Александр. Том 4

Глава 16

Павел Северюгин стоял перед Загородским и не знал, что сказать в своё оправдание. Да, чёрт побери, он забыл про кормилицу, но у него есть оправдание: Павел не мог уйти от Александры, когда она умоляла его никуда не уходить и цеплялась за его руку.

Роды были сложные и длились так долго, что он потерял счёт времени, и вот сейчас оказывается, что малышку, и так родившуюся такой маленькой и хлипкой, нечем кормить.

— Хватит на меня орать, — тихо сказал Северюгин. — Я сейчас попробую найти кормилицу, хотя сомневаюсь, что мне удалось бы это сделать, даже, если бы я всё это время носился по Кракову. Вы же понимаете, что это не может быть просто женщина с улицы?

— Я всё это прекрасно понимаю, но и вы поймите, Павел Владимирович, ребёнок не может ждать, — Загородский ткнул его указательным пальцем в грудь. — К тому же именно вы настаиваете на почти немедленном отъезде…

— Если мы просидим здесь дольше двух недель, то может вообще никуда не уехать, — огрызнулся Павел. — Скоро наступит весна и дороги превратятся в непроходимое месиво.

— Две недели — это слишком мало, чтобы девочка как следует окрепла, — запротестовал Дейч, внимательно следивший за их разговором, который ради него и Боделока вёлся на французском языке. — Если с её высочеством за это время всё станет ясно, то её дитя…

— Мы не можем оставаться здесь дольше, — с нажимом сказал Северюгин, оборвав знаменитого акушера буквально на середине слова. — Я попробую найти кормилицу, а вы сделайте всё, чтобы их высочества были готовы через две недели выезжать.

Он хотел уже было выйти, но тут крик малышки, преследующий их в последние полчаса, стих. Мужчины напряглись, а потом бросились к комнатам эрцгерцогини, обгоняя друг друга. Боделок оказался у двери первым. Он столкнулся там со спешившим к комнате Талейраном, которого тоже испугало внезапное молчание. Рванув дверь на себя, Боделок ввалился в комнату и так и замер на пороге, не давая не только пройти остальным, но и загораживая собой всю видимость.

— Ваше высочество! — наконец воскликнул он, обращаясь к Александре. — Что вы делаете?

Александра прислушивалась к тому, о чём говорят в коридоре мужчины, но не могла разобрать ни слова. Её дочь родилась такой слабенькой, что верная Марфа уже полчаса плакала над малюткой не переставая, в промежутках между всхлипываниями причитая, что девочку нужно окрестить как можно скорее. Только где в Кракове найти православного священника-то?

Голоса за дверью стали громче, но юная эрцгерцогиня смогла только различить, что Северюгин не смог найти кормилицу, и его за это отчитывал Загородский. С другой стороны, а где Павел мог найти кормилицу? Он же всё это время с ней рядом сидел, стоически терпя, когда она вонзала ногти в его руку, когда боль становилась совсем невыносимой. Хоть Боделок, да и Дейч сказали, что всё прошло даже лучше, чем они думали, Александра им не верила. Она вообще не верила, что для неё что-то закончится хорошо.

Снова заплакала малышка. Она в последние минуты постоянно плакала, и даже Марфа никак не могла её успокоить.

— Что с ней? — тихо спросила Александра, приподнимаясь на локтях. Все врачи, опекавшие её, запретили пока подниматься, велев даже естественные нужды справлять в постели. Она была слишком слаба, чтобы спорить, да и не чувствовала в себе силы, чтобы подниматься.

— Так голодна её высочество, — вздохнула Марфа. — Долго мы кормилицу-то ждать будем? Может быть, коровье молочко дать?

— Нет, — Александра села на кровати, подложив себе под спину пару подушек. Её грудь болела, туго перевязанная бинтами, чтобы молоко перестало выделяться. Знатные дамы не кормят своих детей сами, вот только был ли у неё сейчас выбор? Решительно взяв со столика ножницы, Александра сняла бинты и провела рукой по нывшей груди. — Дай мне дочь, я сама её выкормлю.

— Что? — Марфа уставилась на неё так, словно призрака увидела. — Но как же так, ваше высочество, разве можно самой-то?

— Марфа, дай мне дочь, — тоном, не терпящим возражений, повторила Александра и нетерпеливо протянула руки. — Она хочет есть, а Боделок вскользь упомянул, что коровье молоко не слишком полезно таким маленьким детям. Я правда не поняла, что он имел в виду, но рисковать не буду.

— Но, ваше высочество, Александра Павловна, мы же не сможем остановить молоко, когда кормилица найдётся, — продолжала причитать Марфа. — Грудь разбухнет, и жар начнётся…

— Дай мне дочь, живо! — прикрикнула на служанку Александра.

Та протянула ей вопящий маленький свёрток, и эрцгерцогиня подивилась, насколько этот свёрток был лёгким. Её снова захлестнула паника, но девочка хотела есть, поэтому она отбросила посторонние мысли, поднеся дитя к груди. Она видела, как кормилицы кормят её младших братьев и сестёр, к счастью, у её матери было достаточно детей, чтобы Александра хоть немного представляла себе, что ей нужно делать.

Ребёнок обхватил губами сосок и затих, а комната погрузилась в такую непривычную тишину, что Марфа даже перекрестилась.

Но, как оказалось, наступившая тишина встревожила не только набожную служанку. Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге застыл Боделок, с изумлением глядя на эрцгерцогиню.

— Ваше высочество, что вы делаете? — воскликнул акушер и сделал шаг в комнату, потому что его туда втолкнули.

Вслед за Боделоком в спальню Александры Павловны ввалился Северюгин, а после Загородский и Дейч. Последним зашёл Талейран, стараясь сохранять достоинство. Александра качнула головой, и её длинные волосы закрыли её обнажённую грудь и ребёнка от нескромных взглядов.

— Я кормлю свою дочь, — холодно ответила она. — И попрошу всех выйти из моей спальни, господа, вы нарушаете своим присутствием все существующие правила приличия.

— Ваше высочество, но это вы… — начал что-то говорить Талейран, но эрцгерцогиня одним взглядом предложила ему убраться.

— Павел Владимирович, задержитесь, — попросила Александра, когда все остальные вышли из комнаты. Дверь осталась открыта, и Александра не сомневалась, что их сейчас очень старательно подслушивают. Усмехнувшись, она заговорила по-русски. — Когда мы уезжаем?

— Наши прославленные доктора дали вам две недели, чтобы поправиться и выдержать дорогу, ваше высочество, — тихо ответил Северюгин, также по-русски, вслушиваясь в родную речь, и с удивлением услышав, что говорит Александра Павловна с лёгким акцентом. Ну что же, при дворе её брата ей придётся усовершенствовать свой русский. Сам император тоже, поговаривают, с акцентом говорил, но ничего, сейчас уже избавился от него, как и подобает Российскому императору.

— Я хочу выехать как можно скорее, — прервала его размышления Александра. — Я хочу побыстрее оказаться в местах, где можно крестить Анну.

— Вы решили назвать дочь Анной? — улыбнулся Северюгин, старательно отводя взгляд от эрцгерцогини.

— Да, мне почему-то так захотелось, и понравилась мысль, что я могу наконец-то сама принять важные для меня решения, например, дать имя дочери, не смотря на чужое мнение, — ответила она и протянула уснувшего ребёнка Марфе.

— Вам нужно молоко, оставшееся, из груди убрать, ваше высочество, чтобы не распухла она и не загноилась, — вздохнула служанка. — Я покажу, как это делается, — и она бросила недовольный взгляд на Северюгина.

Павел слегка покраснел, поклонился и вышел из спальни Александры Павловны, прикрыв дверь. В коридоре его встретил Талейран с кислой миной на лице.

— Что вам сказала её высочество? — спросил он довольно резко.

— Она хочет выезжать как можно быстрее, — ответил ровно Северюгин, глядя на всесильного министра. — Вы очень помогли её высочеству, и она ценит это, но, господин Талейран, вы можете отправляться обратно в Париж.

— С вашего позволения, я буду сопровождать её высочество до Москвы, — немного подумав, ответил Талейран. — Чтобы подставить ей дружеское плечо при такой потребности. Мне нужно вернуть Бодевика в Париж, и я не уверен, что его величество Александр не найдёт слов, чтобы уговорить его остаться. А его величество Наполеон мне этого никогда не простит.

— Конечно, я так и предположил, — Северюгин сладко улыбнулся, раскланялся со старым лисом и быстро направился в свою комнату. Необходимость искать кормилицу отпала сама собой, значит, нужно готовиться к отъезду. И прежде всего послать курьера с письмом Строганову. Нужно доложить, что Александра Павловна разрешилась от бремени и что приедут они в Москву не одни, а в очень интересной компании.

— Ну вот мы и в Тифлисе, — воскликнул Толстой, выглядывая в окно. — Посмотрите, Андрей Васильевич, какая живописная дикость!

Глинский метнул на него быстрый взгляд и принялся рассматривать места, мимо которых они проезжали. Он не мог понять, что чувствует, глядя на открывшиеся перед ним виды. Всё здесь было слишком чужеродным, слишком не похожим на Петербург.

Глядя на хаотическое нагромождение построек на склонах гор, Глинский прислушался к ощущениям, вызываемым у него открывшейся картиной. После стройных проспектов Петербурга этот беспорядок казался живописным, но слишком непривычным. Древняя крепость Нарикала возвышалась невдалеке, словно огромный каменный орёл, вцепившийся когтями в скалистый склон Сололакского хребта. Древние башни, почерневшие от времени, взирали на долину тысячелетними глазами, помня и персов, и арабов, и турок. Под их сенью теснились кварталы, спускавшиеся к реке террасами, образуя у подножья подобие огромного муравейника, где кипела непонятная жизнь.

Они въехали в Авлабар — армянский квартал, где над узкими улочками нависали резные балконы, а по узким улочкам сновало много людей в странных нарядах. Здесь пахло пряностями и свежеиспеченным лавашем, а золотые купола церкви Сурб Геворг сияли в лучах закатного солнца.

— Как непривычно, — поёжился Глинский.

— Ну, не переживайте, Андрей Васильевич, нам здесь не жить, а как вернёмся в Петербург, будет о чём рассказать в салонах. Дамы обожают рассказы о таких вот диковинных местах, — Толстой улыбнулся, глядя, не отрываясь, в окно. Он видел здесь не только экзотику с восточным колоритом, но и что-то ещё, о чём пока не сообщил своему спутнику.

Карета спустилась к Куре и въехала на кажущийся таким непрочным мост. Глинский от неожиданности вцепился в ручку, стараясь унять пустившееся вскачь сердце: ему на мгновение показалось, что мост сломался, и карета рухнула вниз, прямо в бурные воды горной реки.

— Надо бы мост здесь каменный заложить, — пробормотал Глинский, покачав головой. — Неужели Константин Павлович не видит, в каком катастрофическом положении находится этот так называемый мост?

— Константин Павлович славится своей непредсказуемостью и любовью к совершенно странным вещам, — задумчиво ответил Толстой. — Но мост действительно ужасен.

— Куда мы едем, Пётр Алексеевич? — спросил Глинский, снова поворачиваясь к окну.

— Сначала нанесём визит моему хорошему другу, лорду Уикему. Собственно, это он меня пригласил посетить этот удивительный город, — после секундного замешательства ответил Толстой и пристально посмотрел Глинскому в глаза. — Андрей Васильевич, что вы думаете о том, чтобы нанести вместе с нами визит её величеству Мариам Георгиевне?

— Разве это уместно? — Глинский нахмурился. — Я бы ещё понял, если бы мы направились прямиком к его высочеству Константину Павловичу, но бывшая царица? — он подчеркнул слово «бывшая», когда задавал вопрос.

— Разумеется, уместно, разве это плохо — нанести визит вежливости и выразить сочувствие женщине, хоть и бывшей, но царице? — Толстой снова улыбнулся. — Не вижу здесь ничего зазорного. Тем более что лорд Уикем запланировал этот визит ещё в то время, когда мы только подъехали к Дарьяльскому ущелью.

Глинский сдержанно кивнул, соглашаясь с доводами, и снова начал смотреть в окно. Вообще, на протяжении всего пути Андрей пытался сдерживаться, чтобы ничем себя не выдать, хотя чаще всего ему хотелось схватить Толстого за грудки и трясти до тех пор, пока тот не расскажет всё до последнего слова. Но работа на Службу Безопасности приучила его, прежде всего, к терпению, и он старался не подвести доверие, оказанное ему Макаровым.

То, что здесь, на Кавказе, замышляется крупный заговор с участием англичан, Глинский уже понял по дороге сюда, но детали Толстой не раскрывал. Андрей думал, что дело в Великом князе Константине, что его хотят привлечь в качестве лидера заговора против брата, пообещав корону. Собственно, так и Макаров думал, и Овчинников — заместитель Александра Семёновича, о чём и говорил Глинскому, давая тому последние наставления перед поездкой. Но дело оказалось гораздо сложнее и непредсказуемее, чем они предполагали, и теперь нужно было проявить максимум терпения, чтобы всё выяснить до конца, потому что Глинский уже сомневался в том, что Толстой тоже владеет всей информацией.

Узкие кривые улочки Кала — одного из старейших кварталов Тифлиса, по которым ехала карета, перетекли в довольно широкую дорогу, уходящую вверх к виднеющемуся царскому дворцу, над которым развевался флаг Российской империи. Не доезжая до дворца, карета свернула и остановилась перед роскошным домом, явно принадлежащим одному из князей.

— Полагаю, мы на месте, — Толстой выглянул в окно, после чего посмотрел на Глинского. — А вот и Чарльз встречает нас.

Дверь кареты открылась, и Глинский увидел встречающего их англичанина.

— Прошу, мой друг, — лорд Уикем широко улыбнулся и шагнул вперёд. — Наши планы слегка поменялись, — добавил он тихо, покосившись на вышедшего из кареты вслед за Толстым Глинского. — Сначала мы пообедаем, вы немного отдохнёте после долгой дороги, а потом мы посетим прежде всего прекрасный дворец «Сачино», чтобы засвидетельствовать своё почтение вдовствующей царице Дареджан. А уже после навестим царицу Мариам.

Глинский вздрогнул, услышав, что сказал Уикем. Прежде чем поехать сюда, Андрей подготовился, во всяком случае, он прекрасно знал, что эти две царицы ненавидят друг друга. Они не смогли найти общий язык даже на почве неприязни к Российской империи. Зачем англичанину встречаться с обеими? Чего они хотят добиться? Чтобы заполыхал Кавказ? Но какая в этом случае роль отводится Великому князю Константину? От этих вопросов у Глинского разболелась голова, но он посмотрел на Уикема и твёрдо ответил, когда тот спросил, поедет ли он с ними или предпочтёт отдыхать:

— Конечно, поеду. Ещё в Петербурге мне посоветовали посмотреть на прекрасные виды дворца «Сачино», и я не упущу возможности поздороваться с вдовствующей царицей.

Скворцов поднял взгляд на открывшуюся дверь и встал, приветствуя посетительницу.

— Дарья Ивановна, — обратился он немного удивлённо к подошедшей женщине, — вам назначено? Почему-то я пропустил ваше имя на аудиенцию к его величеству. — Он начал лихорадочно перебирать лежащие на столе бумаги, соображая, как мог так опростоволоситься. Дарья никогда не приходила в приёмную просто так, только в назначенное время, и Илья не мог представить себе, что сейчас что-то изменилось.

— Его величество не назначал мне аудиенцию, — покачала головой Дарья и положила руку на запястье Скворцова, призывая его прекратить возиться с бумагами и посмотреть на неё. — Я пришла, чтобы попрощаться с вами, Илья Афанасьевич.

— Что? — недоумение в его взгляде усилилось, когда он поднял глаза на Дарью. — Почему вы должны со мной прощаться?

Они практически не встречались наедине с того злосчастного Новогоднего бала, когда он дрался из-за неё на дуэли. Но виделись они достаточно часто, чтобы Илья понял для себя одну немаловажную вещь — эта женщина ему небезразлична. И вот теперь она пришла с ним проститься. По правде говоря, Скворцов видел этому только одно разумное объяснение, и он не преминул его озвучить:

— Вы выходите замуж, Дарья Ивановна?

— Что? — вот теперь пришла её пора удивляться. — Нет, с чего вы это взяли? Просто её величество презентовала мне дом в качестве награды за мои труды. Этот совершенно прелестный дом, и в последнее время я там пропадала, чтобы всё обустроить по своему вкусу. Нужно было ещё прислугу нанять вместо этой глупой мерзавки, — она сердито нахмурилась и покачала головой. Простить Марфу она так и не смогла, и даже ни разу не пришла навестить её, пока та сидела в тюрьме Службы Безопасности.

— Вот как, — Илья улыбнулся. — Я рад за вас. Так вы просто уезжаете из дворца, я правильно понял?

— Ну конечно, — Дарья всплеснула руками. — Хватит уже пользоваться гостеприимством их величеств, пора и честь знать.

— А у вас карета есть, чтобы сегодня куда-то ехать? — спросил Илья, и она снова нахмурилась, а потом медленно покачала головой. — Я так и думал. Если вы немного подождёте, то я вас увезу. Могу предложить вам кофе, или чай, — и он махнул на кресла для посетителей, между которыми стоял маленький столик. — Должен же я узнать, где вы живёте, чтобы начать надоедать вам визитами.

— Да, я с радостью приму вашу помощь, и, Илья Афанасьевич, уже довольно поздно, а если мы задержимся здесь ещё немного, то время к ужину подойдёт… — она замолчала, а потом решительно сжала кулачки и добавила: — Вы можете поужинать у меня. Моя новая кухарка обещала приготовить что-то очень вкусное.

Он не ответил, только довольно долго смотрел на неё, а потом медленно кивнул и направился к двери, чтобы отдать распоряжение о чае. А ещё он надеялся, что она попросит его отпустить карету и не морозить кучера понапрасну, потому что он сегодня в Коломенское не вернётся.

— Что вы скажете, Александр Семёнович? — обратился я к Макарову, после того, как они со Строгановым раскланялись и заняли свои места напротив меня. — Удалось что-нибудь выяснить у тех дураков, которые в парке хотели меня Скворцова лишить?

— Отпираются, сволочи, — поморщился Макаров. — Но я на них сильно не давлю, как вы и приказывали. Более того, сегодня утром их отпустили, и они явились в свой полк. Поговаривают, что явились как настоящие герои: грудь колесом, только что хвосты не распушили, петухи неощипанные. Всем сослуживцам сейчас рассказывают, что службу мою бояться нечего, что совсем беззубые мы, как те щенки.

— Ну, это же хорошо, зато именно эти господа перестанут вас воспринимать всерьёз и в итоге наделают много ошибок, — ответил ему внимательно слушавший Строганов. — Чего они хотели своей безобразной выходкой добиться, я так и не понял.

— Так его величество уже сказал, — Макаров посмотрел на него, не скрывая возмущения. — Хотели лишить Скворцова, чтобы Александр Павлович снова приблизил к себе Сперанского.

— А что не так со Сперанским? — удивлённо приподнял брови Строганов.

— Всё с ним в порядке, — сказал я, саркастически улыбаясь. — Но господа заговорщики уверены в том, что Михаил Михайлович находится сейчас в самой большой опале из существующих. И в Петербург отправлен с глаз долой не делом заниматься, а груши околачивать. Что-то ещё по этим господам имеется?

— Князь Барятинский прислал прошение на имя Аракчеева с просьбой почти всех прибывших офицеров определить в полк, командиром которого он назначен на предстоящих учениях, — ответил Макаров. — Алексей Андреевич пока в раздумьях, он-то не в курсе, что все офицеры из списка присутствуют в списке членов офицерского кружка, переданном мне Глинским.

— А вы откуда это знаете, Александр Семёнович? — снова задал вопрос Строганов, посмотрев на него с подозрением. Правильно, Паша, нечего расслабляться, лучше узнай, кто в твоём ведомстве стучит Макарову. Ни за что не поверю, что нет у тебя такого вот дятла.

— Так, Алексей Андреевич за советом подошёл к Ростопчину Фёдору Васильевичу, а рядом я как раз стоял, наслаждаясь чтением стихов княгиней Черкасской у неё в салоне. Вот он и начал с нами обоими советоваться. За что получил порицание от хозяйки, между прочим, — ответил Макаров, вытащив из своей папки лист. — Вот, кстати, этот список.

Я взял лист, пробежался по нему взглядом и отложил в сторону. Незачем именно сейчас голову забивать всеми этими именами. Вместо этого я встал и подошёл к окну. Наступающая весна уже начала чувствоваться, и на ярком солнце снег на крышах начал таять, образуя сосульки.

— Надо отдать распоряжение Ростопчину, чтобы обязал жителей сбить с высоких домов сосульки, а то упадёт одна такая кому-нибудь на голову и поминай как звали. Да штраф за неисполнение сразу ввести, — задумчиво проговорил я, глядя, как Николай с Сашей Раевским играют в снежки, а Новиков старается сделать их забаву не слишком травмаопасной. — И если у Фёдора Васильевича всё получится, то распространить в других городах. Дома в два этажа и выше очень редко принадлежат бедным людям, так что на штрафах можно не мелочиться.

— Интересная идея, — через небольшую паузу заметил Макаров. — Но что мне посоветовать Алексею Андреевичу?

— Да пускай уважит просьбу князя, так пекущегося о своих приятелях, — я снова повернулся к своим собеседникам. — И нам будет проще, не надо будет этих, хм, господ офицеров вылавливать по разным полкам. Паша, есть новости от Северюгина?

— Они с её высочеством застряли в Кракове. А ещё с ними находится постоянно Талейран, и Северюгин думает, что он захочет сопровождать её высочество до Москвы. Разумеется, для того чтобы составить дружескую компанию и убедиться, что у её высочества всё хорошо.

— Ну, разумеется, как же иначе, — я усмехнулся. — Что с Англией? Есть сведения, кого назначили премьер-министром?

— Да, я, собственно, с этого хотел начать сегодняшний доклад, но Александр Семёнович меня немного опередил, — ответил Строганов, напрочь проигнорировав тот факт, что я первый задал Макарову вопрос. — Возглавит правительство Уильям Кавендиш-Бентинк, 3-й герцог Портлендский. Тот самый, который уже возглавлял его во время войны с американскими колониями.

— Вот как, — я подошёл к столу и задумчиво покрутил список заговорщиков. — Принц-регент готовится к войне? Зачем ему в противном случае допускать до власти своего вечного противника?

— У меня пока нет необходимой информации. Я знаю только, что его высочество принц-регент отправил в Тифлис лорда Уикема с непонятной целью, — развёл руками Строганов.

— Цель-то как раз понятна, Константин, — я снова крутанул список. — Моя проблема заключается в том, что у меня слишком много братьев, то есть, меня легко можно заменить. Да и сёстры могут на роль императриц сгодиться. Подложить свинью лорду Уикему и отозвать Константина в Москву? — спросил я вслух, но не ждал ответа. Вряд ли Макаров со Строгановым могли что-то хорошее мне посоветовать. Эту мысль необходимо было всем нам тщательно обдумать и взвесить все за и против.

— Думаю, Глинский должен в скором времени прислать послание, — осторожно сказал Макаров. — По моим расчётам, они с Толстым уже должны были доехать до Тифлиса. Думаю, Андрей упомянет лорда Уикема и тогда уже на основании достоверной информации вы и примете решение, ваше величество.

— Я так и сделаю, — ответил я, оставляя в покое бумажку и садясь в кресло. Всё-таки англичане верны себе: времена меняются, а их методы и средства — нет.

— Лорд Хауксбери сохранил за собой пост министра внутренних дел, — добавил Строганов. — Он сумел установить связь между отравленным Питтом и неким Шульмейстером…

— А не этот ли Шульмейстер является агентом Наполеона, весьма ловко проворачивающий свои делишки по всей Европе? — встрепенулся Макаров.

— Являлся агентом, Александр Семёнович, — поправил его Строганов. — Его не так давно убили в Вене. Закололи грабители прямо посреди улицы, представляете?

— Какой кошмар, — протянул я. — И это в благополучной Вене на улицах творится такая дикость? Хорошо, что Александра приняла решение покинуть эту варварскую страну, — добавил я, не скрывая ерничества. Чем этот Шульмейстер был знаменит?

— В основном подкупами. У него получалось весьма виртуозно подкупать нужных Наполеону людей, включая высших офицеров в армиях противников корсиканца, — ответил Макаров с явным удовольствием. — Получается, что именно он сумел подкупить повара, отравившего Питта. Но так нелепо погибнуть, — он покачал головой. — Вот что значит судьба.

— А почему мы этим не занимаемся, Александр Семёнович? Я имею в виду подкуп нужных нам лиц? — спросил я, разглядывая Макарова. — Уже абсолютно все вокруг нас сумели доказать, что продаются все. Даже такие кажущиеся принципиальными люди, как Пален. Нужно будет выделить в вашем финансировании специальный фонд для неких милых подарков нашим будущим лучшим друзьям. И не говорите мне, что мы этого не делали, потому что у нас своего Шульмейстера нет. Ни за что не поверю, что земля русская оскудела на различные таланты, даже такие сомнительные. Кстати, зачем французы всё-таки отравили Питта? — спросил я на этот раз у Строганова.

— Англичане не хотели отдавать Мальту, Франции, хотя по договору обязаны были это сделать, — ответил Павел, практически не задумываясь.

— А вот сейчас герцог Портлендский им её отдаст, так что ли? — я скептически хмыкнул. — Нет, Паша, здесь что-то другое. Знать бы ещё что именно. Кстати, англичане как-то связаны с Барятинским, или это всё-таки два разных заговора?

— По всему выходит, что два, — Макаров захлопнул папку. — Наши придурки сами решились в заговорщиков поиграться.

— И я даже не знаю, хорошо это или плохо, — покачав головой, я поднялся из кресла. — Пожалуй, хватит на сегодня.

Макаров со Строгановым намёк поняли и быстро вымелись из кабинета. Я же ещё раз посмотрел на список. Идиоты! И что мне с ними делать? Ладно, дождёмся их действий, чтобы точно знать, что же они замышляют, а там уж суд вынесет решение. Но одно я знаю точно, больше никаких поблажек никому не будет. Хватит, поиграли в либерализм и будет.

С этими мыслями я вышел из кабинета. Обещал Лизе сегодняшний вечер провести с ней целиком и полностью, и намерен был сдержать своё обещание.