил Александр Павлович, только начало. Стране катастрофически не хватало медиков, поэтому как минимум медицинские академии планировались во всех губерниях.

Проблема заключалась в преподавателях. У Александра Павловича не было другого выбора, только приглашать пока профессоров медицины из-за границы. И у Загорского с фон Дейчем уже вышел конфликт на этой почве. Кристиан фон Дейч категорически отказывался давать свои лекции для перевода на русский язык, настаивая на преподавании классическим способом — на латыни. И только не слишком хорошее самочувствие Александры Павловны заставило этих двух упрямцев прервать их спор, но, как подозревал Северюгин, ненадолго.

— Мне нужно что-то ещё сделать или только притащить вам зачем-то спирт? — повторил Павел свой вопрос, не переставая хмуриться.

— Нет, больше ничего, — раздражённо ответил Боделок. По его лицу было хорошо видно, что самое лучшее, что может сделать Павел — это полностью избавить их от своего присутствия.

— О, мой бог! — прервал его Дейч. — Ну как же мы могли забыть? — и он хлопнул себя по лбу. — Мы так увлеклись проблемами её высочества, что совсем забыли о ребёнке.

— Что вы имеете в виду? — Северюгин резко развернулся в его сторону. Сейчас никто из его европейских знакомых не смог бы узнать в этом офицере, яростно смотрящем на акушера, того милого и обходительного господина, который так нравился дамам.

— Кормилица, — простонал Дейч. — Мы забыли о кормилице. Если вы сумеете за эти несколько часов найти подходящую женщину — это будет настоящим чудом!

Павел закрыл глаза и медленно сосчитал про себя до десяти. При этом он уговаривал себя не злиться и взять уже себя в руки, потому что их склоки точно ни к чему хорошему не приведут.

— Я постараюсь, но не могу ничего обещать, — наконец сказал Северюгин, выходя из кабинета.

Трое медиков переглянулись и тоже направились к выходу, чтобы уже приступить к процедуре, пока не стало совсем поздно.

Павел вернулся с бочонком спирта, когда у Александры уже начались схватки, и её уложили в постель.

— Её высочество хочет вас видеть, — тихо сказал ему Загорский, начиная обрабатывать спиртом руки и устрашающие на вид инструменты. Перехватив взгляд Павла, профессор покачал головой. — Не беспокойтесь, мы их применим, только если не будет другого выхода, но всё необходимое должно быть наготове.

В это время из спальни донёсся болезненный стон, и Северюгин на мгновение прикрыл глаза.

— Мне можно туда войти? — спросил он, и Загорский кивнул.

— Да, я уже сказал, что её высочество хочет вас видеть. Она не страдает ложной стыдливостью и прекрасно знает, что у дам её положения такое деликатное дело, как роды, часто становится публичным, чтобы избежать разных кривотолков, — Пётр Андреевич посторонился, пропуская молодого человека к двери.

Павел вошёл в спальню и сразу же подошёл к постели. Александра лежала, облачённая в белоснежную сорочку, и по её личику катились крупные капли пота, хотя в комнате совсем не было жарко. Пока он шёл через всю комнату, Александра не сводила пристального взгляда с его обеспокоенного лица, а когда Северюгин приблизился, протянула ему руку, которую он тут же подхватил.

— Побудьте со мной, прошу вас, — прошептала эрцгерцогиня. — Мне с вами не так страшно.

Павел беспомощно посмотрел на вошедшего Загорского, но тот только плечами пожал, направляясь к Боделоку, готовящемуся провести поворот, и протягивая ему спирт. Тогда Северюгин придвинул к кровати кресло и сел в него, снова беря Александру за руку. В его голове промелькнула мысль, что он что-то не успел сделать, но Павел отбросил её, когда Александра застонала, стискивая его ладонь. Что бы он ни забыл, это может подождать, сейчас же оставалось только молиться, чтобы всё прошло благополучно.

Сперанский подвинул к себе последние указы, и принялся быстро их просматривать и рассортировывать. Сидевший напротив него за столом Воронов поднялся и принялся ходить по кабинету, делая энергичные движения, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

— Что-нибудь дельное есть, Михаил Михайлович? — спросил он Сперанского, взявшего последнюю бумагу.

— Вы только послушайте это, Павел Алексеевич: 'Да в прошлом во сто четыредесять втором году, по указу блаженныя памяти великаго государя царя и великаго князя Михаила Феодоровича всеа Русии на Москве и в городех о табаке заказ учинен крепкой под смертною казнью, чтобы нигде русские люди и иноземцы всякия табаку у себя не держали и не пили, и табаком не торговали.

А кто русские люди и иноземцы табак учнут держати, или табаком учнут торговати и тех людей продавцов и купцов велено имати и присылати в Новую четверть, и за то тем людем чинити наказание болшое бес пощады, под смертною казнью, и дворы их и животы имая, продавати, а денги имати в государеву казну'.

Сперанский читал медленно, продираясь через старые слова, но от этого они звучали певуче, хотя некоторые выражения Воронов так и не понял. Зато понял суть этого указа, написанного ещё отцом Петра Великого Алексеем Михайловичем.

— Так ведь Пётр Алексеевич все указы отца своего, касаемые пития, отменил, — сказал он, нахмурившись.

— Да, отменил, — кивнул Сперанский. — И я ни одного запрещающего указа Алексея Михайловича не нашёл. Эти указы и приказы столько раз переписывались, что я даже для них отдельную папку завёл, но не в этом суть, Павел Алексеевич. Конкретно этот указ запрещает табак. Покупать, привозить, продавать… И про него или забыли, или вовсе не вспоминали, но никто его не отменял. Он всё ещё считается действительным, и любой суд обязан рассматривать его, включая рекомендованные пытки, дыбу и битьё батогами особо провинившихся. Так что можешь пользоваться, пока его не отменили, — и Сперанский не удержался и хохотнул.

— Вот уж не думал никогда, что татя какого потащу в управу за то, что он трубку набивает при мне, — Воронов покачал головой и снова сел за стол, выхватив из рук Сперанского старинный документ и начав его внимательно изучать. — Мне особенно про пытки нравится, — пробормотал он, хватая перо и начиная что-то записывать, словно действительно хотел для себя оставить лазейку на всякий случай.

— Господи, его величество прав был, когда приказал тебе разбором этих Авгиевых конюшен заняться. Это же уму не постижимо, — Сперанский закрыл лицо руками. — И как судьи во всём этом ориентируются? — он указал на огромные стопки бумаг, которые сейчас предстояло увезти в Москву, чтобы дать Александру ознакомиться.

Проще всего было с откровенно странными и абсолютно неактуальными, такими как этот указ о запрете табака. Их можно было просто аннулировать одним росчерком пера. А вот с другими было сложнее. Некоторые придётся отменить, потому что они никак не сочетаются со стремительно приближающимися реформами, но их нужно было практически сразу заменять новыми, чтобы не возникло путаницы. А вот новых приказов пока не было.

— Хочет Александр Павлович или нет, но придётся комитет создавать, — ответил Воронов, отодвигая от себя чернильницу. — А насчёт судей я тебе отвечу, Михаил Михайлович. Им по большому счёту плевать на весь этот ворох. Они руководствуются последними указами, даже если они противоречат принятым ранее, но не отменённым.

— Это неправильно, — Михаил вскочил и принялся мерить шагами небольшой кабинет Воронова в городской управе. — Так не должно быть.

— Вот поэтому его величество и велел нам навести здесь порядок. Но работа только начата, и я не представляю, когда мы её закончим. Ты поедешь в Москву? — спросил он, бросая указ о табаке в стопку к тем указам, которые нужно было отменять.

— Да, послезавтра выезжаю. Проект по созданию лицея у меня готов, я только пока не знаю, кто его возглавит и какой преподавательский состав будет нанят. С программой обучения тоже не всё ясно, поэтому нужно лично с его величеством проговорить эти моменты. Ну и заодно теперь уже ему задачку подкину, — и он указал на стопки. — Только те, что надо будет отменить нужно подготовь к отправке, остальные я с собой не потащу. Пускай Александр Павлович уже создает комитет, если сам не хочет погибнуть под этими завалами.

— Тебя что-то тревожит? — Воронов посмотрел на Сперанского, которого за это время, проведённое за разбором законов, начал называть своим другом.

— Да, — просто ответил Михаил и остановился возле стола. — Все эти заигрывания со мной князя Барятинского… Я не знаю, Паша, что ему от меня нужно. Какие-то намёки, разговоры о том, что в Москве нам нужно непременно увидеться… Он ни разу не сказал, зачем хочет встретиться уже в Москве, но половина офицеров из офицерского кружка уже отбыла в первопрестольную для провождения каких-то манёвров, если я правильно понял Кутузова Михаила Илларионовича. Сам Кутузов отбывает к Аракчееву, устроившему эти игрища с позволения его величества, через месяц. И сдаётся мне, Барятинскому очень нужно, чтобы я во время этих проклятых манёвров как раз подле Александра Павловича находился. Но, чёрт побери, я не понимаю, зачем? — вскричал Сперанский и снова забегал по кабинету.

— Не ломай голову, — посоветовал ему Воронов. — Просто расскажи обо всём Макарову. Это его дело, вот пускай и думает, что это такое господа офицеры задумали: просто глупость или очередной заговор зреет. И что им мирно не сидится?

— Слишком деятельные натуры, требующие действий. Только они сами, похоже, не совсем понимают, каких именно действий хотят, — с досадой в голосе ответил Сперанский. — Хотя, нет, понимают. Они хотят победоносную войну с целью свергнуть императора Наполеона. И вот тут его величество прав: спроси любого члена этого офицерского кружка, а чем именно их Наполеон не устраивает, ни один ответить внятно не сможет.

Они замолчали, думая каждый о своём. Воронова мало волновали все эти внешние дрязги, ему бы со своими доморощенными преступниками разобраться. Сперанский же пытался понять, как именно умудрился оказаться втянутым во все эти интриги и заговоры.

— Ладно, пойду я, — наконец сказал Михаил. — С дочкой побуду немного. Лиза, кстати, спрашивала, когда дядя Паша снова придёт к нам на ужин.

— Да хоть сегодня, — улыбнулся Павел. — Если позовёшь, то обязательно приду. Подарок только Лизоньке куплю…

— Не стоит, — перебил его Михаил. — А на ужин я тебя, конечно, приглашаю. Кто знает, когда ещё увидимся.

Он вышел из кабинета, а Павел потянулся за бечёвкой, чтобы начать готовить приказы к транспортировке, бормоча себе под нос:

— Не прав ты, Миша, детей надо иногда баловать, так что куплю я твоей Лизе куклу, пускай девчонка порадуется, да меня добрым словом когда вспомнит, — и он принялся перевязывать бумаги, чтобы их удобнее было перевозить.

Сегодня день выдался довольно тёплый, и я решил проехаться по Москве с Аракчеевым, чтобы обсудить предстоящие учения. Настроение у меня было отвратительное, и Аракчеев чувствовал это, стараясь лишний раз меня не драконить, поэтому почти всё время молчал.

Я же старался не думать о том, почему готов на стены кидаться. Просто сегодня утром я принял весьма непростое решение, и курьер поскакал к капитану Гольдбергу с приказом немедленно выдвигаться в Вену. Я не могу позволить какому-то австрийскому эрцгерцогу развестись с сестрой Российского императора. Просто не могу. И дело здесь вовсе не в потере лица, хотя это тоже играло не последнюю роль в подписании мною приговора мужу Александры.

Но приняв решение и отдав приказ, я чувствовал себя плохо, кажется даже на физическом уровне. Хотя с какой стороны не посмотри, а оставить Сашу вдовой будет гораздо проще и выгодней, чем чудовищный бракоразводный процесс, который может стоить мне и моей стране слишком дорого. Это не штамп в паспорте поставить, как в моё время, и даже там всё могло закончиться весьма плачевно. Сейчас же… Вон Англия Нельсона лишилась, и я сам спровоцировал его уход, поэтому не мог угодить в ту же ловушку.

Эрцгерцог был обречён с той самой минуты, когда позволил Александре уехать, предварительно ничего не сделав, чтобы защитить её от нападок своей семейки. Но почему так хреново на душе? Когда я отдавал подобный приказ о том же Питте, ничего похожего со мной не происходило. Может быть, дело в том, что ситуации несопоставимы? Не знаю, не могу ответить. При этом понимаю, что завтра уже всё пройдёт, и я буду ждать информацию от Голдберга, уже примерно понимая, как ею распорядиться.

Алексей Андреевич выглядел уставшим. Барклай не участвовал в подготовке к учениям. Он готовил для меня обширный доклад, проведя какие-то совсем незначительные изменения в вверенном ему полку, поглядывая на Аракчеева, не скрывая злорадства. Фактически, Алексей Андреевич был оставлен один на один с разработкой плана проведения учений, подготовкой, скепсисом со стороны Семёновского полка и полным неодобрением со стороны офицеров, в основном прибывших из Петербурга.

— Вы уже решили, где именно будете проводить показательный штурм? — спросил я Аракчеева, когда мы уже ехали по Москве, свернув к Немецкой слободе.

— Думаю, где-нибудь недалеко от Коломенского, — ответил он довольно нерешительно. — Предлагаю построить временный посёлок…

— Нет, — я покачал головой. — Подобные посёлки с полосами препятствий и специальными полигонами для стрельб мы начнём строить, но не как временные постройки, а как части выделенной под гарнизоны территории. Мне надоели эти непонятные мотания войск. Почему у нас только гвардия имеет нечто похожее на казармы?

— Вы у меня спрашиваете, ваше величество? — осторожно спросил Аракчеев.

— Так ведь именно вы, Алексей Андреевич, планируете армейскую реформу провести едва ли не в одиночку, или я в чём-то заблуждаюсь? — я покосился на него. — Так почему у нас так происходит?

— Дорого, — буркнул Аракчеев. — Семёновцы да Преображенцы вон, даже вместе с жёнами живут, потому что полки элитные, могут себе позволить отдельные слободы организовать. А остальным это не по карману.

— Как же меня бесит понятие «слобода», кто бы знал, — проговорил я вполголоса. — Нужно проводить земельную реформу и что-то решить с крепостным правом, а потом делать всеобщую воинскую повинность, ограничив срок службы каждого мужчины, допустим, пятью годами. За пять лет он отучится, и вернётся к своей сохе или на фабрику. А в случае войны проводить отдельный сбор этих обучившихся.

— Не понял, — Аракчеев помотал головой, а сопровождавшие меня сегодня Голубев и Розин подъехали поближе, чтобы слышать.

— А что здесь непонятного? — копившееся с утра раздражение стремилось найти выход, и я, как мог, сдерживался, чтобы не выплеснуть его на сопровождавших меня людей. — Формально срок службы будет составлять, допустим, двадцать пять лет. Но только пять лет из них солдат будет непосредственно служить, чтобы получить все необходимые навыки. Грамоту ту же плетьми вбить, ежели до этого почему-то не обучился. И через пять лет отправить домой. Однако в течение всех двадцати пяти лет все солдаты будут числиться за полками, в которых проходили обучение, и в случае войны каждого из них могут призвать обратно в полк.

— А могут и не призвать? — задумчиво спросил Аракчеев.

— А могут и не призвать, — подтвердил я. — Рекруты-то остаются, и добровольный набор тех, кто жизнь с армией хочет связать, никто пока отменять не будет. Таким образом, каждый полк будет состоять как бы из двух частей: постоянной — это те, кто сам пришёл служить, и постоянно меняющейся — как раз те, кто на обучении будет находиться.

— Дорого, — снова сказал Аракчеев, что-то прикидывая в уме.

— Не дороже, чем нам обходится сейчас всех содержать. А так солдаты будут знать, что служба — это не навсегда, и вполне могут семьями обзаводиться, — я задумался на секунду, потом продолжил: — Отсрочки можно давать, если много сыновей молодых в семье, чтобы не всех забирать в раз, а по очереди. Много чего можно сделать на самом деле в плане реформ, а не то, чем вы занимаетесь. Я даже не понимаю часто, что именно вы переделать предлагаете. Вот с артиллерией молодцы, хоть что-то уже начало вырисовываться, похожее на приличные войска.

— Если поочерёдно забирать, чтобы службу вот такую проходили, то пять лет — это много. Так самый младший состариться успеет, пока до него очередь дойдёт, — произнёс задумчиво Аракчеев.

— Так три года можно сделать, это непринципиально, — я едва глаза не закатил в ответ на его заявление. — Алексей Андреевич, вы главное начните уже действительно реформу готовить. Можете даже комитет создать, если душа требует. И уберите в конце концов расквартирование. Ну нечего солдатам и офицерам в одном доме со штатскими делать!

— Я подумаю, ваше величество, — и он умудрился, сидя на лошади, поклониться.

Я же смотрел на стоящую у въезда в Немецкую слободу карету, показавшуюся мне знакомой. Повернувшись к Боброву, махнул на неё рукой.

— Юра, вон там экипаж Ростопчина стоит?

— Да, ваше величество, это экипаж Фёдора Васильевича. А с другой стороны, вон там, — и он указал на карету, стоявшую напротив экипажа Московского градоначальника, — Архарова Николая Петровича.

Марс подо мной всхрапнул, и я потрепал его по шее, успокаивая. Ему не нравилось ходить шагом, он любил нестись вскачь так быстро, словно хотел обогнать ветер. Но по городу я ему не давал быстро бегать, и он частенько проявлял характер.

— Кто-нибудь знает, что они здесь делают? — задал я вопрос вполголоса, не надеясь, что мне на него ответят.

— Я знаю, — ко мне подъехал Розин. Покосившись на кареты, он вздохнул. — Мы с Красновым как раз в городской управе были, когда Николай Петрович с Фёдором Васильевичем договаривались встретиться здесь, чтобы побеседовать с главой общины господином Щольцем. У них возникли какие-то сложности с размещением полицейского участка в слободе…

— Стоп, — я поднял руку, останавливая сбивчивую речь Филиппа, одновременно натягивая поводья. Марс остановился и заржал, но мне было сейчас не до его недовольства. — Что значит, проблемы с размещением участка? С каких это пор распоряжения Московского генерал-губернатора оспариваются жителями Москвы?

— Ну так, с жителями слободы, и не только немецкой, такие вопросы постоянно обсуждаются, чтобы волнений избежать, — на этот раз ответил мне Аракчеев.

— Почему они всегда селятся рядом? — я потёр лоб. — Ну о какой ассимиляции с жителями страны, в которую они приехали, может идти речь, если все всегда живут диаспорами? Это нужно прекращать и немедленно.

— Так ведь указ вашей бабки Екатерины Великой о «черте оседлости» как раз призывает прибывших из других стран людей селиться рядом с соотечественниками, а евреям предписано вообще в определённых местах слободы устраивать, — почему-то очень тихо, прямо на грани слышимости, пояснил Лебедев.

— И двор кишит немцами, наверное, тоже из-за желания быть рядом с соотечественниками, — процедил я. — Архарова с Ростопчиным ко мне, живо! А вам, Алексей Андреевич, я поручаю провести учение с «захватом» Лефортовского дворца, благо он здесь неподалёку расположен. Жителей Немецкой слободы не предупреждать, посмотрим, как они в этой ситуации будут себя вести.

Я развернул Марса так быстро, что Бобров едва успел перестроить охрану, и понёсся в сторону Коломенского. От нашего отряда отделился Розин, отправившийся искать по моему приказу Архарова и Ростопчина. Настроение, и так бывшее отвратительным, упало ниже плинтуса. Больше всего мне хотелось разрушить всё до основания, и на пепелище попытаться сделать уже что-то новое. Но нельзя этого делать, нужно терпеть и постепенно тихой сапой гнуть свою линию. Зато я вполне смогу отыграться на господах офицерах, по своему скудоумию в очередной заговор ввязавшихся. Так что жди наступления мая, убери диаспоры и определись уже наконец окончательно, что делать с Кавказом.